Был прав Творец, навек определив

Границы тьмы и горизонты света…

I

Мысли имеют обыкновение куда-то исчезать как раз тогда, когда сознание человека переходит тоненькую, незаметную грань между сном и реальностью. И сейчас именно это происходило со мной. Я еще не спала, но уже не могла ни о чем думать.

Кот дремал где-то возле моих ног. Он был теплым и полосатым, как мягкий тоненький плед, которым я укрывалась.

Первая июньская ночь почему-то всегда навевает мне грустные мысли о быстротечности жизни, о неотвратимости течения времени.

Ведь ночь всегда наступает раньше, чем день. Наверное, за это я ее и люблю.

Итак, я засыпала.

В комнате тихо играло радио. Наверное, на моих нервах. В последнее время у меня вообще с ними были некоторые проблемы. Но тогда это было не главным. Главным было то, что я называю «сон и еще немножко сон».

II

Как я уже говорила, кот мирно посапывал на кровати, прикрыв розовый влажный нос лапой, в углу тихонько звучала какая-то знакомая мелодия, а часы спокойно отбивали 55-ю минуту третьего.

И тут начало происходить то, что, возможно, у кого-то вызовет недоверчивую улыбку или даже усмешку, но лично мне в ту минуту было не до смеха.

Дверь негромко проскрипела, и в комнату буквально вплыл некто. Я, понятное дело, тут же вскочила с кровати, взвизгнула, как полагается, и схватила стул, оказавшийся рядом со мной.

Разумеется, все вышеописанное происходило в полной темноте. Эта темнота, видимо, совсем не понравилась вошедшему. Он незамедлительно нашел на стене выключатель и щелкнул им.

– Да будет свет! – торжествующе произнес он, а радио огласило окрестности «Тореадором».

– Классику слушаете? – осведомился мой ночной гость – молодой, надо сказать, симпатичный или даже красивый человек лет двадцати шести.

Игнорируя вопрос нежданного визитера, я стала искать глазами мобильный, который должен был валяться где-то на столе.

– Я вижу, вы немного удивлены моему визиту, – с невозмутимым видом сообщил взломщик (а я была уверена, что замок мой он взломал!). – Я с вашим братом работаю. Он меня просил вам кое-что передать и сказал, что предупредит вас.

Я смотрела на него совершенно безумными глазами.

Представьте мое состояние, когда ночью ко мне в квартиру вламывается парень нехилого телосложения, с какой-то непонятной сумкой и заявляет, что работает с моим братом! Ну и что, что он работает с моим братом? Почему ночью?

Тем более что у меня нет никакого брата!

– Вы что, меня боитесь? – совсем уже обидевшись, спросил «вор».

– А как его зовут? – зачем-то спросила я, сама не очень понимая, о ком спрашиваю.

– Кого? – не понял гость.

– Брата, – ляпнула я.

– Вашего? – удивленно прошептал он.

– Нет, – я помотала головой.

– Моего?! – с еще большим изумлением простонал незнакомец.– Виктор.

Тут я пришла в себя – испустила совершенно дикий, пронзительный крик, швырнула стул в пришельца, тот пригнулся, как-то нелепо дернулся в сторону, но все же не сумел увернуться, что-то выкрикнул, но я была уже далеко.

Я бежала вверх по лестнице – на седьмом этаже жила моя подруга Аня. И я рассчитывала на ее помощь – в первую очередь мне нужно было переодеться, так как на мне была только длинная белая футболка с номером 12 и фамилией какого-то футболиста.

III

Каков же был мой ужас, когда я, прождав больше десяти минут около Анькиной двери и позвонив в оную раз 20, ничего не дождалась.

«Obsession», – простучало радио в комнате, когда я вернулась в свою квартиру. Дверь в комнату, где недавно разразилась битва с неизвестным, была зловеще приоткрыта. Но самое ужасное было то, что в щель все же был виден он. А точнее, его рука. Безжизненно лежащая рука.

Я почувствовала, что сейчас упаду в обморок, ибо ноги мои предательски начали подгибаться, а перед глазами поплыла какая-то мерзкая пелена. «Я его убила», – эта мысль быстро привела меня в себя, и я бросилась в комнату.

Действительно, человек неподвижно лежал на полу лицом вверх, а лоб его был рассечен. Видимо, падая, он ударился об угол моего нового стеклянного стола и рассек лоб.

IV

Я до сих пор продолжаю удивляться самой себе, но первым делом я бросилась не к человеку, чтобы проверить, жив он или нет, а к его сумке, чтобы проверить, нет ли там оружия, взрывчатки, отрубленных голов и тому подобной мерзости.

Нет, ничего подобного в сумке не оказалось, и я, совершив над собой нечеловеческое усилие, стала проверять пульс моего ночного гостя. Пульс обнаружился, и я поплелась к домашнему телефону, дабы набрать, наконец, заветные цифры.

Однако, набрав эти самые цифры, я поняла, что сделала это совершенно напрасно, ибо телефон мой вчера еще отключили с целью менять номер. Мобильника почему-то нигде не было.

Ужас сковал мой разум. Я потащилась в ванную, взяла полотенце, смочила его холодной водой и направилась к жертве.

Положив полотенце ей на лоб, я забилась в угол и впала в какой-то коматозный ступор. Я понимала, что этот человек изменит мою жизнь. Изменит так, что трудно будет представить, как я вообще могла жить так, как жила.

И мне стало страшно. Я как сквозь пелену смотрела на него – красивые тонкие брови, правильный прямой нос, изысканный изгиб губ, темные, почти черные волосы. С такими чертами он просто не мог быть вором или грабителем. Он – человек из высшего общества, богема. Он одевается в дорогих бутиках и каждый месяц летает на выставки в Париж. А может, и вообще живет там. Словом – он человек из . другого мира

Так – стоп. Я даже рассмеялась своим нелепым мыслям.

Если он такой, каким я сейчас его представила, то что же он делает в моей квартире, на ковре, в три часа ночи???

V

Я включила чайник и достала из навесного шкафчика две чашки.

Игорь с некоторой опаской посматривал то на меня, то на большой кухонный нож, который я достала минуту назад, чтобы отрезать колбасы и сделать бутерброды.

Видать, напугала я беднягу!

Брат у меня, как выяснилось, был. И причем не обычный, а двоюродный.

Про него я, как полагается, благополучно забыла. Ведь общались мы с ним ровно один раз в год, а именно – первого января и посредством телефонной связи. И лишь изредка я наведывалась к нему в гости.

Кольке (так зовут моего брата), как оказалось, в голову ударило пригласить меня на какую-то конференцию, то ли презентацию его, Колькиной, книги на тему кельтской культуры.

Я, хоть и не работала по специальности, имела кое-какое представление об этих самых кельтах, ибо два года назад получила диплом этнолога-кельтолога.

И вот мой братец, хоть и не имел такого диплома, обладая громаднейшим воображением и не менее выдающимися связями во всех возможных и невозможных областях, состряпал какую-то книгу (неизвестно, с какой целью) и жаждет, чтобы я была его официальным уполномоченным представителем на этой презентации.

Все это я узнала от Игоря после того, как он пришел в себя.

Выяснилось одно неизвестное звено во всей этой дурацкой истории. Оставалось еще три:

– Почему Колька не мог поступить по-человечески и просто позвонить мне?

– Как Игорь попал в мою квартиру и почему в такое время?

– Что вообще происходит в этом и без того сумасшедшем мире?

Третий вопрос я решила оставить до лучших времен и задала Игорю только первые два.

Игорь вздохнул, причем по этому вздоху было понятно, что он явно жалел о том, что ввязался в эту историю, и ответил:

– Ник дал мне вот эти ключи и сказал, что я могу прийти к вам в любое время дня и ночи, поскольку вы работаете дома и ложитесь очень поздно. Вы ведь веб-дизайнер?

С этими словами он протянул мне связку ключей. Я вспомнила, что, когда месяцев шесть назад была у Кольки в гостях, потеряла свои ключи. Вернее, я думала, что потеряла, а оказывается, Колька их нашел и вручил этому странному субъекту.

– И еще он сказал, что я могу переночевать у вас, – продолжал Игорь, а я удивлялась все сильнее.

– Интересно, за кого меня принимает мой брат? – несколько раздраженно воскликнула я.

Игорь как-то странно хмыкнул. Мне это вовсе не понравилось.

Колька, конечно, всегда был приколистом и мог сморозить какую-нибудь глупость насчет кого угодно. Но в данном случае было непонятно – зачем?

– А я же только что из аэропорта. Мы с Ником летали в Вену. В Москве я никого не знаю…

– А гостиниц, конечно, не существует, – резко возразила я. «Что он плетет?!». – Тем более, как я вижу, вы далеко не нищий!

Я бросила взгляд на его дорогие брендовые часы.

– И, кстати, у Коли вы тоже не могли остановиться?

Игорь как-то смешался.

– Понимаете… Он же недавно женился…

Я вытаращила глаза. «Он уже и жениться успел!»

– Ну и семейка у вас! – воскликнул Игорь, заметив мое изумление.

Я улыбнулась. Игорь продолжал:

– У него, вы знаете, однокомнатная квартира. А завтра презентация. Он сказал, что нам просто необходим консультант в этой области… а заодно я могу переночевать в вашей квартире, – заключил он.

Я рассмеялась.

– А для того чтобы написать книгу о кельтах, не нужно быть специалистом? И вы, видимо, очень заинтересованы во мне, раз сами сюда явились? – я в упор посмотрела ему в глаза.

Опять что-то кольнуло в груди. По телу пробежал легкий холодок какого-то странного предчувствия.

– Кто вы такой, вообще? Вы спонсор Николая? Вы его рекламный агент?

– И да, и нет, – коротко ответил Игорь и посмотрел на часы. – Так, поспать мне уже не удастся. Через три часа мы должны быть на месте.

– Презентация назначена на 8 утра? – удивилась я.

Он как-то странно улыбнулся и встал из-за стола.

– Вы согласны?

Я удивилась этому вопросу.

– По-моему, здесь все решено за меня! – с досадой ответила я.

– Тогда едем.

VI

Домой я возвращалась с еще большим ощущением нереальности происходящего.

Удивительно, но Колькина книга действительно привлекла внимание многих специалистов и не только их. Журналисты, историки, бизнесмены, даже художники собрались сегодня в специально арендованном для презентации помещении. Я чувствовала, что мне явно чего-то недоговаривают, и не очень-то понимала, что происходит вокруг. Я отвечала на многочисленные вопросы многочисленных Колькиных гостей о сложности изучения кельтской истории, о направлениях кельтологии и даже о Колькином семейном положении, о котором, собственно говоря, я и сама узнала только сегодня.

Игорь выглядел очень экстравагантно в своем шикарном черном костюме с галстуком и с тонким изящным шрамом на лбу.

Причем я поразилась его изобретательности. На вполне логичные вопросы об этом самом шраме он отвечал следующее:

– У кельтов был такой обычай: когда они готовились к какому-нибудь очень важному делу – военному походу или жертвоприношению – делали надрез на лбу как символ успеха дела. Я тоже решил испробовать на себе этот обряд – скоро нам предстоит серьезная поездка – мы ведь едем в Ирландию.

Все восхищенно кивали головами и, немного полюбовавшись красным шрамом, расходились кто куда.

Несколько раз я ощущала на себе взгляд Игоря и, оборачиваясь, видела, что он действительно как-то странно смотрит на меня. Это тревожило меня, и наконец я не выдержала и подошла к Игорю.

– Все смотрят на вас, потому что у вас на лбу шрам, но у меня, слава Богу, его нет. Так в чем же дело?

Игорь приложил палец к губам и взглядом указал мне куда-то в сторону. Я обернулась и увидела, что в зал ввезли гигантский каменный блок вроде монолита, испещренный кельтским письмом.

Колька встал рядом с монолитом и начал искать кого-то глазами. По всей видимости, меня. Я подошла к монолиту и вопросительно посмотрела на Кольку.

– Элиза – лучший кельтолог в Москве, и она очень помогла мне в написании моей книги, – торжественно заговорил Николай.

Я была ошарашена. Во-первых, меня зовут вовсе не Элиза, а во-вторых, я ему не помогала!

– Этот монолит мы нашли в Испании и привезли в Москву с целью расшифровать надпись. Элиза, я думаю, может помочь нам в этом.

Все зааплодировали. Я со злостью посмотрела на брата. Он невозмутимо продолжал:

– Сегодняшнее собрание объявляю закрытым. О последующих вы все будете предупреждены заранее.

Когда все разошлись, я набросилась на Кольку.

– Ты что, с ума сошел?! Ты что здесь развязал? Какая я тебе Элиза? – кричала я. – И при чем здесь этот субъект, которого ты ко мне подослал?

– Тише, Оль, успокойся.

– Я не собираюсь участвовать в твоей очередной авантюре! – продолжала надрываться я.

Дело в том, что Николай, будучи по натуре своей человеком непостоянным, а по наклонности характера вообще авантюристом, чем только не успел заняться в свои неполные тридцать лет. В 18 он работал ночным разносчиком пиццы по офисам весьма сомнительных заведений и увлекался дружбой с не менее сомнительными девицами, к двадцати уже окончил курсы дизайнера-ювелира, а заодно и тренера по дайвингу, и укатил в Астрахань на рыбные промыслы. Вернулся он оттуда, а вернее, уже не оттуда, а из Тюмени, через 4 года в ранге бывшего студента третьего курса какого-то уральского университета и снова обосновался в Москве с намерением организовать курсы то ли стрип-танца, то ли тантрической йоги, а то ли еще чего-нибудь в этом роде… В общем, последние два года Николай работал редактором на каком-то кабельном телевидении, и вот теперь – это кельтское помешательство!

О том, как его угораздило взяться за перо, оставалось только догадываться.

– Я повторяю – я участвовать в этом не собираюсь! Мне хватило тогда истории с алмазами! У тебя есть великолепный представитель или начальник… не знаю, кем тебе этот Игорь приходится…

– Ты поосторожнее с Игорем. Он тебе что, не представился?

– Он мне не оказал такой чести, – съязвила я. – А кто он – новый король Испании?

– Нет, он один из самых богатых людей Франции и президент крупного издательского дома.

– Значит, спонсор. Твой, а не мой. Поэтому я могу говорить о нем все что угодно.

– И что же вам угодно обо мне говорить? – раздался за моей спиной голос Игоря.

VII

Я вошла в полутемную квартиру и, глубоко вздохнув, медленно прошла в комнату. Не включая свет, я опустилась в кресло и, прислонившись к спинке, закинула голову вверх.

По потолку бегали неровные тени – отражения того, что творилось за окном.

Мне было очень обидно.

Обидно оттого, что какой-то идиот разбудил меня в три часа ночи и чуть ли не до смерти напугал. Обидно за то, что меня обозвали какой-то Элизой и теперь нужно расшифровывать диковинную надпись на странном, не весть откуда взявшемся монолите.

Я снова шумно вздохнула и опустила голову.

Сквозь занавеску был виден серый теневой силуэт сидящего на подоконнике кота.

Я позавидовала ему. Ведь он может делать все, что ему заблагорассудится. Хочет – сидит на окне и смотрит в падающую на город хочет – свернется клубком у меня на кровати и превратится в мой старый полосатый плед. темноту,

А я не могу.

На сердце почему-то было очень тяжело.

Все мы не живем, а просто существуем в этом мире. Не чувствуем, а думаем. Живем одним разумом, даже если считаем, что это не так.

И этот Игорь. Эти глаза цвета стали. Пристальный взгляд.

Мне стало не по себе. «Что-то с ним так», – пронеслось в голове.

Что-то, наверное, должно произойти. Вы ждете чего-то? Я тоже. Но ничего не происходит.

Я устало поглядела на часы и поднялась с кресла.

IX

Две следующие недели я работала над Колькиным монолитом и постепенно смирилась со своей участью, втянувшись в работу.

Мне и самой стало интересно, какое послание оставили нам древние обитатели Европы.

Игоря я видела за все это время только два раза.

Однажды, когда я сидела у Кольки в офисе и листала справочник кельтолога, он зашел на пару минут, что-то коротко обсудил с Ником, как он называл моего брата (видимо, на европейский манер), пожелал мне удачи и, улыбнувшись своей странной грустной улыбкой, исчез.

Потом, дней десять спустя, мы столкнулись с ним в дверях здания, где была арендована комната для хранения и изучения монолита.

Игорь, казалось, был чем-то недоволен, или, сказать точнее, встревожен, и мы только обменялись рукопожатиями.

Что-то было в нем странное. Непривычное. Чужое.

Мне был непонятен этот человек. И он, наверное, это чувствовал.

А самым интересным и необычным оказалось то, что было зашифровано на древнем монолите.

«Что внизу, то и наверху. Свет и тьма едины. Все во всем», – гласила надпись, и эти слова странным образом не давали мне покоя.

Но, закончив работу над монолитом и расшифровав надпись, я снова была свободна. Моя работа веб-дизайнера не отнимала много времени и требовалась раза 2—3 в неделю.

Колька снова устроил конференцию. Причем явились все приглашенные в прошлый раз люди. Много говорили почему-то об окружающей среде, озоновых дырах и важности культурных связей народов.

Я поняла, что Колька замышляет стать экологом и, может быть, даже вступит в Green Peace.

ПЕРВОЕ ЧУДО

Я заказала себе чашку кофе и лимонное пирожное и принялась листать забытый кем-то на столике журнал.

– Разрешите, – услышала я чей-то знакомый голос и подняла глаза.

Игорь. Как он здесь оказался?

Тем временем Игорь усаживался за мой столик. Опять это странное чувство.

Я молчала. Он тоже ничего не говорил. Потом внимательно посмотрел на меня, вдруг сказал:

– Почему вы меня боитесь?

Я вздрогнула. Попыталась улыбнуться.

– С чего вы взяли?

– Я знаю это, – просто ответил Игорь. – Я почти чувствую ваш страх.

Он взял мою руку и вложил в свои ладони.

– Кто вы? – спросила я, глядя в его серебряные глаза.

– А кто вы? – он тоже не отрываясь смотрел на меня.

Я выхватила руку и встала из-за столика.

Он ничего не сказал. Не удерживал меня.

Я направилась к выходу, потом, поддавшись какому-то непонятному порыву, вернулась обратно.

– Садитесь, – спокойно сказал он и добавил, несколько помедлив: – Вы верите?

Я опустилась на стул.

– Во что?

– В чудеса, например? В Бога, в дьявола, в себя, наконец? – перечислял Игорь.

– При чем здесь вера? – не поняла я.

Игорь окинул взглядом кафе. Несколько мгновений помолчав, проговорил негромко и с какой-то досадой:

– Вы разучились верить – поэтому боитесь. Боитесь меня. Боитесь вообще всего этого огромного мира.

Я еле сдерживала недовольство. К горлу подкатил ком обиды.

– Зачем вы мне это говорите?

– Большинство людей не верят ни во что. Хотя и притворяются. Перед собой в том числе. Они не верят. И в этом их беда, – спокойно продолжал Игорь. – Не верят другим людям, не верят в свои силы, не верят в добро, не верят в приметы… – улыбнулся он.

– А вы во что верите? – с вызовом спросила я.

Игорь поднес к губам чашку кофе, отхлебнул немного и, бросив на меня короткий взгляд, сказал:

– Я верю в саму веру. И поэтому вижу, что чувствуют те, кто ни во что не верит.

Я покачала головой:

– А может, вы просто ненормальный?

– Не больше, чем вы.

Я снова встала и, не оглядываясь на этот раз, вышла из кафе.

Я почти ненавидела его, хотя он не сделал и даже не сказал мне ничего дурного.

Я остановилась посреди улицы и провела рукой по лбу. Мне было плохо. Не помню, как я добралась до дома, упав на постель, тут же заснула.

Всю ночь мне снились какие-то синие паутины и толпы людей, кричащих, что еретиков непременно нужно сжигать на кострах.

Проснулась я в холодном поту. Мне представилось, что снова наступили Средние века и кого-нибудь сегодня обязательно сожгут. Я долго сидела на кровати, стараясь прийти в себя. Потом пошла в душ, облилась несколько раз ледяной водой.

И тут я поняла, что ничего, ровным счетом ничего этого не было.

Не было Колькиного монолита. Не было кельтской надписи и художников на презентации. Не было вчерашнего разговора с Игорем.

И самого Игоря тоже не было.

Не было, потому что сегодня первое июня.

«Мне все это приснилось!.. Или показалось», – в ужасе подумала я.

Почему же я так хорошо помню все это?

Неужели я схожу с ума?

Я бросилась к шкафу, выдвинула ящик и, нервно порывшись в нем, достала небольшую картонную коробочку. В коробочке лежал подаренный мне когда-то отцом и привезенный им из его исследовательских экспедиций солярный ведический оберег. Я сняла его лет пять назад, когда поняла, что этот языческий талисман – лишь оболочка веры… которой у меня не было.

Я быстро надела цепочку с амулетом и отправилась на кухню делать кофе. Успокоенная тем, что теперь меня охраняет древний защитный символ, я выпила горький кофе, позвонила подруге, у которой вчера был день рождения, а я не пошла (хотелось побыть одной и подумать о чем-нибудь важном и вечном), потом набрала одного приятеля, который сам обещал позвонить мне еще позавчера.

Все было как обычно.

Мы договорились с ним встретиться в восемь вечера на «Серпуховской», а что потом – решится на месте.

Зачем я согласилась – сама не очень-то понимала. Олег никогда мне особо не нравился (за исключением, может быть, тех моментов, когда смеялся – весело, красиво, немного прищурив глаза и как-то лукаво наклоняя голову).

Я не знаю, нравилась ли ему я, но тем не менее согласилась. Мне просто надоело сидеть дома.

Я вышла из квартиры в пятнадцать минут восьмого и направилась к метро. Я шла, глотая пыльный воздух летнего города, и с каждым шагом к горлу все сильнее подступал ком.

Одинокой меня никто и никогда бы не назвал. У меня было множество друзей и подруг, приятелей и коллег по работе. У меня были любимые книги и серый пушистый кот.

Наоборот, я даже любила бывать одна. Любила думать о прошедшем дне, просто сидеть на полу или на кровати и слушать спокойную негромкую музыку.

Я любила безграничное, чужое, далекое звездное небо, любила тихий прохладный свет бледно-серебряной луны. Я вообще любила ночь. . И темноту

И все же к горлу подступил ком. Зачем я иду на встречу к Олегу?

Я завернула за угол и увидела знакомую серую коробку с буквой М – до входа в метро оставалось пройти не более пятидесяти шагов.

Мысли отчаянно носились в голове.

Мир – это одиночество. Одиночество звезд, глаз, одиночество любви. И я – в этом мире.

Как там говорилось в этой надписи на монолите? Все есть во всем?

И тут вдруг как-то неожиданно стемнело.

Я со смешанным ощущением тревоги и предчувствия чего-то странного взглянула на часы – 19.30. Рановато для сумерек в июне месяце.

А люди, идущие рядом, казалось, ничего замечали.

Они не заметили и того, как погасло небо, освещаемое за минуту до этого еще горячими лучами вечернего солнца, как упало на город странное темное марево, не заметили даже того, как сами они начали потихоньку растворяться в этом мареве… и исчезать, исчезать, проваливаться куда-то в синюю холодную бездну наваливающейся на город тьмы.

Скоро пропали и привычные звуки – шум проносящихся мимо автомобилей, голоса людей, шорох ветра.

Я медленно опустилась на землю и уселась, подвернув под себя ноги, ибо чувствовала, что если не сяду сама, то упаду.

Воздух вокруг постепенно наполнился какими-тоострыми звенящими и протяжными звуками – то ли завываниями каких-то далеких голосов, то ли свистом стремительно летящих в бездну моих мыслей и чувств… другими

ВТОРОЕ ЧУДО

Марево растаяло, и, подняв голову вверх, я увидела огромную, белую и какую-то страшную луну.

Я смотрела на небо и чувствовала, что что-то не так.

Наконец, я поняла, что не хватает звезд. Я уже устала пугаться и удивляться происходящему вокруг и просто подумала: «Как же луна есть, а звезд нет?»

– Элиза, – услышала я чей-то красивый спокойный голос.

Я обернулась. Рядом со мной стоял человек и протягивал мне руку.

Я оперлась на нее и поднялась с земли, чувствуя в ногах легкую дрожь.

– Я – Арндас, – представился незнакомец. и

Он был очень бледен. Быть может, только потому, что падал на него белесый прозрачный свет этой странной луны. Но бледность эта придавала его красивому лицу очень благородное, спокойное выражение, которое не портила даже тоненькая полоска белесого шрама, рассекающая его лоб.

Его серые, даже скорее серебряные глаза глядели на меня легко и печально.

На нем был длинный темно-синий, а может быть, и черный плащ (так обманчив был свет). Я машинально отметила про себя, что одет он по французской моде 17 века. Под плащом его даже поблескивал эфес шпаги.

– Элиза, вот и вы. Мы ждали вас, – тихо проговорил странный человек.

Я вздрогнула.

– Пойдемте, я провожу вас в дом, где вы пока будете жить.

Я взяла его под руку, и мы быстро пошли по каменистой дороге в темноту плохо освещенных улиц городка.

По дороге мой спутник рассказал мне много интересного.

– Знаете ли вы, что такое свет? – спрашивал Ариндас и тут же отвечал: – Пучок энергии – ни больше ни меньше. А темнота – это только отсутствие света. Оглянитесь по сторонам – вокруг вы не найдете ни одного источника света.

Я подняла голову к огромной луне, прекрасно освещавшей нам дорогу.

Он улыбнулся.

– Луна всего лишь отражает свет солнца, но сама его не излучает.

– Поэтому здесь нет звезд? Ведь их свет – настоящий, – поняла я.

Он кивнул. И продолжал рассказывать.

– Мы живем по ту сторону света – в его тени. То есть во тьме. Посмотрите – ваш мир (при этих словах он как-то осекся) всегда находится совсем рядом и существует параллельно с нашим, – он указал рукой на дорогу, и я заметила, что по ней движется множество неясных, обрывочных теней-силуэтов.

– Это люди спешат – кто в метро, кто домой. На той стороне, – пояснил Ариндас.

«А вы – не люди?» – хотела спросить я, но, подумав, что ответ может напугать меня, не спросила. Захочет – сам скажет.

Я хотела спросить что-то еще, однако тут выяснилось, что мы пришли. В темноте невозможно было как следует рассмотреть дом, в котором мне предстояло жить, как выразился Ариндас. Комната моя располагалась на втором этаже и была довольно просторна. Я вошла в комнату, Ариндас остался на пороге. пока

– Завтра наступает Время. Вам нужно хорошо выспаться. Я приду за вами ровно в восемь. Не проспите – ведь рассвет здесь… никогда… не наступает, – он несколько промедлил с последними словами. И ушел.

Я устало опустилась в удобное деревянное кресло.

«Наступит время?» – без энтузиазма подумала я и закрыла глаза. В надежде на то, что, когда я их открою, увижу моего серого кота, свернувшегося у меня в ногах.

Лечь на кровать я почему-то не решилась.

Неизвестно почему мне вспомнился Прокруст и его ложе. Мысли путались, и вскоре я заснула.

Ариндас знал, что Элиза все равно не проснется вовремя, поэтому сам зашел к ней и разбудил. Она спала в деревянном кресле, не решившись почему-то лечь на постель.

– Нам пора, – несколько мрачно сказал он.

Она посмотрела на него с невероятной тоской. Ведь вчерашние ее надежды не осуществились. Все было по-прежнему.

– Накиньте это, – и он протянул ей темно-синий, мягкий и приятный на ощупь плащ.

Она набросила плащ на плечи и покрыла голову капюшоном, последовав примеру Ариндаса.

То, что Элиза увидела, когда они вышли на улицу, напугало ее.

Повсюду горели костры. Вокруг костров толпились люди, вернее, обитатели теневой стороны мира, и что-то бурно обсуждали. Ночь была очень темная. Элизе даже показалось, что стало еще темнее со вчерашнего дня. То есть ночи.

– Время – это второе чудо. Все они ждут его прихода уже более двух тысяч лет. Но его нет. Пророки говорили, что уже скоро, – негромко говорил Ариндас, ведя Элизу под руку по темным улицам этого странного города.

Элиза чувствовала, что не в силах выносить весь этот поток информации, совершенно нелепой, чужой, сумасшедшей информации.

Она шла с Ариндасом под руку, а по лицу ручьями текли горячие, живые слезы.

Зачем все это? Зачем это Время? Зачем Темнота?

Зачем эти семь чудес тьмы?

Кажется, он сказал, что Время – это второе чудо…

Ах да – второе.

– А что же первое? – тихо прошептала Элиза. – Какое первое чудо?

– А к первому вы уже сделали свой первый шаг, – с этими словами Ариндас дотронулся до цепочки с амулетом, болтавшимся у нее на шее. Девушка вздрогнула. Ариндас снова взял ее под руку и повел дальше.

– Так что же, Время для вас – это чудо? Как же так?

– Времени здесь нет. Его не было уже около двадцати веков, да и приходило оно совсем ненадолго – лет на десять. А так – здесь всё недвижимо.

– Я не понимаю, как такое может быть, но разве это не прекрасно – всегда быть молодым?

Ариндас усмехнулся.

– Вы говорите, что не знаете, как может не быть времени. А я знаю. Знаю, что такое вечность. И поверьте мне – время для нас – это действительно чудо. – И помедлив несколько мгновений, добавил: – Да и для вас тоже. Только вы этого не понимаете. верно

Элиза огляделась по сторонам:

– А как же вы поймете, что Время пришло? Разве можно это почувствовать?

– Можно, – коротко ответил Ариндас и, прищурившись, стал вглядываться в окутанную сумраком узкую улочку, по которой, видимо, предстояло пройти нашим путникам.

Элизе почему-то вспомнился кельтский монолит и Колькина книга. Которых не было. Она быстро и резко обернулась назад. Костры исчезли. Вернее, почти исчезли. Поблекли, растаяли. Рядом пронесся пронзительный гудок, похожий на сигнал автомобиля.

– Элиза! – Ариндас резко дернул ее за руку. – Вы не должны больше так делать.

Она с презрением посмотрела на него и выхватила руку.

– Мне не нужно ваших чудес, слышите! – прошептала она, задыхаясь от негодования. – Не нужно! Не нужно этих костров, этой луны не нужно!

Он молчал. Просто смотрел на небо. Да, на небо. Или куда-то вверх.

И молчал. Он знал, что она это скажет. Он знал, что должен сейчас сказать он. Но он молчал. Ему тоже было плохо. Даже хуже, чем ей.

Он глядел на небо. Он хотел увидеть звезды. Но их не было.

И ему было нестерпимо больно от этого.

– Вы все счастливы. Вы не чувствуете этого, не замечаете, – с грустью и несколько надменно сказал он и покачал головой: – Не за-ме-ча-е-те…

Элиза успокоилась.

– Простите.

– Идемте, Элиза. Нам нужно успеть до наступления времени, – Ариндас снова взял спутницу под руку, и они двинулись дальше.

ТРЕТЬЕ ЧУДО

– Мне, конечно, не стоит спрашивать, куда мы идем, – проговорила через некоторое время та, которую называли Элизой. здесь

– Вы уже спросили, – отозвался Ариндас, – скоро вы это узнаете, потерпите немного.

Элиза чувствовала, что по пятам за ними идут люди. На той стороне мира. Она даже видела их тени. Они тускло отражались в дорожной пыли и на темных кирпичных стенах домов. Скорее всего, люди спешат на работу, быстро идут к метро и скоро начнут спускаться вниз по ступенькам в переход.

Внезапно перед Элизой и Ариндасом выросло какое-то здание. Ариндас достал связку ключей и, проворно вставив один из них в скважину, открыл дверь. Посторонился, пропуская Элизу вперед, потом вслед за ней вошел в темную комнату и запер дверь.

На ощупь подойдя к невидимому в темноте столу, Ариндас зажег масляную лампу.

Элиза безразлично сказала:

– А этот свет не считается?

– Он ненастоящий. Глядите.

Элиза обернулась в ту сторону, куда ей указал Ариндас. И замерла от удивления.

Колькин монолит. Серый, большой, кельтский.

Элиза на секунду закрыла глаза.

Яркий свет ламп. Официанты с подносами. Шампанское. Толпа восхищенных, но безразличных ко всему людей вокруг монолита. Игорь.

Игорь.

Поднесла руку к груди, словно стараясь сдержать удары бешено заколотившегося сердца. Открыла глаза. И увидела серебряный грустный взгляд Ариндаса.

Что-то здесь не так.

Что-то?

Да здесь все не так!!!

– Что это такое? – воскликнула Элиза, указывая на монолит из Испании.

Ариндас нетерпеливо оглянулся на дверь.

– Вы все это разыграли, да? – вдруг сказала Элиза. – Серое марево возле метро, ненастоящую луну, людей с кострами… Вы что мне подсыпали, галлюциногены? Вы понимаете, что ?! – в отчаянии закричала Элиза. я вам не верю

– Нам все равно, верите вы нам или нет. Главное – совсем в другом, – раздался чей-то властный суровый голос, невольно заставивший поверить в то, что все это происходит в том, другом мире, потому что в нашем давно перевелись такие голоса.

– Этот монолит – портал в световую часть мира. Обычно он появляется сразу в обеих частях – темной и светлой, и знаменует собой приход времени в Темноте. И сейчас нам крайне необходимо закрыть этот портал. Свет должен оставаться светом, а тьма – тьмой. Мы надеемся на вашу помощь, – скорее приказным, нежели просящим тоном произнес человек в темно-зеленом плаще и в капюшоне, отчего лица его не было видно.

– Вы явились сюда, возможно, и не по своей сознательной воле, но по желанию вашего сердца. И появление здесь посланника Света – для нас добрый знак, – как-то снисходительно и мягче заговорил человек в капюшоне.

Потом он обратился к Ариндасу:

– Время настало.

– Да, я почувствовал, – с волнением в голосе ответил тот.

А я ничего не почувствовала. Я просто поняла, что мне давно пора домой. Что-то я здесь задержалась.

Пришлите за мной машину.

Иногда чувствуешь, что идешь в полной темноте. По дороге, по пыли и песку. Ты видишь вокруг людей, слышишь их голоса, но знаешь, что на самом деле – вокруг темнота. А под ногами – эта пыльная дорога. И ты понимаешь, что идти можно лишь на ощупь, осторожно, чтобы не сбиться с пути. Потому что кроме темноты всегда есть Свет. Нужно просто найти дорогу к нему. Дорогу из темноты. Дорогу, темнотой окутанную, но хранимую Светом.

И вот теперь я открыла глаза и вижу эту темноту. Вижу, а не только чувствую. Теперь мне нужно идти к свету, которого я раньше не замечала. Хотя он все время был рядом со мной.

Пусть все это – только игра, пусть – это только картинка, вызванная моим уставшим воображением. Теперь я знаю, что нужно идти. Нужно ценить время. Нужно помнить мечту. Видеть свет.

И верить в любовь.

Я думала, что человек в зеленом капюшоне очень рассердится на меня. И сейчас скажет своим властным голосом, чтобы я замолчала, потому что я все продолжала нести какую-то околесицу.

Я ошиблась.

Ни он, ни Ариндас не говорили ни слова. Они просто смотрели то на меня, то на огромный монолит, так неожиданно для меня появившийся в комнате.

Я поняла, наконец, что выгляжу глупо, и замолчала. Если это игра, значит, и я буду играть.

– Мое имя – Нойфьорд. Я – магистр-страж портала и старейшина Гристоуфа – города, где мы сейчас находимся, – мирно и торжественно проговорил «капюшон».

Я бросила взгляд на Ариндаса. Он тихо что-то насвистывал, повернувшись лицом к монолиту.

– Я ничего не знаю в вашем мире, – осторожно начала я, но тут же получила отпор.

– «Ваш мир», «наш мир» – что это значит? Вы разве не понимаете, что мир – один. Что свет – один, страх – один, добро – одно. И его нельзя делить!

Да. Нельзя. Но мы все делим его. Нойфьорд, вы это говорите?

Я слушаю. Я слышу. Только не ваш голос. А свой собственный. Все забывается. Все стирается в памяти.

Покрывается пылью. Все наши мысли, наши поступки, наши надежды… и мечты.

Покрывается пылью, как старые, давно забытые и никем не перечитываемые книги на полках.

Почему мы не подходим к этим полкам, не берем любимые когда-то книги?

Не читаем снова строки, заставлявшие сердце биться быстрее?

Быть может, потому, что книги остались такими же, как были. А мы – нет.

Мы – изменились. И мы боимся этого. Боимся, что снова застучит сердце быстро-быстро.

А может, и не застучит сердце. Не колыхнется ничего в памяти.

И мы бросаем свои мечты в пыль. Бросаем на полпути к их осуществлению. Бросаем и идем дальше. Но уже – в никуда. Потому что Мечта осталась лежать в дорожной грязи.

И тогда вокруг становится темнее. С каждым шагом. Каждым вздохом.

Ты не видишь этого. Все остается прежним – те же друзья, те же знакомые, тот же магазинчик за углом с зеленой раздражающей вывеской «Продукты», тот же телефонный номер в «пропущенных».

Нет только одного. А чего, ты уже не помнишь.

Мы шли с Ариндасом прочь от города. Шли в бескрайнее серебристое поле, и сонно колыхались травы, разбуженные теплым ночным ветром. И принимали нас в свои бархатные объятия.

Где-то посреди этого бесконечного, завораживающего своим спокойствием моря мы остановились. Я подняла голову, подставив лицо свету луны. И нет, не увидела, – представила звезды.

Ариндас развел небольшой костер. И тихо сказал:

– Прислушайся, что ты слышишь?

– Ничего.

– Что слышишь?

– Слышу тишину.

– Тишину? – он на мгновение задумался.

Когда ты приближаешься к Мечте или когда она приближается к тебе, ее голос становится слишком знакомым. Обычным, повседневным.

Ты уже не помнишь, где и когда ты услышал это голос в первый раз, но только со дна твоей души начинает тихо-тихо подниматься тоскливое, щемящее эхо памяти. Как в черно-белом кино мелькают один за другим монохромные кадры, ты вглядываешься в них, с горечью понимая, что это – твои мысли. Мысли, брошенные тобой на дорогу… Забытые тобой, но не забывшие тебя.

Ариндас тихо запел. И его прозрачный спокойный голос полетел над сонным бесконечным полем:

Он глядел в рыжее бесноватое пламя огня, и свет этого безумного пламени блестел, отражаясь в его серебряных глазах.

ЧЕТВЕРТОЕ ЧУДО

– Что главное для человека?

– Не знаю, может быть, поиски смысла жизни? – я попыталась увильнуть от наклевывающейся сомнительной дискуссии.

Олег был уже в далеко нетрезвом состоянии и, кажется, способен был вот-вот пуститься в банальные разглагольствования по всем существующим риторическим вопросам всех времен и народов.

– Нет, это не то, – вяло пробормотал Олег и тут же как-то оживился: – Что значит смысл жизни? Для каждого он свой. Но для всего человечества в целом один – выжить на этой планете. Или на другой…

«Остапа понесло», – подумалось мне.

Между тем мой собеседник и не думал останавливаться:

– Я говорю о том, что главное для человека вообще? – он посмотрел на меня, причем мне захотелось отвернуться – ненавижу, когда на меня пристально смотрят пьяные люди. – Ну что для тебя главнее: карьера или любовь, понимание или искренность и прямота людей?

Он глядел на меня сквозь прозрачное стекло бокала, на дне которого поблескивала настоящая мексиканская текила, привезенная одним нашим общим приятелем из Мехико.

«Угораздило меня остаться здесь наедине с пьяным философом-самодуром», – корила я себя за нерасторопность.

Дело в том, что всей честно́й компанией мы отмечали день рождения другого нашего однокурсника – Сереги, и под конец гулянья вздумалось нам побуянить на улице, да и просто глотнуть свежего воздуха. Вот все и ушли, а я задержалась – сумку свою искала, а они дверь в квартиру захлопнули. Запасных ключей, разумеется, не оказалось.

– Олеж, это слишком сложный вопрос для не очень-то трезвых умов, да еще в четыре часа утра… – устало проговорила я, вглядываясь сквозь стекло в начинающее светлеть небо.

Он долго молчал, как будто тщательно что-то обдумывая. Потом одним разом покончил с остатками текилы на дне бокала и снова заговорил:

– Можно никогда не узнать того, что есть на самом деле, понимаешь?

Я помотала головой.

– Ну как же? Ведь на деле есть одно, а кажется нам совсем другое. Мысли одни, а реальность – другая. Все вокруг нас не такое, каким мы его видим. И мы никогда не узнаем, что же – реальность… Это меня пугает… А тебя?

Я не отозвалась и молча вышла из кухни. Надоело.

Терпеть не могу пьяных людей.

Терпеть не могу.

Абсурд какой-то. Почему именно сейчас? Сейчас мне пришел на память этот недолгий, неинтересный, нудный разговор?

Я начала вспоминать все с самого начала.

Стоп. Как началось то, чего никогда не было?

Я засыпала, играло радио. Теплый кот. Тихая музыка.

Утром я встала, созвонилась с Олегом, зачем-то согласилась с ним встретиться. Потом этот туман у метро.

Стоп. Еще раз.

Я засыпала.

А может быть, я до сих пор не проснулась? Тогда как же я понимаю все это?

А что я понимаю?

Теперь я хорошо помнила этот странный разговор там, на кухне, в душном винном воздухе которой плавали кольца табачного дыма.

Помнила от первого до последнего слова.

Помнила и понимала, что оступиться я уже не имею права. Все лимиты истрачены. Все ходы рассчитаны.

Стоя здесь, в темноте и тишине этого сонного поля, я думала о том, что происходит там, где свет.

Я остро ощущала, что нужно, необходимо возвращаться. Что нужно просто посильнее зажмуриться и снова открыть глаза.

В том, настоящем мире, скоро что-то изменится. Изменится в моей жизни. И эти будущие, всего лишь возможные перемены пугают меня и держат здесь.

Меня держит этот искусственный, придуманный нами, людьми (или каждым из нас в отдельности), мир Тьмы. Тьмы, в которой блуждает наш разум. Или Душа. Кому что ближе.

И все же сейчас я чувствую, почти физически чувствую эту мысль.

Этот мир держит меня. Но я еще крепче держусь за него.

И если я не отпущу его сейчас, никогда не смогу этого сделать.

Что ж.

Стоит просто открыть глаза. Навстречу настоящему Свету. И Мечте.

Где-то скрипнула дверь. Там, далеко.

И кто-то кого-то нашел. А меня никто. Никто не ищет.

И не ждет.

Мне почему-то хочется так думать. Чтобы жалеть себя.

Я посмотрела на Ариндаса и увидела, как блестят его глаза, отражая холодный, молчаливый, чуть тронутый инеем свет огромного ночного светила.

Я увидела в этих глазах Свет. Свет звезд. Живых. Далеких. Исчезнувших. Искрящихся над Землей.

Звезд, которые плыли по тому – другому небу.

Мое сердце сжалось от невыразимого чувства боли и красоты.

Как можно так чувствовать то, что никогда не видел?

– Ты… – он посмотрел на меня и почему-то осекся.

Но я знала, что нужно делать. Нужно снова прочитать надпись на монолите. Вернее, сделать то, чего на самом деле не было. Если все это сон – я без труда справлюсь с работой. Я помню все кельтские записи до одной.

Мы шли по спящему городу. Кое-где еще дымились кострища, и тускло поблескивали, меркли в темноте и тишине угольки. По ветру струился легкий дымок и таял в вышине, уносясь прямо к безмолвному и беззвездному небу.

– Скажи… – проговорила я, не глядя на Ариндаса. – Скажи, значит, ты через тысячу лет будешь все так же молод?

– Не надо думать об этом, – тихо отозвался мой спутник, и в его голосе послышалась легкая печаль. Тысяча, две… или шестьдесят лет. Всё есть во всем. Во времени есть мы. Время есть в нас. Мы можем знать или не знать об этом. Но это так.

«Знаешь, мне так хорошо сейчас… Рядом с тобой. Просто идти. Просто слушать…» – я улыбнулась, но промолчала.

Кажется, ему не нужны слова.

Мысль изреченная – есть ложь.

Я завтра расшифрую монолит. Они откроют врата. Так, что ли?

И откуда в голове берутся эти мысли?

– Мысли – это осколки звезд, погасших миллионы лет назад и упавших на землю, – тихо сказал Ариндас, и его губ коснулась легкая улыбка.

– Были в вашем мире… то есть здесь звезды когда-то? – нескладно спросила я.

– Всё есть во всем, – повторил Ариндас. – До завтра.

Я оглянулась. Оказывается, мы пришли.

Он поклонился и медленно двинулся назад по улице.

Ах, как он чертовски галантен!

– Ариндас! – крикнула я.

Он обернулся.

– Почему я?

Он покачал головой, словно я спросила нечто общеизвестное, и ответил:

– Потому что вы этого хотели.

– Но я даже не знала… Никогда не думала об этом… – прошептала я.

СВЕТ

Я поднялась по плохо освещенной деревянной лестнице, открыла дверь в свою комнату.

И замерла.

В тишине мне послышалось тихое сонное мурлыканье спящего кота.

И точно… На кровати лежал серый полосатый кот.

Мой.

Я прищурилась. Нет, не то. Это он там, в квартире. На моей постели.

Все во всем.

Мне стало страшно. Я медленно попятилась назад. И уже не в силах сдержать внезапный приступ страха стремительно сбежала вниз по ступеням и выбежала на улицу.

– Ариндас! – крикнула я, и мне почудилось, что темнота поглотила мой голос, растворила его в себе.

– Ариндас… – слабо повторила я и медленно поплелась в сумрак города.

Я брела по пустынным улицам, негромко стуча каблуками по каменным мостовым.

Ни души. Ни слова. Ни шороха.

Где я? В лабиринте собственных мыслей?

В пустынном городе, созданном моим собственным воображением?

Или действительно в загадочном, непонятном и странном мире Тени?

Я остановилась и прислушалась.

Где-то далеко, возможно, за несколько кварталов отсюда, послышался топот лошадиных копыт. Наверное, ехала повозка.

Что же случилось там? У метро. В двадцать минут восьмого.

Может, я все еще там? Или какая-то часть меня?

Я вглядывалась в монотонность неба и шептала что-то.

Просто слова, не связанные друг с другом, ничего не значащие сейчас, в эту минуту. В этой безлюдной и безветренной и страшной от этого ночи.

Пустота и тишина. И я в этой тишине стою перед огромной, наглухо закрытой дверью.

Прошу вас! Умоляю вас, граждане Вселенной, соседи по планете. Снимите ваши маски. Я не вижу ваших лиц.

Я еще раз прислушалась к звукам, нарушившим тишину.

Я боялась идти вглубь незнакомого, сумасшедшего города с непонятными обитателями.

А в доме… Там остался мой страх и тихое посапывание моего серого кота… Только показавшееся мне?

Я быстро устремилась в кривой узенький переулок. Как мне чудилось, так я смогу быстрее пробраться к месту, где остановилась повозка.

Я шла, а вернее, бежала по пустоте ночного города, пугаясь не того, что на меня кто-то может напасть или еще чего-нибудь в этом роде, а боясь самóй этой жуткой пустой ночи.

Через несколько минут я, запыхавшись, остановилась и, желая немного отдышаться, прислонилась к стене какого-то здания.

И тут почти в полной тишине, нарушаемой только моим собственным дыханием, я услышала, даже будто бы почувствовала спиной, прислоненной к холодной каменной стене, какие-то непонятные протяжные звуки. То ли молитвы на латыни кто-то читал нараспев, а то ли какие-то древние заклинания неслись в темноту и молчание города.

Жутко звучали эти непонятные для меня слова и тяжелым эхом отзывались в моем сердце.

Я подняла голову вверх и увидела длинный шпиль, возвышающийся над зданием, около которого я стояла. Я поняла, что стою у церкви, или скорее огромного мрачного храма, построенного, как мне показалось, в готическом стиле XII или XIII века.

Я медленно отошла от стены и направилась к дверям этой странной обители.

Казалась, двери было наглухо закрыты. Но когда я с силой дернула красивую мощную металлическую ручку на себя, дверь поддалась и я оказалась внутри.

Огромный, наполненный сумраком зал был пуст. Зловещий свет луны пробивался сквозь цветные стеклышки витражей – узеньких окон храма.

Я осторожно сделала шаг вперед, к длинным деревянным скамьям, и тут же увидела . его

Я отступила в тень колонны, рядом с которой стояла. И посмотрела на него.

Мне показалась, он был чем-то расстроен. Взгляд его, полный горечи и тревоги, остановился на темной, почти полностью утонувшей в тяжелой и суровой падавшей от статуи Богоматери. тени,

И в то же время его лицо под этими молчаливыми сводами, сквозь мозаику которых пробивался искаженный свет изменчивой луны, приобрело какое-то странное выражение покоя и безразличия.

– Ты уверен, что хочешь этого? – раздался чей-то жесткий и властный голос, уже знакомый мне.

И тут только я заметила, что Ариндас был не один.

На краю скамьи, почти невидимый в этом темно-сером полумраке, сидел человек в зеленом капюшоне – Нойфьорд.

Ариндас, не отрывая взгляда от статуи, тихо и как-то безразлично, но твердо произнес:

– Да. Хочу.

– Я надеюсь, ты помнишь, что она не сможет вернуться сюда. И никто, – он сделал упор на этих словах, – ни один человек, ушедший отсюда в Свет, не сможет вернуться. Более того, она не запомнит все, что происходило здесь. Ни она, ни кто-либо другой, перешедший из одной части в другую.

– Я знаю, – быстро ответил Ариндас.

– Что ж. Ты привел посланницу. Ты вправе отпустить ее. Хотя можешь и оставить здесь.

– Я уже решил, – медленно произнес Ариндас, словно ему тяжело было выговаривать эти слова.

– Как знаешь, – Нойфьорд поднялся со скамьи, и я увидела его суровое, но исполненное благородства и мужества лицо. – Я думал, ты решишь по-другому.

И он, не оглядываясь, направился вон из зала.

Я прижалась к колонне, чтобы магистр меня не заметил, но моя предосторожность была напрасной. Он направился не к главному входу, через который я вошла, а к маленькому и незаметному – потайной, видимо, дверце. Он оглянулся на Арниндаса, потом дверь негромко скрипнула, и вскоре все стихло.

Начиналась заутреня. Под глухими и душными сводами собора пронеслись зловещие и торжественные звуки органа.

В храме начали появляться люди. Совсем немного.

Зашли две или три женщины и один мужчина. Начали тихо молиться.

А я все глядела на Ариндаса, притаившись за колонной.

Он, словно почувствовав на себе мой взгляд, повернул голову и слегка прищурился, будто прислушиваясь. Но меня не увидел.

Потом встал, медленно, как-то по-особенному, перекрестился и, окинув взглядом своды церкви, спокойным и размеренным шагом направился к выходу.

Я отступила вглубь храма, прячась в тень. В ту же секунду он как-то странно оглянулся – будто бы чувствуя, что за ним кто-то наблюдает.

Я еле сдерживалась, чтобы не крикнуть ему вслед что-нибудь. Меня буквально трясло от обиды и негодования.

Тут все решено за меня. И самое главное, я ничего не знаю о принятом решении!

Тяжелая дверь приглушенно затворилась за Ариндасом. Я было кинулась за ним, но тут мысль, внезапно пришедшая мне в голову, остановила меня: «А что, если они говорили не обо мне?»

Да, действительно. Я слишком плохо знаю их мир.

Мало ли здесь посланников? И мало ли тех, кто переходит из Света в Тьму, и наоборот?

Я зачем-то посмотрела на часы – 4.15.

Эти цифры повергли меня в ужас. Я моментально почувствовала себя уставшей настолько, что мне захотелось просто лечь на одну из этих лавок и, свернувшись клубком, заснуть.

Мной вновь завладевали беспокойные, навязчивые мысли.

Все очень просто в этом катастрофически сложном мире.

«Стучите и откроют вам», – говорит Евангелие.

И позднее уже персидский поэт Омар Хайям:

А что это за Судьба, что это значит для каждого из нас – решаем мы сами. Мы – самые беспомощные существа Вселенной.

Не все ли равно – было все это или нет?

Если существует мысль, отчего не существовать и действию?

Существует то, что есть. Нет – то, чего нет.

Вечные вопросы бытия. И небытия.

Выйдя из церкви, Ариндас чуть было не вскрикнул от неожиданности. Яркий свет так бешено ударил в глаза, что ему показалось, что он ослеп.

Однако через минуту он пришел в себя и, щурясь с непривычки, побрел вперед по улице.

«Как странно, – думал он, – а я и забыл, как в городе бывает светло».

Он шел по главной улице города и видел улыбающиеся, веселые лица людей, выходящих из своих домов, чтобы порадоваться наступлению Времени.

Да, теперь Город оживет. Все будет, . как там

Почти…

Ночью – будет темнота, утром – свет.

Скоро начнутся торжества в честь Времени, и люди будут день и ночь… или ночь и день гулять по улицам, веселиться в кабаках, танцевать на площадях.

Ариндас был почему-то расстроен.

От яркого, неожиданного и давно забытого света (пусть даже и искусственного света десятков и сотен фонарей, в честь праздника заработавших в полную силу) раскалывалась голова, и его бледное красивое лицо было искажено сейчас недовольным, болезненным выражением.

– Дой-Нбери… Куда так спешишь? – крикнул кто-то в спину Ариндасу. Он обернулся.

– А, Годфри… Давно не видел тебя…

– Скорее наоборот! Ты куда пропадал? Говорили, тебя отправили вместе с королевской стражей к Восточной Заставе?

Ариндас окинул взглядом белое небо, в котором даже и луны теперь не было видно, и, секунду помолчав, ответил:

– Да… Теперь там неспокойно… Скажи лучше, удалось тебе увидеть Монолит Времени?

– Нет. Говорят, он попал сюда вместе с посланником Света. За ним отправляли гонца, но тот пропал без вести… Об этом говорили всю прошлую неделю во всех кабачках и тавернах города. В особенности в «Золотой лилии».

– Да… Я как раз направлюсь туда… Доброго дня! – и, слегка поклонившись, Ариндас быстро зашагал вперед по улице.

Постепенно привыкая к неестественно яркому свету, уже более не обращая внимания ни на что вокруг, он шел, погруженный в свои мысли о том свете, который не видел никто из жителей мира Тени.

Кроме одного человека.

СЕДЬМОЕ ЧУДО

– А, господин Дой-Нбери! – приветливо заулыбался трактирщик и закивал вошедшему головой. – Давненько, давненько вас не было. Как на Восточной Заставе? Опасно там нынче стало?

– Дай мне вестмейского и самого крепкого, какой есть, Брук, – ответил гость на все эти причитания и расспросы и уселся за стол в самой глубине зала, где было темно и не так шумели разгоряченные вином и веселой беседой люди.

Он никогда не хотел этого. Или думал, что не хотел… Но все сложилось именно так. Почему – он не знал. И не мог знать.

Он пил вино и думал об огромных каменных исполинах, с каждым десятилетием рассыпающихся от древности все сильнее, о ветре, который уносит песчинки с их вершин…

Собственно говоря, «пирамида», «перема» и значит – вершина, высота…

Думал о том, чего давно уже не было на Земле, но люди все еще называли это чудом.

Почему они ценят только то, чего уже нет?

Ты далеко…

Там, где рождается рассвет.

Рас-свет.

Чудо – в этом. Потому что это есть в его душе, потому что он чувствует это.

И может быть…

Это седьмое чудо.

С каждым новым стаканом Ариндас делался все мрачнее, а в глубине его глаз лежала неспокойная тень тревоги. Череду его мыслей прервал чей-то неуверенный голос:

– Я искала… вас.

Он поднял голову.

Конечно, это была она.

Он был пьян. Я несколько растерялась и поняла, что сейчас не лучшее время для моих многочисленных вопросов.

Он глядел на меня с такой искренней тоской и такой неподдельной тревогой, что мне стало не по себе. Что-то еще было в этом взгляде.

Я не знала, что говорить, и молчала. Мне хотелось сквозь землю провалиться от этого взгляда.

– Извините, – наконец вымолвила я и попятилась к выходу.

Сколько времени мне стоило найти эту «Золотую лилию», и все напрасно!

– Садитесь, – вдруг сказал Ариндас и взглядом пригласил меня за стол.

Дежавю.

Я опустилась на деревянную скамью рядом с ним.

А он молчал. Просто смотрел на меня. Даже не смотрел – разглядывал.

И я смотрела на него. Что-то было в этом человеке. Странное, незнакомое… и такое родное.

Как будто я давным-давно знала его. И все его мысли. А может, он тоже обо мне все знал?

Он смотрел на меня так, как не смотрят чужие, незнакомые люди.

Я не выдержала его взгляда. Досадно. Я отвела глаза.

– Свет… Где он – Свет? – медленно и как будто с насмешкой проговорил Ариндас. – Там, где рай? Где рай в таком случае?

Я подняла глаза. Красивое лицо обитателя Темноты было совсем бледным. Как в тот миг, когда я впервые его увидела.

– Вы о чем-то жалеете? – сказала я, вспоминая тот его короткий разговор в церкви с Нойфьордом.

– Нет. Я ни о чем не жалею, – ответил Ариндас и поднес к губам стакан с вином. – Я хочу, чтобы и вы не жалели. И поняли.

Мне, конечно же, следовало бы спросить – что понять? Но язык словно не слушался меня.

– Вы, наверное, очень счастливы, раз можете не сожалеть ни о чем?

Во всем этом разговоре чувствовался какой-то надрыв.

– Ведь недаром один мудрый человек сказал: «Истинно счастлив лишь тот, кто не жалеет о свершившемся»…

Он ответил, не глядя на меня… Его взгляд скользил по шумному, развеселившемуся залу.

– А другой мудрый человек… Из ваших… сказал:

Я вздрогнула, испугавшись своей мысли. Но не отвергла ее.

Я ничего не поняла за эти дни.

– Ничего… – прошептала я, не в силах поднять глаза на Ариндаса.

– Вам и мне нужно выспаться этой ночью. Сейчас погасят фонари. Вам лучше вернуться в дом.

Я чувствовала, что что-то происходит. Сейчас, в эту секунду. Внутри моего сердца.

Ариндас поднялся из-за стола и посмотрел на меня:

– Пойдемте… Или… Хотите, мы можем ? – его голос почему-то дрогнул. остаться

– Остаться… ? – медленно проговорила я, чувствуя, как по телу пробежал холодок. здесь

Я должна была сразу понять. Но я поняла только сейчас. В это мгновение.

– Проводите меня, – сказала я, глядя в серые глаза моего спутника. – Да, ! идемте со мной

Он усмехнулся:

– Я пьян, а вы хотите, чтобы я провожал вас! Ну что ж, как хотите.

Я вспомнила его тихую песню в сонном поле.

Я вспомнила Свет в его глазах. И звезды. Там, в моем мире.

Я вспомнила Олега. И «Серпуховскую». И восемь вечера.

И шесть чудес Тьмы. Почему Тьмы?

Потому что Тьма – это только отсутствие Света.

Отбрось все лишнее и слушай свои шаги. И шаги своего спутника. На дороге из Темноты к Свету.

Это и есть та музыка, которая заставляет твое сердце биться быстрее. Это и есть те мысли, что наполняют твой разум, когда тебе хочется быть ветром, и солнцем, и звездами, и всей Вселенной. Это и есть тот голос, который ты слышишь в тишине безмолвного летнего рассвета и в ласковом ночном шорохе волн.

Это и есть Мечта, которая всегда в твоем сердце.

Это седьмое чудо.

А может быть, и нет никаких чудес. А есть только Вера, заставляющая нас идти дальше. Время, которое напоминает нам о том, кто мы. Мечта, направляющая нас на дороге к Истине. Есть Добро, которое мы так хотим видеть в глазах окружающих нас людей. И Свет – такой далекий и такой близкий.

Но еще есть то, что наполняет смыслом каждое из этих простых слов и превращает их в живые частицы Вселенной. И имя этому главному чему-то… Любовь.

Мы шли по уже почти темным улицам. Мне было невообразимо хорошо. И спокойно. Как никогда.

Ариндас напевал какие-то шутливые песенки без всякого смысла о старых рыцарях, купцах, о простых горожанах, о войне на Восточной границе.

Я так и не поняла, в каком времени (по нашей аналогии) мы находимся, я ничего не знала о какой-то Восточной Заставе, а Ариндас, захмелев от выпитого вина, дурачился и шутил о своем не понятном мне мире, но мне было хорошо.

В какое-то мгновение город внезапно осветился словно вспышкой гигантской молнии. Мы остановились. Я замерла от восхищения.

Небо на несколько секунд стало другим. Живым. Звездным.

Я даже вздрогнула от странного ощущения нереальности, а точнее – реальности этих звезд.

– Что это? – прошептала я, не в силах оторвать взгляд от уже меркнущего и темнеющего неба.

– Фосфор. Стражники заряжают пушки специальными, смазанными фосфором шарами и стреляют – получается похоже…

– На что? – спросила я и с удивлением взглянула на Ариндаса.

Он смешался.

– На что? – переспросил он, понимая, что сказал что-то лишнее.

– Вы ведь никогда не видели наших звезд? – сказала я и улыбнулась.

Он покачал головой и, тоже улыбнувшись, сказал:

– Я читал о них.

Я посмотрела на него, смутно чувствуя, что он лжет сейчас.

Но я не стала с ним спорить.

Мы двинулись дальше.

– Выспитесь сегодня хорошенько, – сказал Ариндас, когда мы подошли к моему дому.

– Завтра мне нужно будет работать с монолитом? – с тревогой спросила я, глядя на серую каменную стену дома, угрюмо освещенную тусклым фонарем.

Он молчал. Я посмотрела на него вопросительно.

Он тоже посмотрел на меня, и в его глазах блеснул бледный свет уличного фонаря. И потух.

– Фонари погасили. Уже поздно, – наконец произнес Ариндас и оглянулся на пустеющую постепенно улицу.

– Если хотите… – вдруг сказал он, – можете поработать с монолитом.

Я вздрогнула.

– Что?

Все это происходит здесь. Я могу выбирать пути. Как в игре.

От меня зависит, какой будет следующий ход. Я могу расшифровать монолит, чтобы попасть обратно.

И это просто оболочка. Нужно выполнить какое-то задание, чтобы открылся выход.

И монолит здесь ни при чем. Это может быть что угодно.

Но я совсем забыла, что мне нужно попасть туда… В Свет…

Мне нужно?

И он это знает. Знает, что монолит – это лишь одни из порталов или выходов. А может, входов.

О чем же он говорил с Нойфьордом?

– Сколько время? – вдруг резко спросила я, бросив взгляд на башню с часами.

– Уже 12 часов.

Я побледнела.

– Ночи… или дня?

Ариндас отвернулся куда-то в сторону:

– Здесь не бывает дня.

– Во сколько мне нужно быть у монолита?

– В шесть.

Значит, у меня еще шесть часов на сон. Час на монолит. И час… даже меньше на то, чтобы понять. Где я. И что мне нужно.

– До завтра, – услышала я сквозь какую-то завесу голос Ариндаса.

Сейчас этот голос прозвучал так холодно, непоколебимо… и так знакомо.

Жуткое чувство того, что все должно быть именно так, прокололо сердце и ударило в мозг.

Это было осознание судьбы. Судьбы, которую мне дали увидеть со стороны.

Вот я. Стою здесь. А вокруг ночь.

И он.

Повинуясь внутреннему порыву, переполнившему вмиг мое сердце, я сделала несколько шагов к Ариндасу. И остановилась. Он быстро подошел ко мне совсем близко.

Сталь его глаз блеснула в сантиметре от моих. Я почувствовала прикосновение его холодных губ к своим губам.

Уже несколько мгновений спустя он быстро удалился в сумрак пустеющей улицы.

Я вернулась в комнату и легла.

Я засыпала, а по щекам катились слезы.

Потому что, засыпая, я почти слышала, как в углу тихо играет радио.

Потому что я почти чувствовала, как на краю постели, около меня, устраивается спать мой теплый полосатый кот.

Потому что ночь заканчивалась и скоро наступит рассвет.

И всегда вслед за ночью наступает день. И темноту сменяет свет. Так было.

И так будет. Все есть во всем.

Ровно в шесть я была у монолита, а в семь надпись была расшифрована.

Нойфьорда не было, и только Ариндас все это время находился рядом. Когда я отошла от монолита, он подошел ко мне и тихо сказал:

– Пойдем.

И мы снова пошли прочь от города. Той же самой дорогой, которой тогда он привел меня сюда.

Мы ничего не говорили, и, казалось, оба ни о чем не думали. Просто шли и слушали тихие голоса ночи.

Потом он остановился и посмотрел на меня. Тихо пропел:

Жестокое время. Оно недвижимо. Идем вдоль него – мы.

Струи Света и вихри Темноты окутывают нас на этом пути.

И никто не знает настоящего.

Есть только будущее. Или прошедшее.

Жестокое время.

Оно недостаточно жестоко для тех, кто не знает о нем ничего.

Для тех, кто забыл, что оно есть —

Для нас.

Мы придумываем себе любовь и страх, мечты и желания.

Мы уже не хотим знать настоящее.

Мы еще слишком беспомощны.

Мы уже слишком ничтожны.

Но есть теплая летняя ночь.

Есть бескрайний зеленый луг с сонной, еле движимой вечерним прозрачным ветерком травой.

И огромное пугающее Небо. Космос.

Есть чьи-то близкие, спокойные глаза.

Он был очень красив в эту минуту. Его большие серебряные глаза светились странным грустным блеском, и мне показалось, что я уже когда-то видела эти глаза.

Сердце сжалось в груди. Мне было очень больно. Больно оттого, я поняла. что

Он спокойно и ясно глядел на меня. Он чувствовал, наверное, то же самое.

– Почему? – прошептала я. – Почему ты не сказал мне? – ком подступил к горлу, я почти не могла говорить.

– Ты должна была сама это понять. Теперь ты сможешь вернуться.

– Игорь!.. – воскликнула я. – Ты же знаешь, что я не могу вернуться.

Он шумно вздохнул. Ему тоже было трудно говорить.

– Седьмое чудо, Игорь! – я чувствовала, что вокруг становится светлее. – Прошу тебя, дай мне еще один день!

– Ты уже знаешь седьмое чудо, – сказал Ариндас. – И ты, и я… Тебе пора.

Свет уже поглотил небо и деревья.

Я замерла.

– Я люблю тебя. Люблю, слышишь!? – в отчаянии закричала я.

Он подошел ко мне и прижался губами к моему лбу. Холодок пробежал по телу.

«Я тоже», – прозвучало в мозгу.

Он улыбнулся.

– Седьмое чудо.

– Почему я должна уйти?

– Чтобы жить, а не существовать. Чтобы чувствовать, а не понимать. Ты заставила меня нарушить правило. Но теперь я знаю, что такое Свет.

Он взял мою руку и, прижав к губам, посмотрел мне в глаза.

Я шла к метро. Было совсем еще светло – ведь летом темнеет поздно.

У входа я остановилась.

– Девушка, у вас сигаретки не будет? – какой-то парень с интересом смотрел на меня.

Я покачала головой и развернулась.

– Не курю, – пробормотала я и, развернувшись, пошла обратно – домой.

Я вернулась в квартиру, прошла в комнату и опустилась в кресло.

В кармане жужжал мобильник, оповещая о приходящих, видимо, от Олега, сообщениях.

«Даже позвонить не может», – усмехнулась я и достала телефон.

Но вместо сообщений от Олега я с удивлением увидела смс от моего двоюродного брата Николая, которого не видела и не слышала уже сто лет.

«Олька, ничему не удивляйся. Он нормальный. Все объясню завтра».

Что за белиберда? Я в недоумении отложила телефон и посмотрела в окно.

Шторы были не задернуты, и можно было видеть закат солнца.

Я смотрела в медленно гаснущее небо и думала о том, что все будет хорошо.

Все будет хорошо, потому что так должно быть.

Будет день. Будет ночь. Будет тьма. А за тьмой – свет. Так было.

Так будет.

Просто нужно помнить о том, что есть еще такое время суток, когда нет ни ночи, ни дня, ни света, ни темноты – это время заката и рассвета.

Мы должны помнить, что нельзя делить мир на день и ночь. На свет и тьму.

Нельзя, потому что за закатом обязательно наступит рассвет. Должен наступить. Должен.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Я все время ошибаюсь. Прости меня за это. Пусть ничего этого не было, прости меня. Я слышу, еще слышу голос моей Мечты. Но я боюсь потерять этот дар. Дар, которым обладает каждый из нас. Я чувствую, что эта нить ускользает из моих рук. Я дам тебе один ее конец, а другой возьму сама.

Не дай мне потерять ее.