– Возьми… мой тебе подарок.

Глаза охотника вспыхнули. Второй нож! Причем какой, более длинный и широкий, с красивой костяной ручкой, но самое главное – до зеркального блеска отполированный. И даже мелкие точечки вкраплений, что выбить из металла так и не удалось, совершенно не смущали, потому как не знал, а если бы и знал, то всё равно это не омрачило бы радости. Таука принял ножны двумя руками, с поклоном – в знак уважения и признательности, благодарности. Он был горд, что у него появился такой брат.

Еще немного постояв, понаблюдав, Мишка пошёл проверить свой топор, вытащил из горшка, хорошенько очистил, потом с силой стукнул о камень и выругался.

– Чёрт тебя дери, ну что за гадость! – ругался он, рассматривая небольшую зазубрину на темном лезвии. – И как такой фигнёй мне деревья рубить! Мать твою…

Еще немного поругался, а потом, понимая, что особых вариантов нет, решил топор закалить. Зажег в горне костер, затем раздул угли, в которые и положил заготовку. Привычно дождался ярко-красного цвета и, вытащив щипцами железку из горна, опустил её в воду. Потом пораскинул мозгами и повторил процедуру ещё раз, но только уже с самим лезвием.

С другой стороны, деревья ведь совсем не камень, древесина гораздо мягче, и если поддаётся медному топору, то железному с ней справиться будет не проблема. А то, что тупиться быстро будет, так что ж поделаешь… Короче, заканчивать надо эти эксперименты с закалками, пока весь металл не испортил.

Дождался, когда топор полностью остынет, насадил его на топорище и осторожно ударил по камню – зазубрины вроде бы не осталось. Не веря своему счастью, Миша замахнулся снова и с силой ударил по краю булыжника. На лезвии появилась глубокая царапина – лезвие соскользнуло по неровной поверхности в сторону… Миша еще раз осмотрел лезвие, взял в руку камень и принялся править, мысленно ругая себя идиотом.

Придурок, не мог на деревяшке пробу снимать… Сам об этом рассуждал, а как до дела дошло, опять по камню лупить принялся! Ну не идиот ли?

Тем не менее Миша был доволен: сегодня он понял, как делать железо более твердым. И главный вывод – сначала надо насыщать железо углеродом, а уже потом закаливать. Конечно, до качества даже раннего Средневековья ему еще ой как далеко[15 - Естественно, в раннем Средневековье еще не везде позабыли достижения античности, и качество металла и даже стали тогда было довольно неплохое, в сравнении с более поздним его периодом, до начала эпохи Возрождения.], но сейчас и для него в частности – это мегапрогресс! Сначала, конечно, не особо верилось, что всё получится, но… Оказалось не так уж и сложно, а технология – древняя как мир, и университетского образования отнюдь не требующая. Скорее наоборот: требующая много усердия, физической силы, терпения, желания, наконец, а вот интеллекта… Без него здесь вполне можно было обойтись, как без приятной, но не особо нужной в хозяйстве вещи.

Пока правил лезвие, обдумывал сложившееся положение, мысленно похвалил себя за находчивость, что подарил свой нож Тауке. Тот же теперь близкий родственник как-никак… А о нём Миша забыл совсем, когда ножи Койту отдавал. О перспективах подумал: как изменится его положение в роду, да и сам образ жизни маленького поселения. С учётом того, что железное дело здесь, похоже, его персональное ноу-хау, то уровень его и социальный статус в обществе неминуемо взлетит до небес. И тут очень важно не накосячить и не разругаться с Койтом. Очень важно, потому как снова жить в гордом одиночестве Мише не хотелось. Как и разрушить и потерять тот маленький и пусть не очень комфортный, но сложившийся вокруг него мир и людей его образующих: Тую, Тауку, всего рода саотов, наконец, и Койта, старого и мудрого, тоже…

Когда лезвие заострилось, засияло на солнце чистым металлом, Миша довольно осмотрел его и отложил в сторону. Хотелось, конечно, опробовать топорик на какой-либо деревяхе и желательно крупном брёвнышке, чтобы оценить в полной мере превосходство железного инструмента, и себе напомнить, и другим результат показать. Но таких в ближайшем окружении не было, по крайней мере, ненужных Миша не видел… С половодьем, конечно, весной река принесет. А пока придётся обычные палочки порубать на костерок. Зато сейчас можно снова ножики поделать, на что-то большее угля уже не хватит.

Но, несмотря на такие мысли, в остаток этого дня сделал шило. Сильно его закалил и насадил на деревянную ручку. А когда принёс домой и показал Туе, то та хоть сразу и поняла, что у нее в руках, но долго проверяла иголку на прочность, протыкая толстую шкуру по краю. И, кажется, этому подарку она была рада даже больше, чем ножу… Бабы, одно слово…

Следующие несколько дней Миша провёл в кузне, дожигая уголь и делая ножи. Четыре отдал молодым охотникам, чтобы не чувствовали себя обделёнными и обиды в душе не держали, а остальные шесть понёс старому Койту. Старик в ответ только покачал головой, отправил к Хугу, пусть тот баб заставит сделать для них нарядные ножны и оставит для торга, на который ему Мише, Унге, Тауке, Уру и самому Койту предстоит отправиться в ближайшие дни. Как раз степь успеет стянуться льдом и снегом, подсохнуть. Хотя какая в этом разница, Миша не совсем понял, потому как, судя по всему, путешествовать им предстоит на лодке. Но старейшине виднее – он тут и вождь, и шаман, и вообще владыка посёлка, правящий твердой, но справедливой «рукой», если вкратце.

На остатках угля Миша сделал ещё несколько иголок и штук пять шил. Одно отдал жене Тауки, как и две иголки – маленькую и большую. Остальные отнес сразу к Хугу: пускай сам с бабами разбирается. Туе же отдал целый комплект, помимо того, первого шила, сделал ещё одно – потоньше, и комплект из пяти иголок. А на следующее утро настало время отправляться в путь.

Глава 13

Новая куртка, штаны и мокасино-чулки были гораздо удобнее и, что самое главное, теплее предыдущих. Аккуратно скроенные мехом внутрь с прошитыми и проклеенными краями, а снаружи крашенные и пропитанные жиром так, что редкие капли, нет-нет падающие вместе со снежными хлопьями, скатывались вниз, не в силах проникнуть внутрь. Расстаралась Туя, одела мужа на совесть. В такой одежде, накинув на голову широкий капюшон, не будет страшен ни ветер, что, говорят, все время дует зимой вдоль реки, пробирая иногда до костей, ни дождь и снег. Сверху на куртку Миша надел пояс, повесил на него в петлю новый топор, аккуратно прикрыв лезвие от влаги меховым чехлом, вымазанным изнутри по шерсти топлёным жиром.

С другой стороны пристроились расшитые ножны с ножом. Узор на них был под стать вышитому на рукавах и верхней части мокасино-чулок, и как он теперь знал, указывал на род Пегой лисицы – саотов. Ещё к поясу были привязаны небольшой мешочек из оленьей кожи со всякой мелочью вроде кусков кремня, пучка сухих травяных волокон, костяной расчески. В другом, который был пристроен возле тюков, лежала руда – не для того чтобы менять, а спросить: видел ли кто ещё что-то такое. В тюках, замотанных в прожированную шкуру, лежали горшки с красками, основным товаром саотов. Чуть дальше – связки крашеных кож тонкой выделки, пару больших горшков с бобами, корзины с сухими ягодами, прикрытые всё теми же шкурами, и несколько горшков с мёдом. Вот, собственно, всё, что везли на обмен, не считая Мишкиных ножей и небольшого количества мехов.

Большую часть груза везли они, Мишка сидел спереди большой лодки и время от времени грёб коротким широким веслом. За ним располагалась поклажа, за ней сидел Койт и уже за ним, в самом конце, Ур. Старик не изменил своей привычке и снова потащил здоровяка с собой. Вот и сейчас он сидел на корме, если эту неотличимую от передней части можно так назвать, и периодически взмахивал широким веслом, а то рулил, подправляя направление. Впереди шла вторая лодка, в ней груза было поменьше. Правили ею Таука с Унгой.

Миша осмотрелся по сторонам и невесело вздохнул. Они плыли уже четвёртый день. Погода стояла откровенно мерзкая: небо низкое, с него из тяжёлых туч то и дело сыпался снег, который ближе к земле становился дождём, постоянный ветер, иногда такой холодный, что на толстой куртке от стекающих капель образуется ледяная корка, иногда просто промозглый, разносящий повсюду опостылевшую уже влагу. Хорошо хоть сверху лодка перекрыта толстыми шкурами говов, прочно подвязанными к бортам, ногам, по крайней мере, сухо. Темная речная вода расходилась вокруг мелкими волнами, которые гнали налетающие время от времени порывы, постоянные завывания, казалось, уже навсегда засели в ушах…

На ночь приставали к берегу, вытаскивали на него лодки по очереди, вначале все вместе большую, потом так же – малую. Из прихваченных с собою жердин ставили навес, перекрывали его всё той же шкурой, и уже потом разжигали костер, готовили пищу, грели воду. Потом его тушили, и остатки дров убирали до следующего раза. Иначе никаких дров не напасёшься, а их, по крайней мере, сухих, для растопки, приходится везти с собой. А после всего этого, закутавшись поплотнее в одежды от ветра, засыпали. Спали, как правило, недолго, еще затемно вставали, собирались и стаскивали лодки на воду. Река спокойная – за день можно и поспать по очереди, если бы ещё не этот нескончаемый снего-дождь и ветер, то было бы вполне ничего.

Миша прикинул: четыре полных дня пути плыли они примерно со скоростью, на которой тут в степи ходят, то есть километров пять в час, и в лодках проводят целый день с рассвета и до заката, то есть часов так десять-одиннадцать. Итого получается, что в день километров по пятьдесят проходят. И если сейчас к концу подходит уже пятый день, то километров двести пятьдесят они уже отмотали. Очень прилично. Не по прямой, конечно же, речка всё же идёт по пути наименьшего сопротивления и все возвышенности огибает, петляет иногда, но всё равно явных кривых Миша не заметил, а коль так, пусть километров на сто семьдесят – двести, но от посёлка они отдалились.

Уже осталось далеко позади место Большой охоты. Старый Койт рассказывал о ней, сняв капюшон и водя по сторонам руками, забыв о холоде и дожде. Забавно довольно при этом выглядел: видно было, что для него это не только и не просто добыча мяса, но прежде всего – ритуал, память.

Сама Большая охота в Мишкином понимании охотой совсем не являлась, скорее – бойней. Именно бойней, больше никакого сравнения на ум не приходило. Проходила она на берегу, возле неширокого брода, зажатого между склонами двух высоких холмов. В этом месте на поверхность выходило скальное основание, которое река была просто не в силах размыть, поэтому между холмами в естественной низине водотока образовался пологий спуск. Вся прилегающая к нему равнина и склоны ближайших холмов были буквально вспаханы сотнями тысяч ног. Дёрн и земля, перемешанные местами на глубину до метра, вздымались корявыми грязевыми гребнями. Кое-где из этого месива торчали обглоданные уже крупные костяки… Но это-то было нормально, здесь проходило огромное стадо и то, что в относительно небольшом проходе остались трупы затоптанных или ещё как умерших животных, волне естественное дело. И то, что их быстренько подъели следующие за стадами, снующие вокруг в поисках добычи хищники, тоже нормально.

Способ охоты, когда о нём Мише рассказали, – вот что вызвало у него как восхищение, так и глубокое противоречие с образом доблестных охотников. На этом броде были охотничьи угодья трёх родов: Барсука, Чёрного енота и, собственно, Пегой лисицы. Что любопытно: местные считали всех трёх животных прямыми родственниками медведей! Про барсука и енота Миша в общем-то, может, и согласился бы, но лисица… Тут были у него определенные сомнения, о которых он промолчал, благоразумно не встревая в теологические споры.

Так вот – охота. Её принцип был, на Мишкин взгляд, прост до гениальности и убийственно эффективен. На склоне холма была вырыта довольно широкая, если смотреть с реки, то метра почти два, траншея, отводящая на пару десятков метров в сторону и заканчивающаяся большой ямой, в дно которой вбиты острые колья. Вход в неё перекрыт чахлой жердяной калиткой. Больше никаких таинственных технологий не применено. Принцип работы прост: когда стадо подходит к броду между холмами, оно неизбежно кучкуется, и часть говов, бизонов местных, попадают в проход. А поскольку развернуться они не могут, то так и прут вперёд, пока не падают в заботливо приготовленную для них яму. Когда та наполняется, вход перекрывается калиткой. Как говорится, добивай и потроши.

Такой способ охоты, разумеется, исключительно сезонный и жёстко привязан как к географии, так и инстинкту крупных копытных, который гонит их на юг по давно намеченному маршруту. И, судя по масштабам этих самых стад, таких переправ должно быть никак не меньше десятка, в противном случае все берега вокруг должны быть завалены тысячами падших, растоптанных трупов. Иначе никак: в образовавшейся давке шансов у слабых и молодняка просто не было бы… На заданный вопрос Койт кивнул, соглашаясь, и поведал, что дальше почти на всех бродах почти такая же картина. А бродов тех, соответственно, много…

Вот такая экология получается. Эти огромные стада питают огромное количество организмов в степи. Начиная от хищников, которые поедают старых, больных и просто отставших, птиц, которые поедают то, что осталось после пиршеств плотоядных, и после них самих, когда тем наступит время умирать. Растения, которые прорастают в перемешанном, обильно удобренном травоядными и хищными животными плодородном слое, и, в свою очередь, ставшими пищей говов и иже с ними. И, наконец, людей, которые научились охотиться на эту огромную движущуюся живую массу без риска быть попросту раздавленными или самим стать добычей, и что в итоге позволяет им жить охотой, не особо думая о сельском хозяйстве. Хотя те же саоты бобы выращивали довольно активно, наверное, оттого, что те хранятся хорошо и даже не один год. Мясо-то, как ни крути, а продукт скоропортящийся. И ладно бы соль была в избытке, тогда можно было бы говорить о солонине, окороках и куче ещё разнообразных белковых блюд длительного хранения. Но нет соли в таких количествах: так, мелкие мешочки, лишь кашу подсолить хватит.