***

Он проснулся, положил руки поверх двух одеял и подумал: да, золото сада и степь в Башкирии. Тогда это чувство, что он – то же самое, что и сорные цветы и тёплый воздушный поток, могло довести его до припадка. И отголосок этого нечистого судорожного ощущения проявился вчера, на площадке, когда петербургский двор вдруг надел платье башкирского поля и склонился к нему. Это нельзя было забыть. Серёжа снова и снова прогонял фонари и качели в своей памяти, чтобы его лихорадка повторилась, и ещё, и ещё раз, и она действительно понемногу вспыхивала, но быстро угасала. Он хотел записать то, что с ним случилось, но, схватившись за ручку, не знал, какие слова подобрать, и от этого, вставая с кровати, страшно расстроился, потому что боялся, что оно улетит от него так же, как улетала каждый день бабушка в чёрно-розовом халате.

Он раскрыл шторы и подставил себя улице.

– Шестые сутки! – возвестила германистка. – Здравствуйте, Григорь-Михалыч!

Одна половина стола была освещена, другая пряталась в комнате. Серёжа сказал ему: «Ночью с тобой играется луна, а днём – солнце. Как романтично. Германистка мне всё рассказала, какой ты, и я тебя видел. Днём ты грозный, собираешь толпу, но я видел, что ты бываешь совершенно другой, что ты даже немного посмешище. Милый зверь. Вот висишь. Ты как будто всегда здесь висел! Я в себе вчера что-то тоже другое открыл». И он смахнул рукавом кофты пыль с ближней части стола. Воздух был свежий.

Серёжа не мог перестать улыбаться: скоро, он чувствовал, должна была прийти Марина. Он хотел столько всего ей сказать и даже не мог найти себе места, слоняясь от одной нагретой стены к другой, потирая руки. Через десять минут, когда он уже стоял одетый и беспорядочно перелистывал учебник немецкого, она постучала. Серёжа её впустил. Она была в тёмном деловом костюме, без шляпы и с другой причёской. Пахло от неё, как и вчера, каким-то сильным цветочным парфюмом. Более энергичная, чем вчера, будто готовая к нападению, Марина пожала ему руку и спросила:

– Как спалось? Что камеры?

Он предложил ей сесть на кровать, а сам встал у окна и с волнением посмотрел на улицу:

– Я не знаю. Всё так странно.

– Что странно?

– Солнце! А пахнет холодом. Когда такое было в Дымске, то все знали, что скоро пойдёт снег, даже если был октябрь.

– Не беспокойся, в Питере всё по-другому, – улыбнулась Марина. – В Питере не увидишь ни снежинки до зимы.

– Откуда ты знаешь? – Он помолчал. – Я вчера что-то пережил. Хулиганы, о которых я тебе говорил, продают чай, а стол мой им нужен, чтобы показывать его как памятник придуркам, пока они ведут жертву в магазин разводилова.

– Да.

– Ты знала?

– Конечно.

– Какую, блин, это приносит пользу? С другой стороны, чай-то девушке продали… Но они сказали, что в этой комнате никто не живёт. Что меня нет.

– Ты есть, Серёж, а они – мусор земли. Ничего не создают, никому не помогают. Какая разница, что они делают со столом, – избавимся от него, и ладно. Как дела с Антоном?

– Я его не нашёл, – сказал Серёжа и смутился. – Я всё обыскал на парковке, а потом, ты знаешь, попал на площадку, потому что мне стало плохо, и на ней было очень тихо, и я очень остро почувствовал, что я всё-таки существую и существую даже в нескольких мирах одновременно, несмотря на всю эту ж…

Марина качнула головой:

– Серёжа, милый. Разве найти Антона не в твоих интересах?

– В моих.

– Ты не помнишь, в каком состоянии ты был вчера утром? Потомственная германистка пожимает внизу людям руки. Продолжай искать смысл жизни, и скоро она откроет музей твоего стола. Всем будет казаться, что ему самое место в твоём окне, что по-другому и быть не может.

– Ты права. – Серёжа переменился в лице. – Она того и хочет.

– Вспомни, как тебе было плохо. Вспомни, что ноги мёрзли, что малявки толкнули, что ты в конце концов портишь чьи-то полы. Это сейчас светит солнце, а в первые дни, когда стол только появился…

Он схватил рюкзак и нетвёрдым шагом направился в каморку к охраннику. Тем утром Антон сидел на своём законном месте, в продавленном кресле перед мониторами, и что-то разглядывал в телефоне. Серёжа встал на пороге и тупо посмотрел на него, не веря, что он может находиться в этой комнате и что он вообще существует.

– Мне нужно посмотреть записи с камер, – сказал он.

Антон вздрогнул и перевёл на него взгляд. Открыл рот, закрыл. Снова открыл:

– Привет. Чё?

– Здравствуйте. Я из восьмой комнаты, у меня стол в комнате.

– Ага, наш говорил чё-то. – Антон привстал со своего кресла. – А где он?

– Кто?

– Ну шеф.

– Не знаю.

– А как без него смотреть?

Серёжа пожал плечами.

– Я не могу без шефа показать, – удивлённо сказал охранник. – Кто тебя знает. Приходите вместе, я включу. Ты знаешь, за какое число?

– Да, – ответил Серёжа. – Как жаль.

– Да ты сходи, он щас был. Мне не жалко, но ты понимаешь.

– Нет, знаете, – сказал он и запнулся, потому что в каморке оглушительно запахло цветочными духами. – Мне…

– Я-то ещё долго тут буду. Чё мне делать. Чёрт-те чё – какой-то стол. Я его снизу видел.

– Просто сильно опаздываю, – сказал Серёжа. Он не опаздывал. Он слышал, как в коридоре раздаётся стук каблуков. – Давайте лучше завтра посмотрим.

– Да ты бы его нашёл… Окно-то у тебя разбито?

Дверь каморки закрылась.

Похожая на медведицу преподавательница сидела за своим столом и читала им вслух. В кабинете было только одно окно, и помещалось оно в потолке. Солнечные лучи прижимались к нему щекой, но их никто не пускал. Сидя в полумраке, в самом углу аудитории, Серёжа слушал и с подрагивающим сердцем ловил каждое слово медведицы. Она читала письмо английского лорда, который жаловался другу-философу, что разучился последовательно размышлять и выражать себя через язык. Он писал, что отказался от выступлений в парламенте, от поэзии и разговора вообще, потому что перестал понимать слова. Беда его в том, что ничто на свете не кажется ему мелочью и он чувствует так много, но повисает в пустоте, когда пытается описать хоть что-нибудь.

Это письмо – мистификация, его придумал и написал один австрийский поэт в самом начале двадцатого века, сказала медведица, когда старые опоры были разрушены, а новых ещё не создали, и европейское общество вступало не в светлое будущее, а в серое пятно, дышало плохим воздухом и билось в припадке, не понимая, что у него осталось и что ему теперь делать. Это общество тоже потеряло язык. Серёже казалось, что оно – это он и что вымышленный средневековый лорд – это он. Он сжимал синюю ручку, ему дуло от двери в спину, а он всё думал и думал о нём, разодетом, спокойном, сидящем на лошади, которая вязнет в рыхлой земле. Лорд ехал по полю и смотрел на закатное солнце, и Серёжа был ветром, который обхватывал шляпу этого человека, и самой этой шляпой. Столько красных лучей и крестьянских шагов разделяло его и Серёжу, а мальчик всё равно был там, на поле, и свежевспаханное поле было тут, в аудитории, нём.

Он, как и австрийский поэт, писавший это письмо, вступал в странное время, когда сад за Дымском и башкирский обрыв уже пропали, не собираясь возвращаться, а ничего нового у него ещё не было. Или было? Можно ли сказать, что ворота, чайный магазин, мокрый куст и наполовину освещённый луной стол стали заменой ледяной садовой реке? Или реке Чёрной? Или анапскому морю? Или их никогда отдельно не существовало, а существовал только Серёжа, который носил их внутри и приводил с собой за руку повсюду, куда сам приходил, приезжал?

Пока он задавал себе эти вопросы, медведица закрыла книгу, посмотрела на окно в потолке и сказала:

– Что вы об этом думаете? Почему человек двадцатого века теряет способность выражаться и должен прибегать к мистификации, чтобы хоть как-то справиться и хоть что-нибудь сказать?

– Я – свободный человек? – спрашивал дядя, дёргая его за рукав.

Он не понял, как это случилось, но он пошёл прямо в толпу, прямо на тех, кто стоял вокруг германистки и со скучающим видом смотрел то на неё, то на асфальт, то на стол в окне. Его окружило множество запахов. Кашель. Кто-то, очевидно, узнал его и показал на него пальцем, потому что толпа немного расступилась и устремила взгляд на Серёжу. Он виновато улыбнулся ей:

– Висит?

– Это ваш? – раздался из толпы хриплый голос.

– Наш.

– Прикольный.

Германистка засмеялась этому безграмотному слову и сказала:

– Привет, мальчик, отучился?

– Освободился, – ответил он и шутливо приподнял шапку.

– А вы чё, его не собираетесь вытаскивать? – сказал один мужчина, который стоял рядом с Серёжей. – На хера он висит?

– Кто-то засунул его. И оставил.

– Ни хера себе. Ну достаньте, и всё.

– А вам какое дело до этого стола? – возмутилась германистка. – Вы тоже его сосед сверху?

– Да мне никакого дела. Просто странно, да и чё вы, с разбитым окном что ли спите?

– У меня обогреватель, – сказал Серёжа. – Всё в порядке.

По толпе пробежался смешок, и он снова улыбнулся. Какой-то парень сделал шаг вперёд и сфотографировал его стол на телефон. Потом крикнул, обращаясь ко всем:

– Обычный дом в Петербурге, а что?

– Декорация. Украшение.

– Может, помощь нужна? – настаивал другой мужчина.

– Да нет, спасибо, – ответил Серёжа.

– А то у меня бригада, я помогу спустить, и вы больше его не увидите.

– Бригада! – Германистка сделала большие глаза.

– Недорого возьму.

– Спасибо, – сказал Серёжа.

– Не приходил больше господин с полами? – спросила она у него, наклоняясь и понижая голос. Он покачал головой. – Славненько.

– Думаю, он ещё объявится.

И он объявился. Распрощавшись с толпой, Серёжа со скоростью вихря взобрался по лестнице, насвистывая себе под нос, и немного замешкался у двери гостевого дома, пока доставал ключ. Кто-то ткнул его пальцем в спину. Он обернулся: это был человечек с пятнами на куртке.

– Здравствуйте.

– Почему мне теперь никто не отвечает на звонки? – зло спросил он. – А?

– Не беспокойтесь. Подождите. – Серёжа вставил ключ в скважину и открыл дверь. – Пойдёмте вместе, я проведу вас к хозяину. Вы же ему звонили – что, он больше не берёт?

– Не берёт, – выплюнул человечек, проходя в коридор и наступая на красный ковёр своими шлёпанцами. – Куда?

– Сюда. – Серёжа указал ему на кабинет.

Тот постучал, нажал на ручку двери и сразу же просунул внутрь лохматую рыжую голову. Серёжа с любопытством подошёл ближе.

– Приветствую, – громовым голосом поздоровался человечек.

– Здрасте, – ответил хозяин. Он сидел на диване с бумагами и смотрел на наполовину вошедшего. – Вы кто?

– Кто я? Я вам звонил. Это мои полы снизу страдают от вашей безответственности и безалаберности как управляющего этой гостиницы.

– Полы-ы, – протянул хозяин и положил бумаги себе на колени. Серёже очень понравился этот жест: от него веяло спокойствием. Он поднял на хозяина глаза и сделал сочувствующее лицо у человечка за спиной. Хозяин чуть-чуть улыбнулся. – Ну, проходите.

– Мне нужен ответ здесь и сейчас: будете ли вы его убирать? Да или нет, говорите. От ответа будем плясать. Или я пойду в прокуратуру.

– А вам так не терпится, да? Вы проходите, проходите… Сергей, будь другом, закрой дверь.

– Он не будет присутствовать? – спросил человечек.

– Нет, – сказал хозяин, вставая. – Мы с вами вдвоём всё уладим.

– Я настаиваю, чтобы вы сейчас же сказали…

Серёжа как можно тише щёлкнул дверью и пошёл в свою комнату. Сцена его позабавила, он подумал: «Кто-то куда-то ходит, кто-то с кем-то говорит, а толку? Никакого. Ничего не происходит. Ему проще переехать с четвёртого этажа». Он шёл вдоль номеров и пытался учуять, не пахнет ли поблизости цветочными духами, но ничего не уловил. Едва он коснулся своей ручки, как дверь распахнулась и чьи-то цепкие руки схватили его за воротник и втащили за порог.

– Какого чёрта ты сегодня утром не позвал к Антону хозяина? – спросила Марина. Она выглядела раскрасневшейся, уставшей, но всё ещё красивой. Она наступала. – Всё было готово. Все сидели на своих местах. Всё могло решиться за одну минуту, и мы бы уже знали, кто виноват и что нам делать. Но ты ушёл! Просто промямлил и вышел!

– Я поэтому и ушёл, – сказал Серёжа. Он примирительно сложил руки. – Прости.

– Что значит «поэтому ушёл»? Ты хоть слышишь себя?

– Я испугался. Прости меня.

Она выдохнула:

– Чего?

– Что решение так близко. Что мы сейчас с ними всё увидим, и я, и хозяин, Антон… А вдруг там…

– В этом и смысл просмотра, Серёжа!

– Вдруг там на камере – я?

– О чём ты говоришь?

– Я не знаю.

Они одновременно повернули головы: из холла донёсся шум. Серёжа бросил на Марину быстрый взгляд и выскочил в коридор. Он слышал, как из неё вырвалось: «Стой!». Дверь кабинета хозяина была раскрыта, а сам он стоял и пытался утихомирить человечка, у которого ещё больше растрепались волосы и который как ребёнок грозил ему пальцем. Хозяин сердился и взмахивал руками:

– Что вы орёте, успокойтесь!

– Я не ору! – восклицал человечек и пятился к выходу. – Вы меня не запугаете, не купите! Я найду на вас управу.

– Никто вас не пугал, сейчас все гости переполошатся из-за вас.

– Мои полы – это моё частное имущество! – Человечек схватился за дверь. – Как она открывается?!

– Да там повернуть! – сказал хозяин и сделал к нему два больших шага. – Что, вы уже дверь не можете открыть?

– Оскорбляете, переходите на личности. Откройте!

Хозяин в бешенстве повернул замок, и человечек вывалился на лестничную площадку.

– Да что с ним такое?

Серёжа развёл руками, как будто спрашивали именно его, и поспешил за человечком. Он догнал его на нижней лестнице, побагровевшего, мокрого. Остановил:

– Что-то случилось? Вы так ушли.

Человечек издал громкое «А!» и замотал головой:

– Думал меня подкупить! Думал меня подкупить. Вы людей видели на улице? Много? Он ждёт… Он ждёт, что они его выложат в сети Интернет. Что копейка прилетит с него – он мне так и сказал.

– С кого, со стола? – улыбнулся Серёжа. Человечек пошёл к выходу. – Подождите.

– Не хочу ничего слышать. Я иду в полицию.

– Но вы же знаете, что нет такого закона, который обязывал бы меня закрывать окна? Хочу – держу открытыми, даже если там стол. Даже если у вас полы гниют. Может, мне жарко всё время.

Человечек обернулся и скривил губы:

– Да что вы говорите?

– Извините, – снова развёл руками мальчик. На мгновение ему показалось, что он говорит не своим голосом.

Серёжа вернулся в гостиницу. Хозяин всё ещё стоял в коридоре у раскрытой двери кабинета. Было видно, как заглянувшее перед заходом солнце со скромной нежностью поправляет ему всё, до чего может дотянуться: стул, книги на столе, высокий пустой шкаф. Он повернулся к свету спиной, и она была окрашена в мягкий золотой. Хозяин спросил:

– Ну что он?

– Да ну, – отмахнулся Серёжа, шагая к себе. – Всё равно.

– Постой-ка, Сергей.

– С ним всё нормально. Ну придёт и придёт.

– Да я не про него.

Какое всё ничтожное, сказал себе Серёжа и заперся в своей комнате. На него напало странное оцепенение. Марина снова ушла, вероятно, обидевшись, и ему некому было рассказать, что он чувствует по поводу «копейки», которую его хозяин жаждал извлечь из всего, что попадалось ему под руку. Он вспомнил, как тот кричал: «Жалко, что не холодильник! Я бы его продал. А так стол какой-то». На шестой день жизни с разбитым окном Серёжа видел и слышал достаточно, чтобы знать, что его стол – не «какой-то». Его стол точно был особенным. Он долго любовался, как густые закатные лучи бегают по его столешнице и соскальзывают на подушку, укладываясь. Они звали его к себе. Он лёг в одежде, как был, положил голову прямо на них и закрыл глаза. В номере витало тепло.

У Серёжи была мама, но он её не знал. Бабушка вспоминала её как очень похожую на деда брюнетку с шилом в заднице и «абсолютно без мозгов». Она оставила его своим родителям, когда Серёже не было и года, и уехала в Москву с таксистом, с которым познакомилась на вечеринке. Дед скучал по ней и говорил, что остался без детей. Дядю как сына он не признавал. Потом бабушка сокрушалась, что это стало одной из причин его сумасшествия, но Серёже никогда не казалось, что это как-то его задевало. Когда дед ещё жил с ними, дядя, приходя в гости с подарками, всегда заглядывал к нему в комнату, которая раньше была его детской, и здоровался. Он говорил: «Ну, как твоя жизнь?» размеренным, неестественным тоном, и сидевший перед телевизором дед что-то бормотал в ответ. Они разговаривали несколько минут, иногда дядя спрашивал: «Пьёшь?», «Что смотришь?» или «Как рыбалка, когда поедешь?», а потом закрывал дверь и уходил к бабушке на кухню. Раз за разом, но никаких ссор, ни одного резкого слова. Бабушка рассказывала, что дядя не вступался, когда дед обвинял её в измене, не сочувствовал, не предлагал ему поговорить «по-мужски», а если при нём начинался скандал, то он молчал или собирался домой.

Он очень рано от них съехал. Никто в семье его особо не понимал. Высокий, стройный, с правильным бабушкиным носом, с глубоко посаженными чёрными глазами, он держался в стороне ото всех на застольях и праздниках, скрывался с сигаретой на балконе или в комнатах, играл с детьми, собаками, болтал со стариками, которым тоже не нравился шум, брал и листал чужие книги, если они были. Он имел собственное мнение обо всём на свете, и баба Рита не раз говорила Серёже, что его дядя «сам себе на уме».

В юности он увлекался хип-хопом и уличными танцами, но в восемнадцать лет бабушка заставила его выбирать: или «твой шоу-бизнес, который тебя не прокормит», или технологический факультет. Он пошёл учиться, устроился на комбинат, где ему скоро предложили замещать старшего мастера, и от его страсти остались только диски, кепки, чётки, развешенные по всему дому, и любовь к мешковатой одежде. Один раз Серёжа попросил его показать какие-нибудь движения. Дядя с хмурым любопытством попробовал научить его фристайлу, но ноги у мальчика были как деревянная лапша, и после тысячной попытки он сказал Серёже: «У тебя это не получается». И ушёл. Серёжа любил его и боялся. Ему очень хотелось, чтобы дядя его за что-нибудь похвалил. Они приходил к нему в гости, и дядя обнимал его и был ему рад, но отмерял ровное количество этой радости и никогда не позволял себе лишнего. Иногда они оставались вдвоём, и дядя низким равнодушным голосом рассказывал тринадцатилетнему мальчишке-племяннику о советском писателе с фамилией на «Б», которого он случайно отыскал в Интернете и теперь не может перестать перечитывать, о покере, о пиве, об истории чёток. Один раз они целых полчаса говорили о лошадях в романе Свифта, и в какой-то момент дядя посмотрел на Серёжу с таким явным и светлым одобрением, что мальчик, обрадовавшись, от волнения сделал неловкое движение, и на столе зазвенели тарелки. Дядя замолчал и ушёл курить. Серёжа надеялся, что после этого разговора он начнёт относиться к нему иначе, как к другу, мужчине, как – боже – как к равному, но, когда они пришли в гости в следующий раз, дядя сдержанно обнял его и ничего не сказал, а потом весь вечер говорил только с бабушкой.

Раз за разом, визит за визитом. Время от времени Серёжа обижался, начинал спорить, чтобы показать свою независимость, и дядя снова замолкал. С каждым годом мальчик всё больше сопротивлялся его угрюмому виду и невыносимому тяжёлому взгляду, притворяясь, что ему всё равно и что дядя с его повадками лишнего человека не производит на него никакого впечатления, но в душе он трепетал. Дядя это видел, дядя менял тему разговора или уходил, а Серёжа опять робел как младенец.

За пару лет до того, как он сошёл с ума, дядя добрался до должности начальника отдела кадров. Он купил машину, приобрёл землю в элитном городском посёлке и построил там дом. Семья продолжала искоса на него посматривать, но теперь к их отношению прибавилась нотка заискивания. Сразу возникли должники, которых теснили коллекторы, и чьи-то сыновья, которых нужно было определить на хорошее место. Дядя запил, пристрастился к травке, завёл какую-то девушку и новых друзей. Он перестал уходить с праздников и садился в центре, допивался до крика, надоедал соседям по столу вопросами, которые не имели ни причины, ни цели, смущал и бесил бабушку. Он чувствовал, как все они угодничают перед ним, и это что-то в нём меняло. Одним февральским вечером, когда дядя подъезжал к своему дому, на него со стороны дороги налетела машина. При столкновении он сильно ударился головой, но пролежал в больнице недолго и скоро выписался, потому что врачи не нашли осложнений. Но Серёжа, навещая его, заметил, что дядя стал другой. Бабушка тоже заметила. Он стал часами сидеть в столовой, слушая одну и ту же тоскливую музыку, включал телевизор на полную громкость, грохотал чем-то на кухне, ничего не готовя, и вдруг уходил в спальню. Запирался там и не отвечал на стук и просьбы выйти. Один раз он крикнул: «Уходите!», и Серёжа с бабушкой ушли.

Наступил апрель, и дядя перестал ночевать дома и начал писать оскорбительные сообщения своей девушке, обзывая её шлюхой, пиздой и безмозглой гнидой. Он слонялся по ночному посёлку, мерил шагами пустые улицы, доходил до Дымска и плёлся обратно. Он разбивал бутылки о заборы, фотографировал осколки и рассылал их всем подряд. Соседи наблюдали за ним. Он снимал на видео, как молча идёт по дороге, и выкладывал это в сеть. Он «обличал» родственников в огромных постах во «ВКонтакте», звонил им, сбрасывал, обвинял в преследовании. При встрече с кем-нибудь без причины смеялся и становился то агрессивным, то смирным и ласковым. Несколько раз дядя в шутку замахнулся на бабушку, и Серёжа немало ночей пролежал без сна, размышляя, что он будет делать, если ему придётся защищать её от взрослого мужчины ростом сто восемьдесят пять сантиметров.

В начале лета всё прекратилось, как по часам. У дяди были огромные, мокрые, ничего не понимающие глаза. Он странно озирался и не понимал, что с ним делается. Он очень долго просил у всех прощения. Один месяц бабушка практически жила у него, её гулкий шёпот постоянно раздавался в столовой, внушающий, винящий и настаивающий. Дядя читал книги и занимался хозяйством, но его взгляд блуждал, и он не сразу отвечал, когда с ним заговаривали. Осенью обострение повторилось. Тогда-то он и побрился налысо. Тогда-то его и поймала на улице и привезла в больницу скорая помощь. Он материл врачей, угрожал им и дрался. В те дни бабушка спала от силы часа два или три, поднималась с рассветом и бежала то на работу, то в диспансер, то к дяде домой, то в аптеку, то ещё куда-нибудь. Дядю уволили с работы, он себя не контролировал. Однажды он сбежал через окно в своей спальне и пристал к чужой дворовой собаке, которая искусала ему руки в кровь. Он вернулся в таком виде к бабушке, и она кричала на него всю ночь.

Болеющий человек становится своей болезнью. И Серёжин дядя, с его спокойствием, умом, талантом фристайлера, большой домашней библиотекой и блестящей карьерой кадровика в костюме, которой он гордился, за полгода замкнулся до одного-единственного слова «шизофреник». Семья погоревала и согласилась. Его прошлое теперь жило как бы отдельно от него самого. Жалко парня, какой умничка был, говорила баба Рита, а сейчас-то он не в себе. Дядя стал множеством повторяющихся циклов, сменой сезонов, слепыми промежутками между срывами, таблетками, пустыми шприцами, превратился в коричневый стул в кабинете психиатра. Он перестал быть человеком, к которому обращались за советом, и стал годом, который делился на четыре части, образовывавшие круг. По этому кругу он носился, и все носились вместе с ним.

Дядя ходил с бутылкой по башкирскому обрыву, упал в одежде в реку Чёрную, а потом схватил Серёжу за руку с вопросом: «Я – свободный человек?». Конечно, они оба знали, что нет. Никто в их семье не был свободным, и дядя хорошо это им показывал. Он был своеобразным напоминанием о том, как глупо, громадно и нестройно всё, о чём думает человек, и как легко из загадочного книжного червя-начальника можно превратиться в пустое место, разбивающее бутылки о забор.

Серёже показалось, что он проснулся в слезах, но он потрогал глаза и нашёл, что они сухие. В номере было темно. Обогреватель работал на полную мощность и тихо гудел, от него шёл красный жар. Серёжа посмотрел на стол и коснулся его ножки носком:

– Висишь.

Кто-то положил руку ему на ногу и погладил шершавую штанину. На кровати сидела Марина. В темноте Серёжа почти её не видел и мог различать только спадающие на лоб волосы. Она сказала:

– Там пришли.

– Кто?

– Камеры смотреть.

– Ну нет, – выдохнул он и с раздражением откинулся на подушку. – Мне снился дядя.

– Серёж. – Она твёрдо посмотрела на него, и это имя раскололось в его голове на два слога и пропало, чтобы через секунду вернуться эхом и затрещать десятком разных голосов, которые он когда-то слышал и знал, которые и сами когда-то знали и звали его. По нему покатились самые разные тоны, нотки, манеры, тембры, переливы, вибрирующие окончания, захлёбывающиеся «ж», а вместе с ними возникли и лица, которым принадлежали эти голоса, а с лицами – и люди. Бабушка, беременная тётя, оскорблённый болезнью дядя, дед, одноклассники, сливочный Мишка – как мало людей он видел в свои восемнадцать лет и как сильно все они определяли его – говорили ему: – Серёж.

– Из кого ты составлена? – спросил он, привставая с постели. – Не только же из молодой бабушки.

Марина пожала плечами:

– Из всех. Не надо спрашивать это таким тоном, как будто меня не звали. Тебе нужно было, и я пришла. Мало ли из кого я состою.

– Ты куришь эту свою штуку. Я не помню, чтобы кто-нибудь…

– Можешь считать, что здесь отразилось твоё оригинальное видение привлекательной женщины.

– Смешно, – пробормотал он. – Раз ты такая предприимчивая, иди и сама посмотри, что там происходит.

– Не отпусти-и-ил он её от себя, – голосом бабы Риты протянула Марина, и Серёжа в ужасе отшатнулся от нее: на мгновение её лицо стянули черты плачущей старухи. – Это у тебя в голове крутится, да?

– Что ты делаешь?

Она рассмеялась. Потом сказала:

– Я не могу пойти к ним, ты же понимаешь. Но это в твоих интересах, повторюсь.

– Ты мистификация, как английский лорд.

– А ты?

Она наклонилась, взяла его за края свитера, придвинула к себе и оставила на его лбу влажный и липкий поцелуй. Дальше он помнил мало: он лишь чувствовал, что его ноги встают с постели, идут мимо дышащего жаром обогревателя, выходят за порог комнаты и шуршат подошвами по ковру в сторону каморки Антона, и мог только догадываться, почему его глаза видят мужчину в форме и почему у человечка с всклокоченными волосами такое торжествующее лицо, в то время как у хозяина оно озабоченное, скомканное, почему везде так темно, почему они обступают синие экраны и отчего у всех вокруг такие тонкие голоса. Серёжа видел, что хозяин почти не смотрит на него и больше говорит с Антоном, который с каждой секундой становится всё мрачнее. Мужчина в форме чеканил что-то официальное. Серёжа с удивлением фиксировал, что и сам произносит слова. Он наполовину очнулся только тогда, когда на него с лихорадочной улыбкой взглянул человечек. Тот лепетал:

– Давайте, давайте посмотрим, ищите. Ищите.

Серёжу спрашивали, он отвечал. Он запомнил, что на один из вопросов ответил: «Утром третьего октября». Хозяин сказал:

– Тогда смотрим ночь со второго на третье. Антош…

Они смотрели, и ничего не было. Антон щёлкал мышкой и двигал ползунок из стороны в сторону. Они смотрели. Он менял картинки, искал время. Серёжа с горьким чувством отмечал, какое всё погасшее и нечёткое. Антон щёлкал мышкой. У него было пять камер для двора и только одна для парадной, поэтому все огорчились и сосредоточились на записи с той, которая торчала тут же, неподалёку от каморки над входной дверью, и смотрела на холл. Человечек сказал:

– Пронесли же его как-то.

Серёжа спросил себя: «его» – это его стол? Они смотрели, и холл пустовал. Его стены подёргивались. Серёжа молчал, он думал: кому придёт в голову ходить по спящей гостинице в час ночи, в два часа, три или три с половиной? – Антон вздыхал и трогал мышку волосатой рукой – а в четыре пятнадцать кому-то всё-таки понадобилось появиться. Сначала они увидели краешек столешницы, потом чью-то окрашенную в болотный цвет спину, затем спина обрела ноги. Человек в мешковатом худи медленно ступал по ковру и в одиночку нёс Серёжин стол. Его голову скрывал капюшон, и они не видели его затылок и волосы. Это, откровенно говоря, было всё, чем могло располагать их маленькое следствие, потому что человек безо всяких препятствий прошёл вглубь коридора и вместе со столом пропал в той освещённой части гостевого дома, где начиналась череда номеров. Антон решил, что запись нужно показать ещё раз. Человек исчез там же, где и раньше. Тут участковый что-то сказал хозяину, а человечек, который смотрел на экран не отрываясь, как заворожённый, закричал:

– Ну что, а дальше? Дальше есть?

Антон объяснил, что ставить камеры прямо в коридоре неэтично по отношению к жильцам. Человечек заревел:

– Неэтично? А по отношению ко мне – вот так дурачить меня? Ничего же не видно! Мы ничего не увидели!

Серёжа подумал, что человечек со своей шевелюрой, восклицаниями и вздёрнутыми к потолку руками напоминает ему карикатурного героя из мультфильма, и невольно улыбнулся. Человечек это заметил и попытался до него дотянуться:

– Улыбаетесь! Посмотрите, как он улыбается, такой-сякой! Преступник!

– Без драки! – вмешался хозяин. – Не будем ссориться.

– Выгораживаете постояльца, потому что вы в сделке с ним, в сговоре! – Человечек затрясся. – Покажите, вышел этот парень потом или нет? Или он остался в комнате?

Антон защёлкал мышкой. Все опять склонились над экранами, но больше ничего не увидели. Человек в капюшоне не вернулся в холл ни через полчаса, ни через сорок минут, ни через два часа, а потом наступило утро, и по коридору заходили жильцы. Человечек сказал:

– Всё понятно!

– Разберёмся.

– Неужели мне одному всё понятно! Он разбил окно и остался! Это его комната! Потом переоделся и вышел, как ни в чём не бывало.

– В конце есть эвакуационный выход, – проговорил хозяин. – На другую лестницу. Мы же перест…

– А он у вас всегда открыт, что ли?!

– А что мне его, на амбарный замок запирать?

Участковый спокойным движением отодвинул их друг от друга и бросил потерпевшему несколько слов. Потом раскрыл папку, которую держал под мышкой, и обратился к Антону. Тот отвечал немного рассеянно, хотя в целом держался хорошо и не сказал ничего подозрительного. Серёжу заволокло цветочными духами. Его спросили, не находится ли он с кем-нибудь в конфликте и не знает ли он кого-нибудь с такой же болотной кофтой, как у человека на записи. Серёжа качал головой и думал, что вот, было утро и он спал, потом ждал снега, потом думал об австрийском поэте и дважды избежал просмотра камер, а теперь на улице вечер и он всё-таки стоит тут, в каморке, где три дня назад впервые заметил на экранах Марину. Он думал: что она скажет о болотной кофте?

Человечек бросал на него злобные взгляды:

– Да вы посмотрите на него. Смотрите, какой у него вид.

Серёжа признался, что он очень устал, что он только что спал, и спросил, можно ли ему вернуться в комнату, если ни у кого больше нет к нему вопросов. Ему разрешили. Уходя, он хотел нечаянно коснуться хозяина и каким-нибудь образом показать ему, что он на самом деле на стороне гостиницы, а не бешеного человечка с полами, и что он прощает хозяину его погоню за «копейкой», но ничего не вышло, и Серёжа молча вернулся в свой номер.

Запираться он не стал. Марина стояла у окна, приставив паровую ручку к губам, и что-то высматривала на улице. Когда он вошёл, она сказала:

– Значит, всё-таки ты.

– Всё-таки я, – отозвался Серёжа и подошёл к своему шкафу. – Я это знал.

– Какой тогда во мне смысл, может, ты мне объяснишь?

– Собеседница. Свободные уши, – бормотал он, запуская руки в одежду и раскидывая джинсы, футболки, носки. – Или никакого смысла нет. Я уже не знаю. Всё, блин, всегда навалено у меня.

– А я думала, что я твоё деятельное начало. Мне так понравилась твоя комнатка, двор… Такой простор для творчества, для наблюдения, учёбы. Видела твой университет – чудо! Какой умничка, думала, сам поступил, талант, а его обижают, он мечется, плачется. Жить бы и жить! Поскорее бы ему освободиться от этого чудища…

На кровать полетел чёрный пиджак, который бабушка купила против Серёжиной воли и который он надел один раз в жизни, за ним – две синих майки. На пол упали штаны и бейсболка, которую дядя привёз из Лос-Анджелеса.

– Поскорее бы ему… Кажется, чего проще? – С этими словами она подтолкнула стол вперёд, и он накренился в сторону улицы. Серёжа дёрнулся от шкафа так, будто его укололи или ударили, и зло посмотрел на неё:

– Не трогай стол. Не играйся.

– А то что? – Они встретились взглядами, и Марина отвернулась. – Не буду. Раз он так тебе нужен.

– Смотри.

Он достал из опустевшего шкафа широкую толстовку болотного цвета, встряхнул её и улыбнулся:

– Классная. Я думал, куда она девалась.

– Ну всё, теперь тебе её нельзя носить, – сказала Марина, пуская в кофту облачко дыма. – Униформа взломщика. Но почему именно стол?

– Не знаю.

Серёжа прижал толстовку к груди и сел с ней на кровать. Несколько минут они молчали, он трогал свой лоб, щёки и шею. В тишине номера, в котором они так и не включили свет, прозвучало:

– Если это я его сюда притащил, значит, была какая-то причина. За эту неделю я столько вещей передумал и вспомнил. Спроси меня, чем я занимался со дня похорон до того дня, когда проснулся и увидел стол, – я тебе не отвечу. Я как бы спал. А тут проснулся. Даже тебя призвал, видишь.

– Банально, Серёж, – ответила она и села рядом.

– Всё – банальное.

– И что ты будешь делать?

– Прогуляюсь.

– Ты не ду…

– Нет, нет. – Он засмеялся. – Хочешь мне что-нибудь важное сказать?

– Не хочу. Я в таком глупом положении сейчас.

– It’s fine.

Из Москвы бабушка привезла ему большого Микки Мауса. У него были длинные руки, длинные ноги в жёлтых сапожках и преданный и жалкий, как у собаки, вид. Он улыбался мальчику готовой на всё улыбкой, и пятилетний Серёжа сразу уловил его слабость. Некоторые игрушки заставляли себя уважать, а эта чёрная мышь, несмотря на свою столичную цену и редкость, была просто-напросто размазней и соглашалась на любые роли и безумства, приходившие Серёже в голову. Он сажал Микки пить чай в неподобающем обществе, мочил его в ванне, превращал в ничтожного злодея, которого колотили мускулистые пластмассовые герои, отчитывал его и грозил ему пальцем, в порыве игры называя самыми плохими словами. Микки не сопротивлялся. Серёжа дошёл до того, что стал переезжать его поездами, машинами, калечить самолётными крыльями. Он бросал его в стену и смотрел, как плюшевая голова, отлетев, шлёпалась на пол. Скоро он захотел его связать.

Был день. Солнце с наслаждением приставало ко всему, что только видело. Бабушка оставила его одного и ушла в магазин. Серёжа рос – она всё реже называла его бессовестным. Он сидел на полу в зале. От лучей пол был горячий. Напротив мальчика сидел Микки. Долгое время Серёжа просто смотрел на него и ничего не делал. Внутри его наполняло что-то жестокое. Микки некуда было от него деться. Как в мультфильмах, когда злой учёный говорил герою: «Никто тебя не спасёт!». Микки некому было спасти.

Серёжа дождался, когда на улице совсем стемнеет, переоделся в найденную тёмно-зелёную толстовку и лёгкой походкой спустился во двор. Ночной воздух окутал его, и он зашагал, ничего не боясь. Завидев германистку у мусорных баков, он обрадовался:

– Добрый вечер!

Она обернулась, сказала: «О-о!» и подошла к нему.

– Ещё раз здравствуй, маль-чик. – Она оглядела его. – Ты как-то очень бодро выглядишь.

– Я немного вздремнул, приоделся. Иду гулять. Как мой стол? Не надоел он вам?

– Что ты! – Германистка подвела его под разбитое окно. – Я каждый день жду не дождусь, когда солнце сядет, чтобы побеседовать с ним по-настоящему.

– Что же он вам говорит?

– Что всё хорошо и жизнь не кончена. Не хочется давить тебе на жалость, но мне такие вещи важны.

– Как это чудесно.

Серёжа посмотрел на стол, и у него сильно забилось сердце. Он показал ему свои руки и проговорил одними губами: «Помнишь ты, что я тебя нёс?». Германистка нашла этот жест странным, но ничего не сказала и продолжала водить по Серёже влажными глазами. А он с радостью чувствовал, что к нему вот-вот подбежит то самое ощущение близости с двором и миром, где пахнет снегом. Он ушёл от окна на площадку, чтобы поймать его там, где поймал в первый раз. Наступил в лужу, впился глазами в подёрнутое электричеством небо и замер около памятной скамейки – он ждал, и ему казалось, что он сейчас покатится комом по белой горе.

– Это же были вы?

Серёжа повернул голову на скрипучий голос человечка: тот стоял у кирпичного угла, в тени, почти невидимый.

– А?

– На видео были вы?

– Да. – Серёжа положил руки на свою кофту. – Посмотрите, что на мне.

Человечек вышел из тени и прищурился. Серёжа накинул на голову капюшон:

– Так понятнее?

– Ах гадёныш. Мерзопакостный. Вы преступник, да ещё и наврали.

– Не наврал! Хотите верьте или нет, но для меня это тоже сюрприз. Я не помню, как всё было с этим столом. – Он помедлил и добавил: – Честное слово. Может, что-то и помню, но так м…

– А почему вы ушли? Что вы несёте? – закричал человечек. – Почему участковому не сказали?

– Потому что не хочу убирать стол с окна, – ответил Серёжа. – Он мне стал по-своему дорог. Я пока подожду.

Человечек так широко распахнул глаза, что мальчик побоялся, что они выпадут и покатятся по земле. Человечек сказал:

– Все здесь считают меня за полного кретина.

На секунду его лицо исказилось и приняло жалкое, обиженное выражение. Как у длинной плюшевой игрушки.

Серёжа проявил невероятную для ребёнка изобретательность, пока сидел на полу у комода и привязывал ноги и руки Микки Мауса к его ящикам. Он был заворожен, очарован. Верёвки переплетались друг с другом, он, казалось, их даже не трогал – они сами терялись в чёрном тельце, опутывали его, сжимали, растягивали до предела, подвешивали. Микки Маус был распластан по передним стенкам ящиков как приговорённый к четвертованию. Каждая конечность была вывернута настолько, насколько позволял материал. Торчала только голова с неизменной улыбкой, так что Микки смотрел прямо на Серёжу, а Серёжа – прямо на него.

– У вас же нет никаких полов, – сказал он человечку. – Вам, наверное, нечего делать, вот вы и ссоритесь со всеми. От одного дождика ламинат не вздуется.

– Послушайте сюда! – Человечек сделал к Серёже широкий шаг, но тот не пошевелился, и человечек запнулся. – Я понимаю, что ваш хозяин скорее всего даст, как говорится, на лапу участковому, раз не получилось дать на лапу мне, но это ничегошеньки не меняет: я сфотографирую полы и пойду к управляющей компании. Понятно?

– И куртка у вас грязная, и волосы, и ноги голые. Лучше бы вы не позорились и ушли спать в свою комнатку. Или и комнатки нет?

– Как вы смеете?

Руки человечка оставались опущенными, но Серёже показалось, что он хочет на него замахнуться, и это напомнило ему о приступах дяди. Человечек даже перенял дядины черты, стал повыше. Серёжа выставил руки вперёд и толкнул его в живот. Человечек отступил и схватил ртом воздух. У него надулись губы, выступила вена на лбу. Ветер – давний Серёжин друг и недруг – шевелил клоки рыжих волос и задевал щёки. Серёжа сказал:

– Вас считают за кретина, потому что вы и есть старый кретин. Если я вам и подыгрывал, то только потому, что сам с собой ещё не разобрался. Теперь я знаю – стол будет висеть. Я так хочу. А вы – вон отсюда. Не мутите воду.

Последние слова были славной находкой, он чуть им не улыбнулся.

– Что вы, сумасшедший? – шёпотом спросил человечек. Серёжа смотрел на него и чувствовал, что ненавидит его всем сердцем и желает ему смерти. Он хотел это произнести, но человечек развернулся и неверным шагом пошёл прочь с площадки, в ту часть двора, куда выходило Серёжино окно. Что-то понесло мальчика вслед за ним – что-то неведомое, жестокое. Оно завладело им безо всякой причины, отобрало у него волю и способность думать. Он шёл и знал: что-то случится, а он никак не сможет этому помешать.

У мусорных баков, где стояла германистка, они встретили ночных мажоров-промоутеров-хулиганов, двух ухоженных, похожих на балованных животных парней, которые передавали друг другу зажигалку. Они подняли на человечка настороженные взгляды и притихли. Человечек почти не заметил их, но увидел, что Серёжа идёт за ним, и вскинул руку, указывая на стол:

– Я эту хрень – я эту хрень подожгу и весь дом сожгу, вы слышите?

– Ого! – весело воскликнул тот парень, что был пониже. Теперь Серёжа вспомнил его имя: Лёва. Лёвыч. – Лучше не надо!

– Что не надо?

– А что вам сделал бедный стол?

– Кто вы такие? – с горечью спросил человечек.

– Это наш стол так-то! – Лёва затянулся и сплюнул. – А вы говорите: сожгу!

– Он не ваш.

– Не веришь?

По голосу и жестам Серёжа предположил, что на этот раз парни курили не просто сигареты, а что-то серьёзнее. Он натянул на себя капюшон. Лёва сделал к человечку шаг, второй, третий и протянул ему то, что зажал между пальцев:

– Курите?

– Никогда не курил и не буду.

– Да ну врать. Покурите.

– Шпана пакостная! – Человечек неуклюже ударил Лёву по руке, и его самокрутка упала на асфальт. Лёва молча на неё посмотрел и обнажил зубы в улыбке. – Вон… Отсюда.

Много ли им надо, подумал Серёжа.

– А чей же это стол, дядечка?

– Его!

– Кого?

– Да его!..

Раздался удар. Человечек не удержался и сел. Не успел он схватиться за нос, как Лёва дал ему ногой по лицу, и он упал совсем. Закряхтел. К Лёве подошёл его товарищ, и началась работа.

Прежде такая сцена напугала бы Серёжу до смерти, но сейчас он оставался спокоен, и тому было две причины: первая – он больше не боялся «ублюдков», потому что видел, как Лёва унижается перед случайной девушкой за сто рублей, вторая – он был на их стороне и радовался, глядя, как носки их ботинок долетают до боков человечка и его ладоней, прикрывающих голову. Он слышал хруст, молчаливое сопение парней. Его душил восторг. Он смотрел.

Он смотрел. Солнце нагрело ему затылок. Ему было и стыдно, и сладко: он представлял, как Микки мучается. Серёжа властвовал. Он мог придумать что-то и похуже этого комода и не бояться наказания. Бабушка ушла. Он сидел и смотрел. Это чувство стучало у него в голове. Оно поглотило его так, что он ушёл в себя и ничего не слышал. Он ненавидел и очень сильно любил Микки. Освободить его тоже было в Серёжиной власти: сам бы он, конечно, не выбрался. Но тут – и это было неприятно и страшно – что-то в оковах ослабло, нарушилось, что-то предательски выпало, и мышь попробовала выпутаться. Её длинная рука в перчатке покинула верёвки и повисла в воздухе. Из-за этого голова Микки пошевелилась, и он чуть-чуть наклонился к Серёже. Теперь он по-другому смотрел на мальчика. Он всё ещё не мог освободиться, но его лицо изменилось. Серёжа смотрел на его чёрные пятна вместо глаз. Он заплакал.

Человечек кряхтел, но не стонал. Его руки были в крови. Парни старались.

Зазвенели ключи, открылась тяжёлая входная дверь. Серёжа не мог успокоиться. Он заревел ещё громче, когда бабушка вошла. Она посмотрела на него и с тревогой спросила:

– Ты что?

Он сидел весь красный и с открытым ртом. По его лицу текли слюни. Он смотрел на привязанную к комоду игрушку и плакал. Бабушка подбежала к нему:

– Серёженька.

Она хотела его обнять, но он вырвался и пополз к Микки. Он его выпутал, освободил и бережно положил на пол. Бабушка брала его за руки и спрашивала, что случилось. Он не мог ей ничего объяснить.

– Что это такое происходит-то, господи? – вне себя пролепетала германистка. Серёжа быстро обернулся и побледнел: она стояла рядом с ним и прижимала руки к серой голове. Опустевшие глаза смотрели и на человечка, и в то же время мимо него. – Что же ты ничего не сделаешь, мальчик? Ты посмотри…

– Стойте, стойте. – Серёжа удержал её за руку, потому что германистка собралась выйти из-за баков и направиться прямо к промоутерам, которые, впрочем, уже заканчивали. – Сейчас уйдут. Он первый начал, сам виноват.

– Первый начал, сам… Ой, что же это такое…

– Не подходите.

– Но он же весь в крови! Что он сделал – он же один против двух!

– Это мой сосед сверху. Он хотел убрать стол, понимаете. Хотел жаловаться.

– Стол… – сказала германистка и прислонилась к стене. – Ой, нельзя бить человека…

– Извините.

Он больше не удерживал её, но продолжал следить, чтобы она оставалась на месте. Его восторг куда-то пропал, теперь он хмурился и ждал, когда рекламщики закончат. Ему стало казаться, что они бьют его слишком долго. Воздух замер. Стол разросся в размерах и терпеливо наблюдал сверху за тем, как его враг валялся на земле. Все окна дома были чёрные. Серёжа думал: и для этой части двора у Антона нет камеры. Ещё одна слепая зона. Ставить её тут было бы неэтично по отношению к ночным хулиганам.

Прошла минута, и они наконец отстали от человечка, одёргивая рукава и штанины. Лёва снова сплюнул и сказал:

– Такой джойнтик выронил! Ах ты, собака.

И занёс ногу для нового удара, но засмеялся и не стал бить. Он выглядел счастливым. Он тяжело дышал, из его рта шёл пар. Человечек не двигался, но его руки всё ещё покоились на голове и чуть-чуть дрожали. Он был жив. Серёжа спросил себя, каково было бы умереть такой смертью, и посмотрел на германистку. Она закрыла ладонями уши.

– Дядечка, пока! – добродушным голосом сказал Лёва, ткнул друга в руку и вместе с ним убежал туда, где через сотню проулков светилась дверь чайного магазина. Вдалеке раздался обезьяний смех и ещё одно: – Пока, дядечка!

Германистка подбежала к человечку и опустилась перед ним на колени, истлевающими рваными джинсами – прямо в грязь. Она попыталась убрать его руки от лица, и он сначала слабо отмахивался, а потом обмяк.

– Вы что?.. Что вы… Какой ужас, сколько крови, какой у вас нос… Вам больно? Не шевелитесь… Давайте что-то придумаем…

Человечек повернулся на спину, и Серёже открылось его лицо. В сумраке двора оно отливало то синим, то белым. Нос был разбит, один глаз заплыл. Опухшие губы что-то шептали. Больше всего Серёжу поразили его волосы, кукольные, сумасшедшие, игрушечные, накладные рыжие клоки для мюзикла или спектакля, которые теперь были испачканы кровью. Где-то они примялись, а где-то ещё больше растрепались. Гротескный человечек, похожий на выдуманного персонажа из дешёвой книги, лежал распластанный на асфальте. Вместо глаз у него были плюшевые пятна. Серёжа смотрел на них. Выражение человечка менялось, становилось чужим, смирившимся, спокойным.

– Вызовешь ты скорую, мальчик?.. – не оборачиваясь, разрывая на себе какие-то тряпки, спросила германистка. – Скорую?

Он убежал в боковой переулок, который вёл к улице Маяковского. Он боялся, что человечек умрёт на его глазах и вокруг не будет никого, кроме безумной преподавательницы и эха в глубине двора. Серёжа выбежал на освещённую улицу, напугал девушек, которые курили у входа в кафе, и Петербург съел его.

В ту зиму бабушка всё-таки сдала на права. С теоретической частью она справилась по щелчку пальцев: сама нашла и скачала приложение на телефон, учила билеты на работе, ругалась и заставляла Серёжу её проверять. Преподаватель в автошколе ей не нравился. Ей казалось, что он видит в ней глупую женщину, которая на старости лет занимается непонятно чем, и что он только и думает о том, чтобы содрать с неё побольше денег. Площадку она тоже сдала, а вот город провалила почти сразу. За каждую новую попытку с неё требовали пятьсот рублей, что приводило её в ярость, но она платила и пробовала снова. Серёжа ей гордился, а она приходила, бросала сумку, садилась за стол на кухне и молчала, пока он не спрашивал:

– Ну что?

Заглохла, повернула не туда, не смогла припарковаться, не услышала.

– Нажал на педаль, козёл, хотя у меня всё было под контролем!

Плакала и говорила, что это «не её». Но той зимой, когда Серёже шёл четырнадцатый год, она сдала. Вся семья тут же была об этом оповещена. Баба Зоя сказала: «Подумаешь, сколько времени угробила», баба Рита кричала: «Наконец-то! Ты теперь водила! Поедем сами по грибы, не придётся мужиков просить!». Бабушка предложила семье собраться где-нибудь у озера, в горах. Все согласились. Она порывалась повезти их с Серёжей сама (машина была куплена задолго до того, как она решилась пойти учиться), но дядя для начала покатался с ней по городу и, став за одну поездку старше на пятнадцать лет, предложил ей сделать так: она выедет из Дымска, а ближе к горам за руль сядет он. Серёжа сказал, что это отличная идея, и бабушка, поворчав, что они ей не доверяют, согласилась.

Кое-как доехали. Семья бросилась на неё с поздравлениями. Кто-то подтрунивал, но она отважно отбивалась и с довольной улыбкой то и дело доставала свои новенькие пластиковые права. Фотографировались. Серёжа старался поймать дядин взгляд или прицепиться к какому-нибудь его слову, чтобы вступить в беседу и показать себя, но дядя, который не пил, потому что был за рулём, не находил себе места и приставал с расспросами к младшему сыну бабы Риты. Он увёл его куда-то в лес. Серёжа остался один. Больше всего его мучило то, что в семье и среди друзей семьи у него не было сверстников: ему в компанию доставались или маленькие чернявые дети, тихие и сопливые, или двадцатилетний лоб, белёсый специалист по кальянам, только что вернувшийся из армии. Середины не было. Взрослые его не принимали, а иногда и гнали, чтобы «не грел уши». Это выражение всегда очень его обижало, потому что он ничего не грел. Ему просто нравилось слушать. Как будто этим людям есть что скрывать! Он начал приставать к бабушке, чтобы она обратила на него внимание и взяла в разговоре под своё крыло, но она рассердилась и предложила ему не болтаться без дела и куда-нибудь пойти.

Стоял холод. Все пили и переминались с ноги на ногу. Приехавшая без мужа двоюродная тётя, молчаливая и красивая, скучно смотрела в свой стакан с вином. Она нравилась Серёже, но он отчётливо чувствовал, что и она видит в нём просто любопытного мальчишку тринадцати лет, у которого гормоны, повадки медведя и неловкие руки. Он попробовал завести с ней разговор, она отвечала невпопад и смотрела на снежную дорогу. В семье заговорили о политике, кто-то раскричался. Подошёл дядя. Серёжа притаился, чтобы послушать, о чём именно идёт речь, уловил слово «толерантность» и, улучив момент, без лишних раздумий высказал своё экспертное мнение, так как недавно прочитал хорошую и длинную статью на тему. Семья поглядела на него и наморщилась:

– Что б понимал! Насмотрятся…

Серёжа посмотрел на двоюродную тётю: она снисходительно улыбалась. Дядя взял конфеты с коньяком с раскладного стола и ушёл. Бабушка снова сказала: «Пойди погуляй куда-нибудь». Он не хотел уходить, он хотел остаться и резко всем ответить, всех заткнуть, но чувствовал, что раскрой он рот – и разревётся. Плакать было нельзя. Идиотский тупой возраст, думал он, в бешенстве шагая по рыхлому снегу в гору, идиотское всё тупое. Он задыхался, пуховик был ему большой. Волосы прилипли ко лбу. В варежках мёрзли кончики пальцев.

Ходьба его успокоила. Серёжа поднялся на вершину за пятнадцать минут и встал, переводя дух и глядя на высокое солнце из-под нависшей шапки. Оно освещало всё и было всем.

Он шёл, и шёл, и шёл, и шёл, а его всё толкали и опрокидывали люди. Скоро они слились для него в одну тягучую ленту вместе с машинами, их фарами, витринами, светофорами, лестницами и столбами. Он свернул с Невского и пошёл вдоль Фонтанки, он думал: «Как ужасно было бы вдруг упасть в реку и слышать, как все вокруг тебя кричат». Он хотел этого. Он вспоминал, как подростком покатился кувырком по горе.

Семья всё ещё была близко – он мог видеть их машины. Ему хотелось уйти подальше и остаться одному со снегом. За первой горой, на которую он взобрался, высилась вторая. Она была больше и шире, но, чтобы на неё взойти, требовалось наполовину спуститься с первой. Он начал спускаться.

Что было у него в голове, когда он взошёл на вторую гору? Как он до неё добрался? Серёжа вложил руки в карманы штанов и побежал по набережной.

Он был один. За горами расстилалось огромное белое ничейное поле, загородный простор, свежий, пахнущий еловыми ветками и дымом. Никаких людей, никаких машин: первая гора, уже скукожившаяся сзади, их скрыла. До мальчика не долетал ни один голос. Он повернулся немного левее, потому что от белизны у него заболели глаза, и шумно выдохнул. Там было озеро. Он видел его целиком. У него захватило дух, он почувствовал, что ему надо быть и там, и тут, и на горе, и на озере, и на самом краю поля, и ему нужно дышать тем воздухом, и ему нужно поскорее раствориться, потому что всё, что он видит, – больше него, и, подумав об этом, он сделал шаг вперёд и покатился вниз по горе.

Воспоминание причинило ему боль. Но это была правда! Это была правда! Он тогда упал и покатился.

Серёжа остановился и взялся за ограждение, потому что не мог дальше идти. Прохожие с равнодушным видом обходили его. Он постоял у гранитного спуска к реке и начал сходить к ней по лестнице. Вода билась о стенки канала.

Он прыгнул вперёд, а дальше гора сделала всё за него. Ноги у Серёжи подвернулись, повисли где-то вне его и больше ему не принадлежали. Он катился, крутился и бился о снег. Гора не давала ему остановиться. Он жмурился и представлял себя огромным комом. Ему было хорошо. Толчки. На одном особенно крутом месте он с затаённым удовольствием выставил руку, чтобы – как будто – остановиться, но подвернул запястье и покатился дальше.

Он лежал на животе и дышал в снег. Он набился ему за воротник, в ботинки, в штаны и варежки. Лицо горело. Вокруг не шевелясь стояли ели.

Серёжа сидел на краю гранитной плиты и смотрел на воду. Он замёрз. По ступеням к нему вниз сошла весёлая компания подвыпивших молодых людей, которые кричали и бросались друг на друга. Одна девушка с чёрными волосами и в разноцветной шерстяной кофте прижалась к чьей-то груди и сказала:

– Бля, да у меня была шуба, кис-кис, блядь… Сгорела!

Серёжа ощутил, как его толкает и несёт к воде. Ему пришлось схватить себя за края брюк, чтобы остаться на месте, на своей гранитной плите.

У бабушки на ярмарке часто горели шубы. Она приходила домой и жаловалась. Истории про них жили с Серёжей с самого детства и казались ему чем-то привычным типа железной входной двери или треснувшей хлебницы, но однажды он спросил:

– А откуда у вас там огонь? Вы курите?

Шубы горели, потому что обряды требовали огня. Бабушка и её «девчонки» -сменщицы ходили по павильону со свечами и глухим шёпотом читали над ними молитвы. На хорошую торговлю, на прибыль, качественный товар и щедрых покупателей. Снимали сглаз, если дела шли плохо, желали убытков соседям. Они обрызгивали пол святой водой, сыпали соль на порог и в углах, потом сметали её, несколько раз мыли полы и снова читали молитву. И крестили шубы свечами. Греческие норковые – самые дорогие – горели лучше всех. Достаточно было одного неловкого движения рукой, чтобы шерсть воспламенилась и задымила. Павильон чернел и наполнялся едкой вонью, а бабушка тушила шубы водой и продолжала говорить священные слова.

Неделя за неделей. В конце концов эти суеверия позволили бабушке купить машину в кредит.

– Мы поедем на море!

– Покажи ещё раз… Это нового образца, старого?

Серёжа лежал и дышал в снег.

Тупые права, тупые поздравления, кредитная машина, всё бесполезное, пьяное, фальшивое. Никто не слушает. Все пьют и хвастаются. Все пожимают плечами.

Он встал, отряхнулся и пошёл вперёд по полю, к еловому лесу. Ему хотелось уйти.

– Э, мальчик! Ты чё?

На самом деле, он просто оступился. Он не собирался прыгать в реку – да и куда ты прыгнешь с высоты гранитной плиты? – но поскользнулся. Пьяная девушка, у которой когда-то сгорела шуба, всё равно схватила Серёжу за куртку и потянула на себя.

– Ты чё?

– Я поехала искать тебя и заглохла в сугробе! Теперь Сашка нашу машину достаёт! – Бабушка с трудом пробиралась через снег, путаясь в своей шубе и высоко поднимая ноги. – Бессовестный! Куда ты залез? Замёрзнешь, отморозишь всё себе!

– Извините, – пролепетал Серёжа. Ботинки у него были мокрые.

Две экспедиции – первая во главе с бабой Ритой, вторая под предводительством бабушки – выдвинулись на поиски Серёжи, когда с его исчезновения прошло полтора часа. Он ушёл довольно далеко, но был единственной чёрной точкой на всём белоснежном пространстве, поэтому бабушка быстро его нашла. Она почти не ругалась: она была рада, что он жив и что с ним ничего не случилось.

Серёжа молчал, но от него и не требовали никаких объяснений. Бабушка шла рядом с ним и говорила, что её к нему вывело родительское чутьё.

– Замёрз? Нагулялся? Чай будем пить… Ой, что с машиной там…

Серёжа не знал, действительно ли он хотел уйти и больше не возвращаться. Но он ощутил смутное тепло, когда его привели обратно к столу и приветливо окружили. Бабушка усадила его на кресло, укутала пледом и дала огромный стакан кипятка. Баба Рита суетилась, спрашивая, какое мясо он больше любит, курицу или говядину.

Двоюродная тётя, которая приехала без мужа, спросила:

– Ты к озеру ходил?

Серёжа кивнул. Она улыбнулась:

– Здорово, я тоже хотела. Думаю, нарисовать его, что ли? Просто летом сюда не ездим, а так холодно через горы идти, и лень. Но ты утопал! Здесь такой переполох начался!

Серёжа спросил: что, прямо переполох?

– Да, все как-то сразу заметили, что ты пропал. Хоть бы сказал кому-то. И бабушка твоя к машине бросилась…

Тётя была красивая, красивая, красивая.

– Щас её доставать будут.

– Ага. – И он отпил из стакана столько кипятка, что обжёг язык.

Вытаскивать машину пришлось дяде. Почему-то никто не отговорил бабушку от идеи поехать за Серёжей на автомобиле. Она так разволновалась, что не справилась с управлением и чуть не въехала в дерево. Дядя шумел, матерился и просил помощи у других мужчин семьи. Потом долго о чём-то разговаривал с бабушкой. Потом вернулся, вспотевший и красный, и бросил Серёже:

– Озеро видел?

– Да.

– Молодец.

К тому времени Серёжа уже обмяк в своём кресле. Он уже всех их любил.

Домой их вёз дядя, который не пустил бабушку за руль ни до въезда в город, ни после. Он крепко сжимал руль и не отвечал ей ни слова, хотя она всю поездку старалась вывести его на какой-нибудь примирительный разговор. Нет. Серёжа тоже молчал: он смотрел, как бледная полоска света от только что севшего зимнего солнца прорезает облака, и слёзы наворачивались ему на глаза. Самое смешное заключалось в том, что после вынужденного въезда в сугроб бабушке стало страшно садиться за руль. Она пыталась, но больше не могла. Машина осталась стоять во дворе, а кредит висел на ней ещё долгое время.

– Всё бесполезное, глупое, фальшивое!

Теперь эта машина была Серёжина.

– Извините, пожалуйста. Спасибо. – Он обошёл девушку, которая удержала его от прыжка в Фонтанку, обошёл её притихшую компанию и убежал в сторону Невского.

Он раскрыл дверь, нечаянно, занося ногу, споткнулся о порог и чуть не упал. Со стороны он, наверное, выглядел как пьяный, но ему было наплевать, потому что после этой ночи Серёжа видел себя только изнутри и только маленьким комочком чего-то синего, потухшего. Промокшие ноги его не держали. Он дрожал от усталости и сырого воздуха, который осел на его волосах и ушах.

Утро было чёрное.

Он почувствовал, что в комнате есть кто-то ещё. Вспомнил её имя и сразу оживился, повеселел.

– Ты тут? – спросил он. – Деятельное начало.

– Я тут.

Серёжа включил свет и зажмурился. Марина стояла у окна с прижатой к губам паровой ручкой.

– Что ты наделал? – шёпотом спросила она.

– Я? – Он приставил указательный палец к груди и посмотрел на неё. – Я ничего не делал. Я только пришёл.

– Я про твоего соседа сверху. Чем он это заслужил? Почему ты не остановил их?

Серёжа помедлил. Ему пришлось вспомнить, что несколько часов назад он действительно при чём-то присутствовал. За время прогулки – бездумной беготни по историческому центру – оно так далеко уплыло от него, так тихо погрузилось в жидкость где-то в задней части его головы, что перестало иметь всякое значение. То, что случилось с человечком с рыжими кукольными волосами, которые теперь снова приобретали резкие очертания, уже не принадлежало Серёже. Можно сказать, его там даже не было.

– Что, умер? – спросил он.

– Нет, – сказала Марина.

– Ну и ладно.

– Его отнесли в квартиру. У бедной женщины случилась истерика, она так громко голосила.

– Ладно.

– Что с тобой случилось, Серёж?

Он отмахнулся от неё и сел на кровать. У него болела голова.

– Будешь вот так руками махать? – спросила она. – Ты думаешь, ты в кино? Ты думаешь, что это нормально – вот так стоять и смотреть, пока кого-то бьют?

– Он меня достал.

– Что, всё дело в вонючем столе?

Марина взялась за ножку стола и пошевелила его.

– Ст… – Серёжа сделал резкое движение.

– Не подходи – опрокину на улицу.

– Хорошо. Подожди.

– Я вижу, что случилось. Я вижу, я была права. Тебе на самом деле всё нравилось. Со столом как будто появился какой-то смысл, но это, Серёж, иллюзия, услышь меня наконец.

– Оставь мой стол в покое. И меня тоже.

– Нет. Так нельзя. Если ты начинаешь бросаться на людей – то так нельзя.

– Я не бросаюсь! – взревел Серёжа. – Я тебя ненавижу.

И шагнул к ней, чтобы оттолкнуть, но стоявшая наготове Марина лёгким движением приподняла и выкинула стол в окно. Обе его ножки скрылись за краем рамы, покрытой бледными утренними сумерками. Не помня себя, Серёжа в два прыжка оказался рядом с ней и выбросился следом.

Дед надел очки и долго и хмуро вертел в руках фотографию, которую Серёжа ему принёс. Утром бабушка перебирала старые альбомы, оставила их на кровати и ушла на работу, а он нашёл в них эту карточку, выцветшую и пахучую. На ней сидели они с дедом. Их руки покоились рядом – муж и жена. На голове у деда было ещё много волос, и он улыбался.

Дед сказал:

– Не показывай мне это больше никогда.

И отдал фотографию. Серёжа испугался и убежал в свою комнату.

Прыжок со второго этажа мало кого может убить, но Серёжа точно что-то себе сломал. Он лежал в изогнутой, неестественной позе. Он дышал. Теперь он мог понять, почему дед тогда так поступил. Предаваться воспоминаниям значит бросаться за столом. Это его насмешило, но улыбаться было так больно, и он смог только скривить лицо.

Всё было больно.

Что он наделал?

В сущности, всё, из-за чего он так мучился в эти последние дни, было самой незначительной вещью на свете. Это были самые обыкновенные люди и самые обыкновенные детские и юношеские воспоминания. Серёжина бабушка была самой обыкновенной женщиной, довольно полной, скупой, трудолюбивой и вспыльчивой, и ничего из того, что он вспомнил, или пережил, или увидел не было сакральным или особенным. Оно не говорило ему ничего мистически важного, оно просто было. И он был. И стол, который он принёс в свою комнату просто так, теперь лежал на земле сломанный. От него откололась деревянная нога. Серёжина нога тоже болела, потому что он упал на неё, но это не имело никакого значения. У него в голове вертелось два слова: «болевой шок», и он надеялся, что умрёт от него и ничего не почувствует.

Ему на глаза лёг снег. Он подумал: снег. А Марина сказала, что в Питере его не дождёшься до самой зимы. Но вот он шёл. Деятельное начало попало впросак. Созерцательное лежало на асфальте, разбитое.

– Дурак. – Она наклонилась к нему, и его щёк коснулись её мягкие волосы. В этом слове было что-то серое, надломленное. – Ты жив, страдалица, я вижу. Не притворяйся. Прости, что я его уронила, откуда же я знала, что ты тоже выпрыгнешь.

Он поморщился. Марина провела рукой по его волосам:

– Мне на работу надо, не могу с тобой долго возиться.

Отвечать ей не хотелось.

– Бывай.

Она ушла.

Снег падал, и падал, и падал.