Павел практически вбежал в комнату на втором этаже дома по улице Большой Проломной. Он был сильно воодушевлен, было видно, что его распирало от желания, чтобы его спросили, и тогда он наконец выплеснет все то, с чем пришел. Андрей молчал, прекрасно все понимая и зная, что стоит немного подождать, и друг сам все расскажет. Не выдержав испытание, Павел разразился:

– Дружище! У меня есть для тебя две новости: одна хорошая и одна…тоже хорошая. С какой начать?

– Ну давай с «просто хорошей», – ответил Андрей.

– Маменька так рассердилась после литературного вечера в ее салоне с твоим участием, что строго-настрого запретила мне звать тебя на подобные мероприятия. А хороша эта новость потому, что ты теперь лишен возможности (или же награжден отсутствием оной) лицезреть напыщенность этого критика Прокоповича и вычурность поэтишки Виглярского.

Андрей ухмыльнулся, мысленно удивляясь проницательности своего друга, и спросил:

– Ну и какая же тогда другая хорошая новость?

– По порядку. Александр Яковлевич Жмакин, статский советник, наш губернатор, прознал про яркие события все того же литературного вечера, и теперь всенепременнейше желает видеть тебя у себя. Маменька, папенька и я – мы приглашены, ну и ты тоже. Считай это официальным приглашением. И повод уже тоже найден. Из Петербурга приезжает кто-то из императорской свиты. Как полагается в подобных случаях, губернатор устраивает у себя торжество по этому поводу. Кому как не губернатору привечать петербуржского гостя, который, кстати, вполне может оказаться ревизором деятельности самого Жмакина, поставленного тем же императором для приведения в порядок казенных и общественных дел в губернии после неудовлетворительной проверки деятельности предыдущего губернатора. Тонкостей и нюансов, впрочем, тоже хватает. Конечно, с одной стороны – публика в наших провинциях, алчущая новостей, сплетен и историй из Петербурга. С другой стороны – высокий гость, должно быть, уставший от столичной жизни, со снобизмом во всяком жесте или действии, жаждущий и презирающий внимание к его персоне… Разумеется, будут банковать те, кому хочется не сплетен послушать, а подергать нервишки игрой в картишки. Но в любом случае – надо быть. Александр Яковлевич обладает необыкновенным умом и очаровательной любезностью. Может, в шахматы у господина губернатора сыграть удастся, а может, что-то еще неординарное произойдет, да с твоим-то участием.

Павел быстро зашелся смехом, подкрепляя этим собственные мысли, высказанные вслух, но так же быстро потух.

– Ты придешь?

– Ну, видимо, да. Раз уж ты разложил все пасьянсы, и Его Высокородие непременно желает, чтобы я предстал пред его очами. Отчего же мне не быть?!

Получив номинальное согласие, Павел удалился так же внезапно, как появился, оставив Андрея наедине с его размышлениями о прошедшем и предстоящем событиях. В очередной раз он прокручивал в голове ключевые моменты третьего испытания, которые в отдельных местах помнил весьма смутно, и разум его заполнился тяжелыми мыслями о неумении в нужный момент сдержать язык за зубами. Это тяготило Андрея, однако стойкая приверженность сказанным словам где-то в глубине души согревала.

***

В дом губернатора на Воскресенской улице стали съезжаться гости. Этот довольно просторный каменный двухэтажный особняк мог разместить всех приглашенных. В списке гостей был весь цвет дворянства Казанской губернии, впрочем, некоторые, как водится, сослались на службы или недуги, иные все же явились из любопытства по отношению к столичному гостю.

Многих присутствующих Андрей уже видел и был с ними знаком. В этом не было ничего удивительного: если златоглавая Москва казалась провинциальной по отношению к мрачному франту Петербургу, то купеческий Нижний Новгород и его сводная сестра Казань были глубоко провинциальными по отношению к Москве. Имелось одно свойство, которое объединяло все эти города, даже, пожалуй, и в Европах, и вообще везде: сплетни очевидцев разлетались ото рта в ухо, а порой и не только от них, и бродили кругами. Круги те были практически постоянными по составу и содержанию – в своих кругах все знали всех. И начинались круги прямо с верхних слоев общества, называемых элитой, ниже образовывались новые круги, затем ниже и ниже. И вот, двигаясь по такой лестнице, истории обрастали деталями, спускались еще ниже, хотя могли расползаться одновременно и вверх, и вниз, если истории происходили где-нибудь в глубинке, как сейчас. Поэтому появление знакомых лиц на сегодняшнем мероприятии было закономерным.

Теперь Андрею предстояло выдержать знакомство с губернатором и губернаторшей. Супружеская пара предстала перед Бежиным-младшим во всей своей красе: Мария Павловна была молода и красива, немногим старше Андрея, одета по моде, лучезарная ее улыбка была украшением их с мужем союза, всяким жестом она поддерживала супруга. Александр Яковлевич же являл собой мужчину средних лет, в расцвете сил. Как высокопоставленный государственный деятель, носил он форменный вицмундир с высоким воротником, левую сторону которого украшал орден святого Владимира 3-ей степени, прикрепленный чуть выше ордена святой Анны первой степени, красовавшегося на правой стороне.

– О, Андрей Владимирович Бежин! Рад вас приветствовать на нашем сегодняшнем мероприятии, наслышан о ваших подвигах у господ Евсеевых и участии во всех дисциплинах состязания с молодым офицером Казанцевым: верховой езде, лодочных соревнованиях и стихосложении. Впечатлен и заинтригован. Меня переполняет уверенность, что нынче здесь у нас с Марией Павловной (в этот момент она сделала непринужденный книксен), вы украсите наш вечер своим присутствием, молодостью и задором, впрочем, не затеняя при этом блеск дорогого гостя, в этом я совершенно уверен. Как там у вас сказано: «…я бы мог пройти по сырой земле, не свершив фатальных ошибок…». Очень надеюсь, что на нашем приеме вам не доведется предстать пред дилеммой правильного выбора, а по сырой земле вы еще сделаете множество шагов, последующих за первыми, – и он с жаром пожал десницу Андрея. От чего тот совершенно сконфузился и даже на некоторое время зарделся.

Губернатор с супругой удалились для встречи прочих гостей, а к Андрею тут же подошел его друг.

– Мое почтение, Ваше Благородие, – съязвил Павел.

Андрей на нехитрую шутку ничего не ответил, лишь усмехнулся.

– Как и было предсказано, – снова начал озоровать Павел, – на втором этаже банкуют. Из известных тебе персон – Кирилл Игоревич и Георгий Алексеевич, несколько офицеров, приглашенных помещиков, прочих дворян. Играют-с, – картинно развел руками друг Андрея. – В зале легкая ненавязчивая музыка. Гости заняты досужими разговорами: рассуждают-с о том, о сем, обо всем, ни о чем. А не скоротать ли и нам вечер за игрой в шахматы? Тут они имеются. Есть у меня занятная мансуба для тебя, мой юный друг. Прочитал в книге Мендгейма. Прошу-с.

И они поднялись на второй этаж к шахматной доске, где Павел и стал показывать занимательные этюды, от которых у Андрея активизировался мыслительный процесс, да так, что снова начинала болеть голова, а время стало тянуться долгими минутами.

***

Здесь же на втором этаже шла игра. Мужчины вот уже достаточно долго метали карты. Цветные фишки перемешались: разноцветные и круглые, длинные и короткие уже лежали в разных руках. Георгий Алексеевич и Кирилл Игоревич, как водится, играли за север и юг, компанию им составляли два офицера, не слишком молодых, но и не сильно умудренных жизнью. Стоит ли говорить, что торги, розыгрыши, игра пара на пару не приносили кому-либо весомого прироста капитала, да и серьезное щекотание нервов, впрочем, отсутствовало. Забава стала рутиной. Негласное разрешение закурить сменилось радушным всеобщим одобрением на поданное спиртное, которое начинало действовать, как всегда поначалу – бодрило. Наконец неспешное течение игры и вялое перетекание банка из рук в руки мужчины решили разбавить собственной эрудицией и осведомленностью о вселенских проблемах в беседе между собой.

– Господа, – обратился один из офицеров к остальным, – вы бывали во Франции в это время года?

– Я бывал-с, – процедил Кирилл Игоревич.

Офицер деловито приподнял свой бокал, играя налитой в него жидкостью, и пояснил:

– Запах этого чудесного напитка рождает в воображении моем картины: бондарь обжигает бочки, винодел давит виноград во французской провинции Аквитания, а в каком-нибудь городе Коньяк стоят бочки с этим нектаром, амброзией. После негоциант тарит своё суденышко в Бордо, Ла-Рошели или каком-нибудь Гавре и везет созревшую радость в Петербург и далее сюда к нам, в Казань.

– Vous passionner, mon cher (вы страстная натура, мой друг, фр.), – резюмировал Георгий Алексеевич.

– Отнюдь, – возражал офицер, – я помню хруст французской булки в Париже в 1814, деловитые движения прислуги в бистро. Бистро… Благодаря нам, офицерам, появилось это слово. «Пошевеливайся» обычно не говорили, а если и говорили, то французишки не понимали…

Георгий Алексеевич, собирая со стола очередную взятку в свою руку, молвил:

– Быть может, мы выиграли сражение, но не войну…

– Как это? – попытался понять офицер.

– Кто сказал, что надо было сражаться именно с Наполеоном? Чем он мешал нам? Все эти Польши, Саксонии, Ангальты, прости Господи, Батавские республики…

– Я не понимаю вас, сударь, вы хотите очернить подвиг нашей армии, гусар, нашей кавалерии, мой подвиг, черт возьми?!

– В вашей отваге я нисколько не сомневаюсь. Снова наша взятка. Думаю, не Франция, Dieu bénisse la France (благослови Бог Францию, фр.), а Британия – наш главный враг. Пусть император, наш батюшка, и имел личные счеты с самоназванным императором Франции, но заключи тогда они снова мирный договор в 1814 году, подели между собой Европу с Австрией и Францией, – и Индия, возможно, уже была бы нашей. А так Польша…отличнейшее приобретение…ну и фамильная память о столовании в столице Франции, как и ранее, при Елизавете, в Берлине. Но что с того?

– Как это «что с того?» – вскипел офицер. – Да под Кульмом…– офицер осекся и нервно погладил правое плечо, а, перестав гладить, продолжил, – я Остермана видел своими глазами, а Михаила Богдановича слушал, когда он корпус наш, нашу роту красноречием своим настраивал перед сражением.

Георгий Алексеевич усмехнулся:

– «Не может быть колебания в победе, особенно в тот день, в который идёт речь о чести…»; примерно такой?

– Не дословно, – не понял иронию севера офицер, – но по смыслу: стоим горой, за нами Русь, Москву не отстояли, но за Отчизну не пожалеем жизней. И как пошли рубить француза и всякого приспешника: итальяшек, поляшек и прочих. А назавтра совсем одного генерала зарубили, а Вандама того в плен взяли, – хорохорился офицер.

– Плейсвицкое сражение. После него Наполеон совершил свою первую ошибку. Пошел на перемирие, которое закончилось тем, что очередная коалиция собрала армию, в три раза превышающую ту, которую он сумел собрать из новобранцев после позорного побега из матушки-России. Затем неделю мучил Блюхера, и это, по вашему комментарию, вас коснулось, чуть не разбил союзную армию. И мог снова пойти на перемирие, но Бонапарт не таков, торговался. Пошел на Лейпциг, и на Марне побегал изрядно. Итог: низложен Александром. Хвала! А на островах потирали руки.

Офицер задумчиво ответил:

– Не знаю, как вас понимать, вы резонёр?

– Отнюдь, – лишь успел сказать Георгий Алексеевич.

Внезапное появление слуги остудило пыл игроков:

– Господа, спешу доложить, что граф Новосильцев появится с минуты на минуту.

Игроки стали собираться для возвращения в общий зал.

***

И вот появился он – долгожданный гость торжества, столичная штучка, о которой уже было столько сплетен. Дорогого гостя отличал высокий рост, он был великолепен, красив, как Аполлон. Присутствующие дамы, отметив, что он шатен и носит русую бороду, стали чаще-чаще обмахивать себя веерами. Мужчины же приметили золотой аксельбант, красный доломан с золотой же отделкой, золотые шнуры и галуны, черно-оранжевый с кистями пояс-кушак, белые рейтузы и до блеска начищенные сапоги. На отдельных элементах обмундирования был вензель императора Александра. На пальце дорогого гостя блеснул большой перстень красного золота с крупным зеленым камнем, впрочем, эту особенность отметили не все…

Губернатор объявил всем присутствующим:

– Его Сиятельство граф Владимир Дмитриевич Новосильцев, флигель-адъютант его Величества, ротмистр Лейб-гусарского гвардейского полка.

В зале зааплодировали. Гость вышел, поклонился присутствующим и объявил:

– Честь имею, – и обернулся, демонстрируя гостям собственную грацию.

Действуя деловито, с кавалерийским нахрапом, Владимир Дмитриевич встал по-гусарски и объявил:

– Послушайте мой скромный монолог. Стихотворение «Гусар»:

Напрасно думаете вы,

Чтобы гусар, питомец славы,

Любил лишь только бой кровавый

И был отступником любви.

Амур не вечно пастушком

В свирель без умолка играет:

Он часто, скучив посошком,

С гусарской саблею гуляет;

Он часто храбрости огонь

Любовным пламенем питает –

И тем милей бывает он!

Он часто с грозным барабаном

Мешает звук любовных слов;

Он так и нам под доломаном

Вселяет зверство и любовь.

В нас сердце не всегда желает

Услышать стон, увидеть бой…

Ах, часто и гусар вздыхает,

И в кивере его весной

Голубка гнездышко свивает…

Зазвучали продолжительные, искренние аплодисменты, зал выл. Новосильцев поклонился картинно и добавил:

– Сей стих вовсе не мой. Должно быть, вы узнали его автора, Дениса Давыдова, легендарного героя Отечественной войны, так же, как и я, гусара Лейб-гусарского полка.

В зале снова раздались аплодисменты. Хлопали неистово. Дениса Давыдова знали все. Никто не заметил, что Андрей даже утвердительно покачал головой при упоминании о легендарном гусаре, который, к слову, был жив-здоров и, находясь в прекрасном возрасте, пребывал в своем имении Верхняя Маза, в коем спрятался от армейской службы для занятия семейной жизнью и соколиной охотой.

Владимир Дмитриевич меж тем продолжил пламенную тираду:

– Когда-нибудь и я стану героем истории, конечно, не таким, как Давыдов, – его подвиги, увы, повторить едва ли представится возможным. Крестьянский кафтан, борода до груди и партизанский отряд в тысячу всадников, таких же, как и он, гусар. Ненависть самого Наполеона Бонапарта, приказавшего расстрелять Дениса Васильевича в случае пленения, и постоянные партизанские набеги на французское войско, пленение генералов, занятие городов, – за это нарекли его при жизни легендой. В России мы часто перенимаем чужой опыт, а первыми действуем едва ли, но можем довести идею до совершенства. Взять хотя бы балет!.. Партизанский отряд Дениса Васильевича был организован под Бородино, когда дом будущего героя уже разбирали на фортификации, а после и вовсе сожгли французы. Багратион Петр Иванович поверил в эту авантюру Давыдова, которую тот позаимствовал у испанских гверильясов. Должно быть, в удачу партизанского отряда Давыдова уверила война со шведами, в которой он также героически блистал. Курьезы, впрочем, тоже были. Многие из вас помнят историю письма царю-императору: Денис Васильевич был понижен в звании и отправлен в егеря, когда отказался сбривать свои прекрасные усы…. Он отправил прошение императору Александру, в коем просил вывести его в отставку, чтоб не сбривать пышной растительности. На что император со словами: «Ну что ж?! Пусть будет гусаром», – вернул ему чин генерал-майора.

По залу прокатился негромкий смешок: история развеселила публику, напомнив о забавном эпизоде. А Новосильцев подвел итог своей гномы:

– Я бы хотел продекламировать вам другое свое любимое стихотворение Дениса Васильевича Давыдова.

В зале опять раздались аплодисменты, приглашающие столичного гостя к чтению стихов. Снова картинно встав, громким голосом тот начал:

Толстой молчит! – неужто пьян?

Неужто вновь закуролесил?

Нет, мой любезный грубиян

Туза бы Дризену отвесил.

Давно б о Дризене читал;

И битый исключен из списков —

Так, видно, он не получал

Толстого ловких зубочистков.

Так, видно, мой Толстой не пьян.

Публика осмысляла услышанное, а Андрей впервые за вечер на публике произнес вслух:

– А кто это, Толстой?

По зале прокатился шепот, слышны были отдельные восклицания: «американец», «американец».

Новосильцев, обойдя Бежина, картинно встал рядом с ним, оглядел снизу доверху и с усмешкой заявил:

– Как? Вы не знаете Федора Ивановича Толстого? О его подвигах говорил Петербург! Да и сейчас, уверен, многие вспомнят истории о нем, хотя достоверность прочих сомнительна, некоторые из них обросли сказочными подробностями, но в них есть и правда. Он жив, здоров, ведет семейную жизнь московского аристократа и коллекционирует оружие. Вспыльчив, но уже не так свиреп, как в буйной молодости. Молодечество его поубавилось. И свои индейские татуировки уже не показывает всем подряд, пусть и ладно сложен для своих лет. Да он и сам может рассказать о своем полете на воздушном шаре, о дуэли с названным в стихотворении Дризеном или о кругосветном путешествии Крузенштерна и Лисянского на шлюпах «Нева» и «Надежда». Вот только о своем сухопутном возвращении в гордом одиночестве с Камчатки через всю Российскую империю молчит. А это почитай шесть или семь тысяч верст. Смогли бы Вы, сударь, совершить подобное?

Андрей счел нужным ответить на риторический вопрос Новосильцева:

– Мне довелось читать о кругосветной экспедиции Ивана Федоровича Крузенштерна и Юрия Федоровича Лисянского, а с Иваном Михайловичем Симоновым, участником экспедиции Фаддея Фаддеевича Беллинсгаузена и Михаила Петровича Лазарева, посчастливилось пообщаться лично здесь у нас в университете. Но ни о каком Толстом-американце не было ни строки.

Губернатор, фигурально выражаясь, потирал руки: Бежин-младший оправдывал возложенные на него надежды своей непосредственностью и живостью беседы со столичным гостем. Приглашенные не скучали. Жмакин же изрек латинскую максиму:

– «O tempora, o mores!» (О времена! О нравы! лат.) Молодые люди склонны заниматься чем угодно, только бы не слушать и не впитывать опыт предыдущих поколений.

Новосильцев не внял противоречиям в губернаторских словах, но согласился:

– Вы совершенно правы, Александр Яковлевич.

Жмакин, поглядев на свой брегет, успокоился и счел время подходящим, чтобы объявить:

– Предлагаю устроить перерыв!

***

Вспыхнувший было ажиотаж от прочтения стихов и последовавший за ним конфуз, заставивший сблизиться гостям в единое общество, так же быстро вернул их в свои привычные группы, как только был объявлен антракт. Только лишь Александр Яковлевич с Марией Павловной переходили от группы к группе, принимая участие в очередной беседе. Вот и сейчас Фукс и Соколов, обсуждая насущное, поприветствовали устроителей вечера.

– Константин Иванович, мы с супругой весьма благодарны Вам за честь видеть Вас на нашем сегодняшнем мероприятии, памятуя о Вашей непрерывной ертаульской деятельности на просторах нашей губернии и в восточных горах.

Соколов величественно поклонился, а Фукс усмехнулся:

– Как же Вы, господин губернатор, сумели красиво описать службу Константина Ивановича в делах разведки минералов и руд. Тюркский корень этого слова мне знаком, что-то вроде «передового полка», сиречь разведка, рекогносцировка и сбор сведений о территории, местности, народонаселении. Надысь мы с господином Соколовым как раз обсуждали быт и нравы коренных народов. Я как ректор Казанского института, ботаник, зоолог, этнограф и Бог его знает кто еще, одним словом, ученый широкого профиля, рассказывал Константину Ивановичу и своим студентам о татарском обряде, на котором мне довелось побывать самому в одной экспедиции в нашей губернии. Название тому обычаю «Джиен».

– На русский лад, стало быть, «быкобой» или что-то навроде того, – сказал Соколов.

– Совершенно верно, – согласился Фукс и осекся, потому как к их компании решил присоединиться Новосильцев.

Столичный гость кивнул Павлу Евсееву, холодно улыбнулся Бежину-младшему, над незнанием придворных сплетен которого только что подтрунивал, и который находился здесь же, при ректоре и человеке, сыгравшем решающую роль в определении Андрея в Казанский университет.

– Что за диковинный обряд, господин Фукс? – спросил Новосильцев.

– Извольте, Владимир Дмитриевич, я как человек интересующийся историей и культурой, вверенной мне…то есть, не лично мне, а на землях, где стоит университет, считаю обязательным вести записи о нравах и обычаях жителей. Натурология, почитай, моя страсть. Имел я оказию быть в татарской слободе ниже по Ногайскому тракту, недалече от вашего имения, Александр Яковлевич, в Сорочьих горах.

Жмакин счел нужным уточнить:

– Сорочьи горы – имение моей покойной жены, Царствие ей небесное, и я все это наследство переписал на счет наших общих с Верой Яковлевной детей.

Фукс кивнул на реплику губернатора, как будто пояснение и не требовалось совершенно, и продолжил как ни в чем не бывало:

– Татары на Курбан-байрам, свадьбу знати или во время засухи приносят в жертву белого или рыжего быка, барана или коня, в дар Аллаху или духам предков. Женщины украшают жертву лентами. В центре села мулла читает суры из Корана. Быка валят на землю, связывают ноги…– Профессор замолчал, как будто воспоминания задели в его мозгу за что-то живое. – Затем…перерезают горло особым ножом, без зазубрин. Кажется, «пьян булэ» он называется. Я уже не помню точно. Под хлынувшую кровь тут же подставляют котел, так как кровь нельзя лить на землю.

В этот момент к компании подошел слуга с подносом игристого вина. Губернатор с женой изволили взять по бокалу, Новосильцев также подхватил бокал, а студенты покачали отрицательно головой, как и редкий гость подобных вечеров Соколов. Фукс похлопал себя по левой стороне пиджака, показывая, что у него есть спиртное с собой, и от шампанского отказался, но тут же продолжил, смотря уходящему слуге в спину:

– О чем, бишь, я?! Кровь быка собирали. Старики пили ту кровь, считая ее лекарством от чахотки. Сам я использую иногда эмпирический опыт, когда не знаю теории, но средство действительно помогает в лечении, и я вынужден считаться с таким опытом. Потом я, конечно, пытаюсь выяснить, отчего то или иное действие сработало. В конце концов, опыт и наблюдение – вот два инструмента для познания человечеством этого материального мира, – Фукс задумался и прервал свою речь.

Жмакин, чувствуя паузу, воскликнул:

– За ученых и их эксперименты, они делают этот мир лучше!

Все, у кого был бокал, подхватили:

– Ура!

После непродолжительной паузы Карл Федорович продолжил:

– Кости быка не отдавали собакам. Их закапывали в священном месте, как какой-то артефакт. Шкуру отдавали кому-то в поселении, ну там беднякам или еще кому-то, могли и в мечеть. А мясо варили на весь аул. Бык должен был упасть на правую сторону и не дергаться после смерти, в противном же случае это считалось плохой жертвой. Мулла мог запретить есть такое мясо. А если у быка текли слезы перед смертью – считали, что жертва принята.

Фукс вздохнул и оборвал свое повествование. Затем вновь похлопал свой сюртук с левой стороны, где лежала его фляжка с татарским бальзамом, но доставать ее не стал, снова вздохнул и продолжил с испуганной интонацией:

– Я видел, как дети играют с окровавленной головой быка…это травмирует душу, – оценивая произведенный на слушателей эффект, Фукс обвел всех взглядом, но окончил как ни в чем не бывало:

– Впрочем, для татар это не жестокость, а древнейший договор с природой, когда они благодарят быка или другую жертву, как солдаты благодарят павшего сослуживца.

Новосильцев незаметно подмигнул и изрек:

– Сильными людьми полнится земля русская, – поднял бокал и сделал одновременно тост.

Фукс не понял иронии столичника и, исходя из своих резонов, добавил:

– Слышал я рассказы из соседней пермяцкой губернии, что есть у них тоже какой-то обряд, называемый «быкобоем». Только обряд тот на татарский мало чем похож. К сожалению, дела университета не позволяют мне вести такой экспедиционный образ жизни, как ваш, господин Соколов. Здесь, в Казани – мой город и мой университет. А исследования требуют казенных средств и волокиты… Но когда-нибудь я непременно сделаю записи о земле пермяков, в этом я совершенно уверен. – Фукс посмотрел в сторону Евсеева и Бежина и улыбнулся.

Новосильцев допил свое игристое и зачем-то проговорил:

– Клянусь, вы узнаете, что такое пермяцкий быкобой, – поклонился присутствующим и был таков.

***

В возникшем было перерыве Владимир Дмитриевич, как и губернаторская супружеская пара, переходил от компании к компании, общался с гостями, получая истинное удовольствие от обожания собственной персоны. Положение главного экспоната выставки решительно устраивало столичного гостя. С местными дамами все было довольно просто: поцелуй ручки, комплимент туалету и маломальская сплетенка из петербуржской жизни – и вслед уходящему силуэту флигель-адъютанта был обращен взгляд, полный восхищения и трепета. С мужской половиной гостей было сложнее, но интереснее: требовалось какое-никакое воображение и элементарное творчество в составлении собственного взгляда и мнения на вопрос из области политики, религии, войны или исторического события. Собственно, само наблюдение за происходящими событиями, осведомленность в них, знание подробностей, пусть даже и не всегда достоверных, в мужском мире производили впечатление человека значительного, практически ученого. Именно в полемике такой беседы сейчас и принял участие гость из Петербурга. Кирилл Игоревич и Георгий Алексеевич спорили между собой в кругу своих партнеров по карточной игре. Офицеры деликатно отмалчивались, возможно, старались лишний раз не встревать в спор двух словесных мастеров, а, возможно, их знания были ограничены в сравнении с эрудицией двух Соломонов казанского разлива.

Георгий Алексеевич, будучи моложе и менее опытным, горячился как обычно:

– Позвольте, революция в Новой Гранаде тоже началась с недовольства креольской элиты экономическими ограничениями колоний метрополией.

Кирилл Игоревич в свойственной ему безэмоциональной манере спокойно увещевал:

– И длилось восстание десять лет. Так что все начиналось с немногочисленности восставших, незначительности и вялого течения протестов, либо испанскую корону не волновали революционные процессы в далеких территориях, а, возможно, после наполеоновского нашествия Испания совершенно ни к чему не была готова. Тогда-то Симон Боливар и стал первым президентом на манер северных соединенных государств с их Джорджем Вашингтоном. Однако ж кто знает, как там у них действительно получилось сделать свою республику?!

Кирилл Игоревич прервался, чтобы взять бокал шампанского, и сказал тост на латыни:

– E pluribus unum! (единство из многих)

Георгий Алексеевич развел руками, заулыбался и даже негромко рассмеялся, впрочем, не привлекая внимания иных гостей, и поддержал тост своим внезапным возгласом:

– Viva Toussaint L’Ouverture! (Да здравствует Туссен-Лувертюр, фр.)

Посмотрев с прищуром и притворной улыбкой, Владимир Дмитриевич медлил, внутри решая, как реагировать на этих казанских Мирабо и Бабефа, однако сказал:

– Vive la Russie, messieurs les libres penseurs! (да здравствует Россия, господа вольнодумцы, фр.).

Присутствующие офицеры, до сих пор выполнявшие роль статистов в этой жаркой дискуссии об истории появления современных республик на карте мира, добавили от себя немного банальности:

– Господа, in vino veritas! (истина в вине, лат.). До дна!

Все выпили, снова взяли по бокалу шампанского, и разговор продолжился далее. Георгий Алексеевич настаивал:

– У нас-то совсем все не так! Огромные пространства, крепостное право и косность политической системы – наша сила и наша слабость.

Кирилл Игоревич так же безмятежно соглашался:

– Да уж, крепостное право, несомненно, сдерживает развитие России. Вон передовая Англия и даже Франция, революция в которой хотя и сменила строй и отбросила развитие великой страны, но не подкосила ее, а в итоге все вернулось к самодержавию через узурпацию власти в виде коронации Наполеона Бонапарта, но после шествия нашей армии с отдельными корпусами других монархий через всю Европу и вовсе произошла реставрация Бурбонов в лице Людовика XVIII.

Сочтя момент подходящим, Новосильцев предложил тост:

– Dieu bénisse la France! (благослови Бог Францию, фр.).

Один из офицеров добавил:

– et la Russie aussi! (и Россию тоже, фр.)

Новосильцев согласился:

– Et la Russie aussi!

Все выпили в очередной раз, а прения меж тем не утихали. Георгий Алексеевич, оседлав знакомую лошадь, подгонял:

– Не только армия и флот помогают обрести облик государству, есть и другие причины, не вполне очевидные на первый взгляд.

Кирилл Игоревич удивленно вопрошал:

– Это какие же?

Георгий Алексеевич улыбнулся, ощущая мощь своего последующего аргумента, выдержал паузу и произнес:

– Ну вот, например, болезни и эпидемии. В свое время черная смерть наложила отпечаток на современный облик Англии и Франции. Крепостное право, может, и закончилось у них тому пятьсот лет назад со смертью большинства аристократии и части бедняков, но крестьяне более не были привязаны к земле и становились безземельными. И этот опыт, увы, не для нас.

Кирилл Игоревич оценил силу сказанных слов своего оппонента и мысленно похвалил за проницательность и осведомленность, однако высказал предположение так, будто при наступлении подобного исхода события бы развивались единственным образом:

– Если у нас в России когда-либо кто-то попробует оторвать крестьянина от земли, то назавтра получит неистовую толпу, которая поднимет на вилы всех и вся, куда укажет пророк или провокатор.

Мужчины молча кивали, преклоняясь перед авторитетом трибуна, а Новосильцев пожал плечами и поспешил высказать свое мнение:

– Как я уже говорил сегодня, ко всему сказанному, – все же чужой опыт мы перенимаем. Сначала смотрим, как там у них происходит, а потом приносим его к себе с учетом наших реалий. Что бывает весьма трудно. Если в Западной Европе крепостного права уже нет, как Вы говорите, в средней Европе уже проводятся попытки его отмены, когда-нибудь дойдет и до нас. Кто знает, может быть, у императора нашего Александра Первого в рабочем столе уже есть проект отмены крепостного права?! – столичный гость многозначительно улыбнулся. И в следующий момент заметил Александра Яковлевича с супругой, тех, кого он искал глазами уже некоторое время, пока решил принять участие в светской беседе о мировых проблемах Российской империи. Он быстро поклонился своим собеседникам и со словами «Честь имею» был таков.

***

Новосильцев заскучал, вино перестало бодрить, захотелось еще больше ощутить обожание местной публики, приблизившись к губернаторской чете, он ленно заявил:

– Александр Яковлевич, позвольте побеспокоить.

– К вашим услугам, Владимир Дмитриевич, чего изволите? – тут же нашелся губернатор.

– Душа желает действия и выражения. Шампанское согревает, но чувствуется невыносимая тяга к творчеству, да и украсить вечер музыкой я нахожу прекрасным решением. Велите подать мой музыкальный инструмент.

– Превосходно, Владимир Дмитриевич, я уж и сам подумывал о том, что гости стали хандрить. Нет, не из-за Ваших стихов, то есть не Ваших, а декламированных Вами… Votre présence ici est comme un diamant dans un diadème (ваше присутствие здесь подобно бриллианту в диадеме, фр.), – напевал своему гостю губернатор, – я сейчас же велю принести ваше устройство.

Возникшее шевеление в доме губернатора и мельтешение слуг породило всеобщее любопытство. Собственно, не возникало сомнений, что готовится что-то музыкальное, ведь приготовления касались фортепьяно и его освещения, а внесенный пюпитр, установленный рядом, подкреплял эти домыслы. Было интересно, даже в некотором смысле томительно. И вот приготовления были окончены. Владимир Дмитриевич попросил слова и обратился к присутствующим:

– Данци. «Соната для кларнета и фортепиано», – твердым голосом объявил он.

Пианист все схватывал на лету, поэтому вчерашняя репетиция была короткой, буквально в один прогон. Осмотрев партитуру, он тут же сыграл на фортепиано свою часть и получил одобрение от столичного гостя. Во второй раз они сыграли вместе, каждый свою партию. На том репетицию было решено закончить. Сейчас, как и вчера, первым в игру вступало фортепиано.

Звуки сонаты напомнили Андрею о доме. Представилась беседка во дворе родового гнезда непоздним вечером. Фортепиано звучало, будто ветер, игравший листьями в кронах деревьев, – до того выразителен был его пассаж. На столе – самовар, варенье, бублики. Отец как всегда положил руки на живот и молчал. Молчала и мама. В спокойные звуки фортепиано, играющего переливами и создающего фон фантазии Андрея, осторожно вступил кларнет. Его мелодичная игра представилась Бежину-младшему, как неспешная беседа, которую начал было Владимир Константинович. Завораживающий звук кларнета звенящими трелями, чуть усиливаясь, отступает, снова усиливается и снова отступает – это Анна Федоровна отвечает своему мужу, а он снова о чем-то рассказывает или спрашивает ее. Едва слышимая пауза в игре фортепиано сменяется сильной долей в такте – это звук приближения дождя. Вот он уже начался далее, а беседа прекратилась – кларнет умолк. Ноты расплываются по залу звуками музыкального инструмента и падают каплями дождя в воображении мечтателя…Снова звучит кларнет ярче, чем прежде – отец сообщает о начале летнего дождя, мама отвечает, и они еще какое-то время обсуждают дождь. Постепенно тон беседы снижается и возвращается к неспешному течению – партии фортепиано и кларнета повторяются и ведут к окончанию вечера. «Дождь закончился», – так сообщает отец звуками кларнета, а мама говорит, что пора идти в дом. Фортепиано подводит черту звуками ветра, качающего деревья.

После окончания зазвучали неистовые аплодисменты гостей. Новосильцев снова сыграл короткий фрагмент своей партии, по окончании которой присутствующие опять сорвались в новые аплодисменты. Не хлопал один лишь Андрей, ему было непонятно, почему все хлопают одному Новосильцеву, ведь партия фортепиано звучала так же превосходно, как и кларнет.

Столичник успел заметить этот демарш Бежина, сощурил глаза и ощутил неприязнь.

***

Антракта снова не последовало, и гости оставались на своих местах, пусть и в своих группах. Действие было подобно широкому застолью, посиделкам у костра, только в качестве огня, кострища выступал Новосильцев. Мнения произносились вслух, и всем присутствующим было слышно. Вино еще не застлало взор гостей, лишь будоражило, оттого и речи были свободнее, живее, а фантазии живописнее. Кирилл Игоревич завел разговор о путешествиях и путешественниках:

– Господа. В прошлом году довелось мне посетить место, откуда триста лет тому назад от берегов Испании в поисках Индии отплыл Христофор Колумб.– В зале одобрительно закивали, а Кирилл Игоревич продолжил. – И откуда началось открытие новых материков, морей, океанов, островов. Сама Уэльва, впрочем, не представляет особого интереса: маленький портовый город с вечным запахом рыбы и рыбного соуса, снующими грузчиками и купцами, принимающими и продающими грузы: вино, ткани, пряности. Но вот ощутить вдохновение при мысли о том, как эскадра знаменитого мореплавателя отчаливает от этой пристани и медленно-медленно движется в сторону горизонта, а крест Санта-Марии все уменьшается и уменьшается, а затем превращается в едва различимую точку, которая вскоре также растворяется в море…это стоит многого. Стоит даже того запаха, который омрачает красоту Севильи.

Мария Павловна шепнула что-то своему мужу, не решаясь спросить напрямую, и тогда он задал вопрос:

– Какого запаха, Кирилл Игоревич?

– Лошади-с. Улицы Севильи ими заполнены, а убирают скверно-с, и в жару становится невыносимо. Не чета Казани, да еще под вашим управлением-с, – польстил губернатору гость, а затем продолжил свой рассказ. – Собственно, перетерпеть следует дорогу до Киева, затем до Одессы, и путь из Картахены через Толедо и Севилью до Уэльвы. Морская же часть пути весьма сносная: в Неаполитанском королевстве спокойная и сытая, даже хмельная, с живописными видами Бари или Неаполя. Можно сделать остановку на Сицилии, в Сиракузах, где жил Архимед. Конечно, нет памятников античному математику, кроме гробницы Архимеда, и можно только гадать, где та самая ванна, в коей он воскликнул «эврика» и придумал свой закон, который нам преподают в детстве. А вот в греческих просторах Османской империи нынче совсем иначе и в портах, и в водах. Мятеж-с.

Кирилл Игоревич при упоминании Греции добавил:

– И, пожалуй, без поддержки Российской империи или какой-либо иной, – тут он кашлянул,– заинтересованной страны, – восстание обречено на провал. Турки-османы в очередной раз вырежут иноверцев, а православного патриарха повесят на константинопольских воротах.

В зале, как в живом организме, стали слышны сочувственные вздохи, тихий гнев и нескрываемое возмущение.

Губернатор на эти слова сказал:

– Я слышал, что в восстании принимают участие русский генерал Александр Александрович Ипсиланти и его брат Дмитрий. Я не знал Александра Александровича лично, слышал от своих знакомых о нем. Сложная личность, неоднозначная фигура и у нас в империи, и в греческом восстании, а подумать, что наш государь-император поддержит эту революцию против монархического строя, пусть и магометянского, будучи создателем «Священного союза», – немыслимо. Впрочем, разносить слухи и сплетни, находясь на государственной службе, считаю недостойным губернатора и дворянина.

По зале прошла волна одобрения на слова Жмакина. Казалось, упоминание о греческой революции было сведено на нет. Однако Новосильцев решил дополнить слова Жмакина:

– Флигель-адъютант, – пространно начал Владимир Дмитриевич, чем обратил взор присутствующих на себя. – Так же, как и я, Ипсиланти был флигель-адъютантом. Я тоже не знал его лично по причине того, что появился позднее него при императорской свите, но от старших товарищей довелось слышать о нем. Кто-то отмечал его высокомерие: звание генерал-майора, командование гусарской бригадой, воспитание, призвание – кто знает, что было тому причиной? А ведь он был героем Отечественной войны, потерял руку под Дрезденом, как рассказывали, но продолжил службу.

В этот момент несдержанный Кирилл Игоревич шепнул Георгию Алексеевичу:

– А ведь он из Этерии.

На что тот кивнул одобрительно и приложил указательный палец к губам, показывая, что продолжать не стоит.

Меж тем Новосильцев рассказывал:

– Покинуть в детстве родной дом, бежав из Константинополя, дослужиться до императорской свиты и все равно поддерживать внутри огонёк свечи борьбы за свободу и независимость своей Родины, Греции. Бросить все, покинуть расположение бригады, чтобы зажечь факел борьбы против угнетения своего народа. Каков героический путь?! Жизнь, полная драматизма, с единственным лишь служением высшей идее. Aussi héroïque que digne (как героично, так и достойно, фр.).

В зале послышался робкий хлопок, за которым последовали аплодисменты. Когда они закончились, Новосильцев подвел итог:

– По слухам, революция продолжается, однако о светоче греческого восстания нет сведений, где же он теперь?

В зале два человека знали, что в Молдавском княжестве восставшие разгромлены, генерал Ипсиланти Александр Александрович бежал, а при переходе границы был пленен и сейчас сидит в тюрьме в Австрийской империи, а восстание, как правильно сказал Новосильцев, продолжается на территории Эпира, Крита, Мореи. Но оба промолчали.

После своего любопытства относительно личности Федора Толстого и последовавшей за ним словесной взбучки от гостя из столицы Андрей больше не проронил ни слова и далее слушал, пытаясь понять: кивая, когда был согласен, и чуть покачивал головой, выражая невербальное несогласие. Но сейчас любопытство все-таки взяло верх, обратившись к Кириллу Игоревичу, он спросил:

– А вы не были в месте, откуда Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен и Михаил Петрович Лазарев отбыли в свое путешествие и потом открыли новый материк, сняв terra incognita с современных карт?

Кирилл Игоревич пожал плечами:

– Кронштадтский рейд. Бывал в Кронштадте, но мысли об открытиях наших дней не возникали.

Губернатор, чувствуя, что разговоры гостей затихают, не преминул самолично поддержать беседу:

– Почитай правда, а, быть может, вымысел…, слышал я курьез из далекой Британии. По металлической кольцевой дороге едет…металлический слон. Большой такой, в небо дымом пыхает, что самовар. А называется тот аттракцион «catch me who can» (поймай меня, кто сможет, англ.), и любой желающий может оседлать того слона, а смелый господин – даже попытаться на коне обскакать. Прогресс!

В зале заохали, но в целом среди гостей прокатились смешки и удивление, а Георгий Алексеевич даже добавил:

– Истинно так. Довелось мне видеть тот паровой дилижанец – забава для жителей Лондона и гостей, одним из коих я и являлся. Почти двадцать лет минуло. Движется, как нормальная полевая лошадиная рысь. А нынче паровые телеги усовершенствованы, и в скором времени, кажется, дороги станут больше и вытеснят коней, и Севилья снова заблагоухает.

Владимир Дмитриевич добавил мечтательно:

– Когда-нибудь и у нас железные слоны заменят лошадей, а путешествия в Москву или даже сюда, на восток, в Казань, станут приятными и скорыми, – он игриво покрутил гусарский ус, и по зале снова прокатился смешок, а затем громким голосом он предложил тост: – За светлое будущее!

Все выпили, а господин губернатор решил повернуть беседу от заграничных далей к делам российским:

– У нас в России громадные территории, а на дальний восток всего два пути: сухопутный – по земле и водный – по морям.

Андрей впервые за разговор оживился и поспешил высказаться:

– Семен Дежнев открыл дорогу на восток по морю, а казацкие атаманы проложили сухопутные пути на восток к Китаю. Я много читал, а в журнале «Сын Отечества» вызнал про приключения господина Беневецкого в путешествии через Сибирь на Дальний восток, Камчатку. Почту за честь рассказать.

Потеряв терпение и испытывая неприязнь к Бежину, Новосильцев стремительным наскоком отклонил предложенное:

– В другой раз.

Соколов коротко и тихо высказался о Беневецком:

– Ренегат. Прожектер.

Перейдя к насущему от эфемерной области далеких стран, неспешная беседа превращалась в жаркий спор, все участники имели мнение и желали высказаться. Даже Павел Евсеев, до сих пор не принимающий участия в обсуждениях, нашелся:

– Почти сто лет назад Сенатом издан указ о почтовых и пассажирских перевозках на восток империи. Не часто, долго, но письма государевы идут. Об этом много написано, и в библиотеке при Казанском университете есть.

– До Тобольска письма идут два раза в месяц. А от Тобольска до Енисейска или Иркутска по разу в месяц. Далеко, и многие мили занимает казенная служба, – подтвердил губернатор, – император Александр вновь открыл «Главное управление путей сообщения» и вверил ему следить за морскими, речными и сухопутными дорогами. Так и несут службу, как могут, государевы люди, такие же, как и я, по императорскому велению.

Новосильцев громогласно объявил:

– Vive l'empereur Alexandre! (да здравствует император Александр, фр.).

С разных сторон донеслось ответное:

– Vive! (да здравствует, фр.).

Слуга в очередной раз принес поднос с шампанским, гости взяли по бокалу, чтобы выпить под произнесенный тост, но Андрей снова отказался. Тогда Владимир Дмитриевич, ехидно ухмыльнувшись, спросил:

– Что же вы, господин Андрей, за здоровье государя императора не хотите выпить?

– Отнюдь, – Андрей немного робко взял предложенный ему бокал.

Подавив некоторые сомнения, Андрей все-таки сделал глоток из своего бокала за здравие императора Александра и славу Российской империи. Вопреки имеющемуся у него мнению, шампанское не показалось ему чем-то ядовитым: слегка пощипывало во рту и добавляло румянца. Слова матери о том, что ни к чему хорошему употребление спиртного не приведет, теперь казались чересчур мнительными. Лиха беда начало.

В спор вступил Кирилл Игоревич:

– Главное управление путей сообщения создано уже более десяти лет назад, а дороги – как при царе Иване. А до нашего востока считай двадцать тысяч верст, ну до Китая, возможно, поменьше, Русская Америка – вообще край географии: прибыть туда – как совершить подвиг. По дорогам, должно быть, несколько лет будешь ехать, а по морю, быть может, год. Что должно сподвигнуть на подобные подвиги: долг, повинность, пари?

К обсуждению впервые за вечер присоединился Константин Иванович Соколов, слова которого, однако, звучали осторожно, даже деликатно, и по отношению к спору гостей совершено нейтрально, не прибавляя веса воображаемым гирям ни одной из сторон:

– Позволю поделиться собственными наблюдениями, полученными из путешествий по другим странам. В королевстве Швеция тоже, например, лучшие дороги морские, даже если это путешествие на каком-нибудь пакетботе в спартанских условиях, при условии отсутствия морской болезни у путешественника.

Соколов посмотрел на Павла и Андрея, как будто это было частью какой-то лекции с кафедры в университете, и продолжил:

– А путешествия по дорогам между городами, даже крупными, такими, как Штокхольм, Гетеборг или же Уппсала, сопряжены с муками плохой дороги, медленной ездой, да и кое-где разбойники и в наше время злодействуют.

В зале одобрительно оценили сказанное, хотя Константин Иванович, как чрезвычайно опытный человек на государственной службе, умолчал о цели своего путешествия в Швецию, где он подобно первому императору набирался опыта, почерпнув сведения о строительстве Йета-канала.

Георгий Алексеевич тоже позволил себе высказаться, подтверждая слова Соколова:

– Довелось мне побывать в Соединенных государствах Америки, и вынужден согласиться с Константином Ивановичем. Водные артерии и морские перемещения между прибрежными городами навроде Бостона, Филадельфии или Балтимора сносны, но вот дороги на запад никуда не годятся. На вас могут напасть индейцы, вы можете быть ограблены бандитами, и никогда не знаешь, кто путешествует с тобой в дороге: все эти еретики, протестанты, пуритане из Европы, прибывающие в поисках Земли обетованной. И у каждого свой Бог и своя истина. Оружие и Библия – два непременных атрибута путешественника в бывших тринадцати колониях.

Кирилл Игоревич счел нужным добавить при упоминании нового государства в Северной Америке:

– Вооруженный нейтралитет императрицы Екатерины и русская эскадра у берегов Северной Америки весьма способствовали победе бывших колоний Британской империи в борьбе за независимость.

Когда в зале стала нарастать нервозность от возросшей серьезности аргументов и приводимых познаний, Фукс, как действующий врач, вспомнил врачебное философское изречение:

– In vino veritas, in aqua sanitas (истина в вине, здоровье в воде, лат.), – и он в очередной раз похлопал себя по левой стороне сюртука, где была его фляжка.

В зале прошел смешок, каждый истолковал иронию профессора по-своему, но шутку оценили все. И зазвучал звон бокалов.

Юмористический выпад профессора снизил градус оживления и противостояния присутствующих. Александр Яковлевич, удовлетворенный событиями вечера, прикидывал, когда стоит объявить об окончании вечера, ведь все получилось: яркое появление гостя, музыкальный этюд, оживленная беседа – все казались довольными и удовлетворенными. Только об этом и мог думать организатор мероприятия.

В этот момент Бежин-младший соизволил произнести тост:

– Россия такая большая, такая разная, и какой дорогой ни пойти, – везде сыщутся красоты и удивительные люди, невероятные, почти сказочные события. Так выпьем же за Россию!

Присутствующие поддержали тост и, казалось бы, никакого конфликта в неспешном окончании вечера не предвиделось, но то ли это была видимость, то ли шампанское теперь уже стало будоражить кровь молодых людей, но на слова Андрея Новосильцев нетерпеливо высказался:

– Давайте лучше посмотрим на Францию, на Париж, ну или Петербург. La France sonne même bien, Pétersbourg est sombre et beau (Франция – даже звучит хорошо, Петербург мрачен и красив, фр.), Россия за пределами крупных городов замерзает зимой, а по весне звучит лягушками…

Сам не узнавая себя, Андрей произнес:

– Это довольно оскорбительно, господин флигель-адъютант, за пределами Петербурга и Москвы тоже живут люди, честные, благородные. Наша простота может казаться ребячеством, инфантильностью, но не отсталостью и никак не трясиной. Мы – это тоже Россия. Я – это Россия.

«Что написано пером, не вырубишь топором», – так у нас на Руси говорят. Человека, бросающегося словами, называют брехуном. Слова Бежина прозвучали, словно выстрел из винтовки времен начала девятнадцатого века: они оглушали, это была контузия, а дым от пороха застилал пространство и ел глаза. Зал не хлопал, он трепетал, по крайней мере, начинал осознавать трепет.

Захмелевший Новосильцев вскипел:

– В таком случае предлагаю Вам… нет, не дуэль – ведь здесь задета честь женщины, имя которой – Отчизна, и мы с Вами оба достойны защитить ее. Но коль скоро мы защищаем честь одной и той же дамы, предлагаю Вам пари: я наслышан, что к состязаниям у Вас лежит душа, сударь. Ставлю за свою правоту этот перстень времен Екатерины Великой: сумеете делом подтвердить свои слова, что можете не только пить шампанское в теплом особняке вдали от этих наших российских просторов, – он Ваш. Нет – жду Вас у себя в Петербурге с этим артефактом. Вернете мне драгоценность с Вашими искреннейшими извинениями и каким-нибудь Вашим атрибутом в знак подтверждения вашей неправоты и покаяния.

Испытывая латентный восторг от произошедшего, Георгий Алексеевич произнес негромко:

–Я иду медленно, но я всегда двигаюсь вперед.

Его вечный партнер, Кирилл Игоревич, ответил эхом:

– Авраам Линкольн.

С противоположной стороны мизансцены произошедшим были удивлены не меньше, Соколов даже воскликнул:

– Великие приключения происходят от малых причин.

Его собеседник Карл Федорович Фукс одобрительно кивнул и заключил:

– Суворов Александр Васильевич.

Бежин был контужен громом, который сам же и создал. Ничего не слыша, он не мог произнести ни слова, тем паче оценить оборот событий. Молчание с его стороны Новосильцев расценил по-своему и решил резюмировать в стремительном порыве:

– Коль скоро мы не нашли общего мнения в вопросе сущего о нашей Родине, подвожу итог. Сумеете ли Вы, Андрей, найти истории в своих путешествиях о, ну скажем, господине Федоре Ивановиче Толстом на его давнем пути «из варяг в греки», который Вам по молодости лет, к сожалению, неизвестен, сиречь с Дальнего востока нашей империи в Петербург тому почти четверть века назад. Это раз. Я обещал господину Фуксу отыскать сведения о пермяцком быкобое. Право, сумеете ли?! Пусть это станет вторым условием. А третьим по русскому канону… полагается третье условие…я не знаю! Найдите сами интереснейшую историю или приключение. В сказах добрый молодец должен был снискать то, незнамо что, – вот и Вы потрудитесь обзавестись сказкой-былью. Перстень мой оставляю милостивому господину губернатору. Александр Яковлевич, на Вас вся надежда: верю вашей рассудительности. Прошу о многом и малом: защитник, судья, соглядатай – все, как в Вашей милости в Вашем крае.

Жмакин пребывал в катарсисе: в его землях бушевало землетрясение без разрушения людских построек, лихие дела без лиходейства, события, которые делали славу его губернаторству, война без смертоубийства, подвиги без песней плакальщиц. Александр Яковлевич, поклонившись, решительно согласился с просьбой петербургского гостя:

– Всенепременнейше-с. И соберу congressus по результатам экспедиции Андрея Бежина, дабы получить совместное решение по исходу вашего…пари.

И вечер был окончен. Некоторые гости стали расходиться, а иные смаковали эпилог, дополняя его своими комментариями со словами: « И тут я…». Впрочем, жребий уже был брошен. Перстень оставлен на хранение до вынесения решения судебной коллегии аборигенов. А дорога лежала или на северо-запад в столицу с головой, посыпанной пеплом, или на восток в земли, полные загадок, но с грудью в крестах по возвращении.