Они сидели напротив друг друга. Женщина и мужчина: всегда одно и тоже, все прочие условные свойства ни в счет, только это.

Мужчина вполне свободно чувствовал себя в большом офисном кресле, отклонившись на его спинку, чуть покачивался в нем, более по привычке, чем с намерением показать свое превосходство в отношении женщины. Хотя женщина и не обратила бы на это внимание, что уже говорить о последующем анализе увиденного – она была полностью поглощена своими мыслями. Мало он, психиатр Михаил Ефимович Кац, видел таких женщин: несчастных и растерянных родственниц пациентов?

Эта была другая, по ощущениям, по всему, он был приятно заинтригован.

– Я здесь не практикую. Ну, то есть, меня здесь быть не должно: моя коллега вызвала меня на консультацию, и потом… – Михаил Ефимыч начал мягким вкрадчивым голосом: такой вот он весь готовый к пониманию, равно как и к увеличению суммы своего чека, но вовремя вспомнил, что эта больница бесплатная и у него нет заготовленного алгоритма для таких случаев.

Женщина сидела на стуле и смотрела на стену за его спиной, бог знает когда и сколько раз, крашенную масляной краской, на которую потом наклеили дешевые бумажные обои, не дойдя значительное расстояние до линии лепнины у самого потолка. Эх… Смотрела на два календаря, висящие на гвоздиках: первый с фотографией Одигитрии, красивой беленькой и будто зефирной церквушки, второй с двумя оленями на фоне леса, хотя… она прищурилась даже – это рисунок, не фото, но очень реалистичный.

Михаил Ефимыч проследил за ее взглядом и тоже обернулся назад, у него это вышло неловко: в месте под галстуком с золотой булавкой оттопырилась планка светлой сорочки, из- под нее стала видна его волосатая, с рельефными мышцами грудь. Женщина ткнулась в нее глазами и тут же перевела взгляд на его раннюю лысину: на вид Михаилу Ефимычу было не больше 34–35 лет.

– Да! Природу не обманешь! – он перехватил взгляд Евы, смущенно хихикнул, автоматически пригладил волосы, притворно покашляв в кулак, чувствуя себя до крайности дураком. Какая необыкновенная женщина. Она и слова ему не сказала еще, а он уже оправдывается перед ней, черт побери! Он сдвинул брови и решительно произнес: «И так!» И только после этого он опять взглянул на женщину. Он не спросил ее имени, как начать разговор? Неожиданно, она сама пришла ему на помощь.

– Михаил Ефимыч, я – Ева.

Она замолчала, не зная надо ли продолжать, или стоит дождаться каких-нибудь слов от него. Потом она судорожно вдохнула, взмахнув при этом изящно кистью, словно этот жест помогал ей набрать воздух, замерла на секунду, и протянула руку Михаилу Ефимычу.

Он тотчас взял ее, еще поразился ее невесомости, и к своему удивлению потянулся поцеловать, но вовремя остановился, и прилагая как можно меньше силы.

– Кгхм! – Михаил Ефимыч, смотрел в упор на Еву, отринув приличия: у него приоткрылся рот, закрылся, глаза моргнули, стало видно, что ресницы у основания желто – рыжеватые, это при черных-то бровях, а слова все никак не выходили от него: «Гкхм!»