Хуг не протестовал совсем, даже наоборот, с интересом наблюдая за тем, как Мишка складывает костёр через поддувало. Затем, когда он начал выкладывать послойно уголь и руду, взгляд его становился все более задумчивым. А когда костер внизу запалили и раздуваемые вначале Мишкой, а потом пацанами, меха споро стали раскалять угли, и из поддувала начали вырываться сполохи раздуваемого пламени, в них появилось и почти мистическое уважение. Когда горн прокалился почти весь и из его верхней части повалил слабый дымок, поддувало Миша залепил обильным слоем сырой глины.

Эту плавку они продолжали до самого вечера, и когда горн полностью прогорел, Миша махнул рукой: мол, разойдись. По уже полученному опыту он знал, что даже на следующий день содержимое будет ещё горячим. Что творится там сейчас, иначе как преисподней не назовёшь. При неровном свете костра дубинкой с примотанным к концу камнем расколол слой глины на поддувале, орудуя палками, стал извлекать наружу содержимое. Тлеющие остатки угля, неровные, тускло краснеющие крицы, густо обсыпанные шлаком, зола. Все это он разровнял тонким слоем по площадке, и уже потом махнул затаившим дыхание наблюдателям в сторону посёлка: пора спать.

Утром, практически с самым рассветом, Миша поднялся и заспешил к месту плавки. Настало время самого утомительного и долгого процесса во всей работе: отбития губчатого железа от шлака. Вначале он выбрал всю крицу, сложил её в стоящую поодаль корзинку, потом вымел с площадки весь шлак и разжёг в горне новый костер. Только после этого обратил внимание, что снег на улице не растаял. Не придав этому особого значения, споро раздул мехом костерок и подсыпал в него угля одной из наструганных им самим дощечек, которая неожиданно вчера превратилась в совок. Дождался, пока разгорятся и они, и положил в огонь крупную крицу.

Вначале отбил одну, потом вторую, затем третью. А потом у него раскололся каменный молот, и пришлось делать новый, так как запаса в этот раз он не сделал. И вот уже вечером, отбивая и придавая форму сваренному из нескольких кусков бруску, Миша с ужасом сообразил, что забыл проделать в нём дыру. С ужасом, потому как только что убедился, что ковать брусок – это совсем не то же самое, что ковать прут. Это гораздо более тяжелая и трудоёмкая работа. Но самое поганое – это то, что пробить дырку было нечем.

Попробовал камнем – получилось хреново, но получилось. Потом разогрел заготовку насколько смог, достал и попробовал камнем снова. Так он возился до того момента, пока на небе не взошли обе луны. Затем пришла Туя, принесла горшок каши – поесть. Миша улыбнулся ей, принял горшок и поцеловал за заботу. Поел, пока заготовка под молот продолжала раскаляться в горне, и когда та стала ярко красной, практически малиновой, вытащил её щипцами и погрузил вначале в снег, а уже потом в горшок с водой. Убрал щипцы, которые тоже по-хорошему надо переделать, и отправился спать.

Первые испытания молота показали его непозволительную мягкость. Он ковал, но при этом и плющился сам. Хотя с точки зрения удобства, веса и в целом эргономики давал каменному сто очков форы вперёд. Плющился вроде не сильно, но им пока как следует и не работали… С закалкой Миша пока экспериментировать опасался, лопнет зараза из-за чего-нибудь, и прощай многострадальный труд целого дня! Пока продолжил плющить горячие крицы каменным молотом, но проблема из головы никак не шла. Уже выковав из куска железа наконечник для копья и закаляя его, остановил взгляд на обожжённом глиняном горшке с водой и… Головоломка в голове сложилась!

У Витьки, того самого друга, с которым они с девками всю ночь пили перед этим злополучным попаданством, дед жил в деревне. И как помнил Миша, тот хвастался, что дед делает из дешевых китайских ножей и лопат относительно нормальный инструмент, и делает их он цементацией в русской печке. Тогда вся группа над Витькой ржала, и Мишка в том числе. Ну не ассоциировалась у него «цементация» с чем-то, кроме самого цемента. Однако обиженный Витька всем доказал свою правоту, поставив на очередной пьянке на даче показательный эксперимент. В результате которого дешёвый китайский ножик, который приходилось точить после каждого строгания деревяшки, стал в несколько раз прочнее. При этом Витька, гад, предварительно поспорил со всеми, в том числе и Мишкой, на ящик дорогого коньяка.

Как же о таком, тем более взявшись за кузнечное дело, можно было забыть! А надо-то всего ничего: толчёный уголь, горшок и печь. И все это у него есть. Причем, что немаловажно, здесь и сейчас. Интересно, а горшок с крышкой у старого Хуга есть?

Хуг уже приходил несколько раз, смотрел на Мишкин труд, цокал языком при каждом ударе по раскаленной крице и так же уходил, ничего более не сказав. Теперь Миша в его глазах был большой человек, почти шаман, который из камня может сделать металл. Дети, кстати, тоже приходили, помогали качать меха, но это занятие им быстро наскучило и они убежали играть в охоту на степного медведя. Медведем выступал самый неповоротливый из них, которого все остальные обзывали и от которого убегали. Ну и получали, разумеется, когда попадались.

Старик на просьбу Миши откликнулся и вынес ему один из обожжённых горшков, таких, в которых весь род готовил на очагах. Вместо крышки прямо при нём приладил к нему донышко от разбитого, протянул Мише и с интересом на него воззрился. Мишка в ответ показал ему набалдашник молота, который принёс с собой, чтобы сверить размеры, и ушёл обратно. Там он размолотил прямо на камне-наковальне полный горшок угольной крошки пополам с пылью, погрузил в неё примерно в середину сам молот, присыпал ещё и плотно прижал импровизированной крышкой. По краям все зазоры густо обмазал глиной, той же, из которой Хуг делал свои поделки. Дал постоять, подсохнуть и намазал ещё. Потом поставил котелок на угли, подсыпал ещё, раздул пламя мехами, а сам отправился мастерить большую вилку из палки. Ухвата-то нет, а как горшок из печки доставать[14 - Принцип цементирования довольно прост сам по себе и заключается в постепенном науглероживании железа путем нагрева, без доступа кислорода. При какой температуре следует это делать, Миша, разумеется, не имеет никакого понятия, однако если наши деревенские умельцы умудряются делать это в печи, то и Мишкин горн тоже должен сгодиться.]?

Меха он качал до вечера, как и подсыпал уголь, остывать оставил на ночь прямо в горне, а сам отправился к жене.

Когда вытащил молот из угольной крошки, никаких особых внешних изменений с ним не произошло. Разве что он стал чуть темнее, но не сказать, что намного. Миша снова насадил его на рукоять, расклинил и с силой начал плющить холодную крицу. Молот не плющило!!! Непонятно, что в этом сыграло решающую роль: сама цементация или постепенное остывание в горшке. Но факт был налицо: у него появился нормальный кузнечный инструмент. В его понимании – нормальный. Миша ликовал! Теперь с нормальным молотом можно сковать и топор, и всё, что угодно. А если ещё и разобраться с цементацией получше, то вообще открываются довольно-таки интересные перспективы…

Топор он отковать всё же успел, с трудом вытянул и расплющил лезвие, проделал дырку для топорища, ещё чутка подровнял и, вместо того чтобы закалить, положил в тот же горшок, закрыл крышкой и сунул в горн. Пускай вначале науглеродится, а там посмотрим. Потом несколько часов периодически работал мехами, раздувая пламя, и снова оставил на ночь. Если всё сделал правильно, то топор должен получиться прочным, не хуже молота.

А дальше как-то все новые кузнечные работы отошли на второй план, с ними пришлось пока повременить – вернулись охотники.

Глава 12

Охотники появились с самого утра. Миша как раз поел и собирался идти возиться с железом дальше. Они плыли по реке в своих длинных лодках, неторопливо выгребая против течения, в каждой было по два человека и только в самой большой – три. Лодки сидели глубоко в воде, и, казалось, вот-вот начерпают через край. Однако плыли и, судя по всему, довольно давно. Центральная часть каждой лодки была закрыта большой коричневой шкурой, а у самой большой, в которой сидело три человека, двумя. Когда они подходили к берегу, встречать их собрался весь поселок – от мала до велика, даже старуха Ака – жена старого Койта, которая обычно не выходит из дома вообще – пришла. Миша же стоял одним из первых.

Первая долбленка ткнулась носом в берег, и из неё выбрался довольный Таука. Сразу полез обниматься, как близкий родич. Рядом причаливали, тыкаясь в глинистый берег носами оставшиеся, из них выскакивали охотники, и скоро весь род обнимался друг с другом в радостном приветствии за приезд. А потом началась работа. С Большой охоты охотники, как было не трудно догадаться, привезли мясо. Много мяса, очень много… В лодках под шкурами лежали вырезки лучших филейных кусков мяса говов. То есть, как Мишка теперь знал, местной вариации бизонов, во всяком случае – очень похожего на них вида. Отдельно лежали вырубленные с кусками черепа рога, много сухожилий, несколько крупных костей, но приоритет, несомненно, был отдан мясу.

Мужчины удерживали лодки, пока остальные перетаскивал куски мяса на холм и складировали их под навесами. Теперь стало, наконец, понятно, зачем нужно столько дров – такое количество мяса не съесть даже толпой под сорок взрослых человек, даже если пихать его себе в утробу с утра и до вечера. Будут его готовить для длительного хранения, а значит – варить и коптить. И ладно бы с копчением, тут кустарника по берегу достаточно, но вот для остального… На это запаса дров не хватит. Значит, их будут пытаться использовать рационально. Скорее всего, мясо будут сушить и вялить, чтобы получить такое же, какое кладёт в кашу Туя. А так как солнца и нет особо, то делать это наверняка будут в бане. Значит, в ближайшее время о помывке придётся забыть. Чёрт, а он весь, как назло, к саже, причём в буквальном смысле с ног до головы.

То, что было в течение последующих почти четырёх дней, Мише запомнилось только сплошной едой и работой. Много мяса сварили, пожарили, запекли и чего вообще только с ним ни делали… И всё это пришлось есть, пока свежее. Что важно: никто не страдал животом и не отлынивал, все понимали важность и ответственность момента. Часть мяса унесли поодаль на коптильню, а часть принялись тонко резать и всячески готовить к сушке. И вот тут-то Миша произвёл фурор.

Когда охотники уселись на брёвнышки вокруг большого костра на площадке главного дома селения и, весело смеясь и пререкаясь, принялись за пластание на тонкие ленты мяса, старый Койт выложил на землю Мишкины железные ножи. Все разговоры, весёлый смех и шутки разом умолкли. Мужчины молча удивленно смотрели на лежащие перед ними настоящие сокровища. Ножи из металла, целая рука штук… Во всех взглядах можно было свободно прочитать один вопрос, пусть и в разных выражениях: «Откуда!?»

Миша немного насладился немой сценой и, спокойно вынув из ножен на поясе свой ножик, принялся ловко нарезать тонкие продольные ленты от своего куска. Мясо резалось хорошо, острие было отполировано песочком, заточено и тщательно выправлено о толстую шкуру. Толстые, тёмно-красные волокна как будто сами распадались под ним. С самодовольным видом Мишка быстро разделал один кусок, бросив мясные ленты в большую корзину, стоявшую рядом и, подхватив из другой корзины новый кусок, деловито принялся за него.

Охотники смотрели на него с откровенным непониманием и плохо скрываемой завистью. Все же один род, а внутри рода завидовать нельзя. Но всё же откуда? Тогда на сцену снова вышел старый Койт. Мишка не мог не отметить, как этот политик каменного века ловко подгадал момент. Старик начал громко перечислять заслуги и раздавать ножи старшим мужчинам рода. Четырём оставшимся не хватило… Ножей не досталось молодняку, они сидели хмурые и бросали на сородичей завистливые взгляды. Но спорить с главой рода не решились.

Работа потихонечку возобновилась, охотники приноравливались к новому орудию разделки туш, а Койт затянул долгий и тягучий, как песня, рассказ о том, как Мисшаа сделал из земли и огня эти ножи.

О-о-о, это надо было видеть! Миша, осматриваясь по сторонам, ловил на себе взгляды, полные нескрываемого уважения… И некоторые, как ни странно, понимания. Таука, который сидел по правую руку от него, бойко заговорил, что теперь ему все стало ясно, почему такой сильный воин, как Мисшаа, почти не умеет охотиться. Зачем такому воину-шаману, владеющему тайной общения с духами огня и земли и умеющему делать металл, надо охотиться? Любой уважающий себя род просто обязан его кормить и обеспечивать всем необходимым. Все дружно закивали вокруг, мол, да, прав в том Таука. Особенно усердствовала молодёжь, которой ножей не досталось. Потому как до них при этих словах стало доходить, что рано или поздно, но они свои ножи получат, если с Мишей не рассорятся.

Старый Койт переглянулся с Хугом и хитро улыбнулся.

Через пару часов Мише такая работа надоела, если бы успел он овладеть языком племени в полном объеме, может, и было бы полегче. Но так, сидеть в кругу людей и понимать пусть и много, но далеко не все, что они говорят… Хотя, по правде сказать, не особо он и вслушивался, потому как рассказывали у костра, разумеется, о Большой охоте. И рассказ этот каждый раз в новой вариации Миша слышал уже далеко не первый раз, и, если честно, он уже прилично надоел. Но это ему. Охотники же могли предаваться воспоминаниям бесконечно, не утомляясь и совершенно не теряя упоения. Оно и понятно, и в душе Миша их прекрасно понимал. Вот только менее скучно от этого ему не становилось. Тем более когда есть действительно интересные занятия…

– Мисаш… – Мишка чуть не вздрогнул, так, прямо как гром с ясного неба, неожиданно прозвучал шёпот Тауки в самое ухо. – Иди, я за тебя сделаю.

При этом брат жены широко улыбнулся белыми здоровыми зубами, довольно сверкнул лезвием выданного ножа. Миша благодарно кивнул, было поднялся, но в последний момент сел обратно, отцепил от пояса ножны, вытер кровь с лезвия своего ножа, вставил в них и протянул в таком виде Тауке.