На следующее утро к нему пришёл – о, добрый боже, – хозяин. Во фланелевой рубашке, с руками в карманах, немного сонный, он излучал приветливую и спокойную отстранённость. Серёжа, который только что переоделся к выходу, торопливо встал с кровати и с мальчишеской прямотой уставился на него: столько нужно было спросить и столько всякого он успел передумать за эти пару ночей, что не видел хозяина.

– Ты завесил, – сказал он.

– Так меньше дует.

– Ну и дубак всё равно. Ты на учёбу?

– Да.

– Когда вернёшься, возьми в хозяйственной комнатке обогреватель. Я поищу для тебя. Там оставлю.

Серёжа поблагодарил и, не выдержав расслабленного вида хозяина, а может быть, боясь, что тот сейчас развернётся и снова исчезнет, поспешил спросить, не звонил ли ему вчера кто-нибудь. Хозяин отвёл глаза в сторону, как будто что-то вспоминая, и сказал:

– Да. У которого полы. Ты про него?

Его тон огорчил мальчика. Серёжа кивнул и рассказал, что это за человечек и как он вцепился в него перед всей толпой, требуя, чтобы его вели к владельцу гостиницы. Он очень хотел с кем-нибудь поссориться и ушёл, как только попил у всех крови, сказал Серёжа и улыбнулся, чтобы хозяин улыбнулся тоже. Но тот остался спокоен и заметил:

– Плохо, что ты не привёл его ко мне, Сергей. Я, конечно, и по телефону растолковал ему, что к чему, но он как будто бы меня не понял. Кричал! Истеричка чёртова, боюсь, прикопается ещё… Больно шустрый. Как он представляет себе, что мы вынесем стол, когда мы даже не знаем, как он попал к тебе в комнату?

– Давайте посмотрим камеры! – воскликнул Серёжа. – Это же сразу всё покажет. И без полиции обойдёмся, наверное. Он же прокуратурой пугает.

Целое мгновение хозяин смотрел на него почти сердито, а потом ответил:

– Так мы и собирались, а ты пропал куда-то.

Серёжа замолчал. Разве это он пропал?

– Ну да, я сказал тебе выйти к Антону, пока я говорю по телефону. Заканчиваю, возвращаюсь, а в каморке ни тебя, ни его – никого.

– Но я просто не нашёл его на месте и вернулся к вам. А вас в кабинете уже не было.

– Так я вышел на улицу, пока разговаривал. Надо было дождаться, ты что?

– Но потом… Вас не было два дня.

– Я к матери уехал. Не вечно же мне тут торчать?

Серёже захотелось броситься на хозяина с кулаками. Он сказал:

– Ну, давайте посмотрим сейчас.

– Сейчас Антон занят с машинами там. Гости выехать не могут, один придурок так припарковался, что полдвора занял. Сейчас вызванивают, надолго это.

– А вдвоём мы не можем посмотреть?

– Да я не разбираюсь в его компьютерах. Там у него особый доступ, своя программа. Ты щас на учёбу?

Серёжа снова сказал: да.

– Видишь, не успеем.

– Я могу опоздать.

– Да ну, зачем? Опаздывать нельзя, – сказал хозяин тоном сумасшедшей германистки.

– А вечером?

– Вечером я буду принимать новых гостей.

После случая со Взрослым Парнем компания мальчишек распалась. Разразился скандал: бабушка подключила к делу садовое начальство и нанесла визиты всем хулиганам, дома которых смогла найти. Мелочь разогнали, Мишку больно отлупили, Вовку куда-то увезли родители, а Взрослый Парень бесследно исчез. Их местечко опустело. Серёжа пробовал сам приходить туда, но в нём стало пахнуть мочой, а не зеленью, играть было не во что, а один раз туда нагрянули бездомные, которые сломали куст и оставили шприцы, и он испугался и больше не приходил. Мальчишки продолжали колесить по садам, нагоняя страху на стариков и собак, но уже не гурьбой, а по парам или в одиночку. Когда Серёжа гулял или шёл за водой и видел их рядом с колонкой или у местного магазина, он чувствовал тяжёлое презрение к этим оборванцам – «ублюдкам», как бабушка назвала их тогда.

Прошло время. С тех пор как ему стукнуло пятнадцать, они уже два лета подряд не попадались ему на глаза, и он перестал о них думать, постарался забыть. Пацаны стали тем, что, может быть, ещё и существует, но существует как Юпитер для земной пчелы. Не было сомнения, однако, что к ним с бабушкой на велосипеде прикатил именно Мишка. Серёжа сразу его узнал. Сначала его заколол страх, потому что образ Мишки навсегда связался для него с тем, что было старше и сильнее его, а потом он ощутил желание скинуть придурка в реку. Он был толстый и серый лицом, а Серёжа за последние два года славно вымахал и обрёл какую-то силу в руках, которой раньше у него не было. Он подумал, что с удовольствием подрался бы, но перехватил бабушкин взгляд и смутился.

Они так ни до чего и не договорились. На все предупреждения Серёжи, что человечек, несмотря на свою убогость, настроен серьёзно и дойдёт с полами до полиции, хозяин отвечал: «Ты просто сразу приводи его ко мне и не отнекивайся». Потом он признался, что в двенадцатой комнате сломалась душевая кабинка и что у него полно дел, напомнил про обогреватель и ушёл, притом закрыл дверь как-то особенно вежливо, чего никогда не случалось с человеком, который проходил в номера в обуви и почти без стука. Значит, он всё-таки меня обманул, сказал себе Серёжа. Но зачем? Боже мой, неужели кому-то охота продолжать возню с этим столом, когда проблему так легко устранить? Серёже пришла в голову весёлая мысль, что хозяина тоже запугали ночные мажоры, которым стол в окне был почему-то необходим, но она причинила ему боль, и он отбросил её.

А спустя минуту впал в отчаяние. Сегодня он спал в двух кофтах и плотных домашних штанах, и всё же к утру ему показалось, что он вот-вот умрёт от холода. Одеяло сдавливало, но не согревало. Он уселся на кровать и уставил невидящий взгляд в стену напротив. Никогда она не казалась ему такой желчной, уродливой. В первый раз он очутился вне комнаты, сидя в комнате. Какой смысл был в электрочайнике, ботинках в прихожей и маленьком телевизоре на стене, если за шторами висело полстола? Если ветер расхаживал и плевал прямо тут, рядом с ним? Чем отчётливее Серёжа различал каждую чёрточку на обоях, тем скорее уносился к краскам и запахам своего Дымска и садового домика, в котором беспрестанно крутили Леди Гагу и жарили пироги с щавелем. Стоило ему закрыть глаза – и он чувствовал на щеке капли речной воды, в ладони – кварцевый камень, а перед собой видел Мишку, который просто и ясно говорил ему:

– Привет!

Они с бабушкой засобирались домой: у неё кончилось вино, и она больше не хотела купаться. Мишка, который пристроился где-то сзади в кустах и уже пыхтел, раздеваясь, живо прогнал впечатление, будто этот берег принадлежал только им. Да и солнце разошлось по-настоящему: оно словно пригрозило реке, сделав её тише, и прижгло доносившийся из травы стрёкот. Стало суетно. Серёжа успокаивал себя только тем, что они скоро снова окажутся в золоте, окружённые полями, далёкими вышками и неуловимыми очертаниями соседних садов на горизонте. Переберутся через покосившийся забор, вернутся в домик, сыграют в карты и будут ждать вечера, когда солнце сжалится и можно будет идти за хлебом или на первую улицу, где у бабушки были знакомые и где стоял высокий дом новой управляющей.

Он встал и, нагружённый сумкой, направился к тропинке, стараясь не смотреть на Мишку, как тот вдруг поздоровался. Серёжа в растерянности остановился и ответил:

– Привет.

Лицо у Мишки было не серое, как ему привиделось издалека, а чёрное от пыли и солнца, прыщавое по бокам, лоснящееся, толстое. Он прижал футболку к сливочному животу и спросил:

– А ты меня помнишь?

– Да.

– Как меня зовут?

– Мишка.

– Ого. – Он заулыбался. – А чё, это твоя бабушка?

– Ага.

Бабушка складывала полотенца и делала вид, что ничего не слышит.

– Она прям такая же, какая была. – Мишка неловко скинул шлёпки и, оступившись, чуть не упал. – А чё, ты обиделся на нас тогда?

Серёжа покачал головой и подумал: «Прошло восемь лет, и он спрашивает, не обиделся ли я».

– Ты всех сдал! Мне, блин, из-за тебя жопу набили.

Серёжа захотел сказать что-то жестокое в ответ, но Мишка перебил:

– А помнишь, как я дал тебе жёлтый помидор и сказал, что это манго, и ты поверил?

Серёжа сказал: нет.

– А бабушку мою помнишь?

– Нет.

– Она умерла вот в июне.

Серёжа почти сказал: «Сочувствую», но Мишка отмахнулся от него и потопал к воде.

Никакого облегчения это не приносило. Серёжа открыл глаза, вспомнил, что под столом во дворе его ждёт целая театральная труппа, готовая к представлению, и решил, что никуда сегодня не пойдёт. Нужно было прервать череду этих утр, заставить смешаться человечков, которых его появление привело бы в движение, как приход протагониста в видеоигре заставляет шагать и говорить запрограммированные модельки персонажей, которые до этого стояли и ждали своего часа. Если протагонист не приходит, они ничего не делают. Если Серёжа не появится снизу, никто не спросит у него, его ли это стол, знает ли он Павла, не германист ли он. Решение остаться в комнате показалось ему таким правильным, что он чуть не расплакался.

Вчера большая и похожая на медведицу преподавательница страноведения задала им прочитать к семинару три книги, без которых, по её мнению, нельзя было даже начинать разговор о Германии: «Страдания юного Вертера», какую-то повесть о Реформации и единственный роман Рильке. Серёже сразу приглянулся последний, потому что он нашёл, что они с молодым Рильке немного похожи. Он взял его в библиотеке и сейчас вертел в руках – небольшой роман, который можно было одолеть за день, если не отвлекаться. Серёжа отсел от окна и открыл его. Герой Рильке поселился в чужом городе, где везде что-то дребезжало, лаяло, кряхтело и скучало; он признался, что в двадцать восемь лет только учится видеть вещи, и на десять минут увлёк мальчика в мир, где были «водяные струи», «чёрный карниз» и «ночлежки». В чём-то это было ему близко. Рильке умел сцепить два слога так, что читатель оказывался посреди вещей, которые громыхали и которым было на него наплевать. Но внезапный переход героя к рассказу о смерти деда выдернул Серёжу из плотной мякоти книги, в которую он так вцепился, и бесцеремонно вернул туда, откуда он хотел убежать.

Читая, он видел не камергера Бригге, а своего деда, который умирал на полу от водянки. Он видел, как тот в беспамятстве падает с дивана и корчится от боли. Обратно его класть не стали. Убрали стол, отодвинули тумбы, чтобы можно было удобнее положить его, постелили и оставили деда лежать. Он умирал громко и страшно: хватал и рвал простыни, раздевался, опрокидывал тарелки с едой, стонал и звал свою бывшую жену. Он умирал рядом с ней, несмотря на всё, что между ними произошло. После приступа и судорог, которые спровоцировали коричневые бутылочки с неясным содержимым, выпитые дедом в компании одна за другой, он превратился в страдающее тело и стал не нужен ни друзьям-алкоголикам, ни любовнице.

Его увезли на скорой. Бабушка узнала об этом, забрала его к себе домой из больницы, откуда он, время от времени приходя в сознание, несколько раз пытался сбежать, и поместила в маленькую третью комнату, бывшую детскую, которую он и так занимал до развода и которой они с Серёжей почти не пользовались. Там он лежал, хватал её за руки. Один раз дед пришёл в себя, посмотрел на бабушку очень ясным, внимательным взглядом и спросил: «Что, умру я?». Серёжа стоял рядом и видел, что ей не хватало духа ответить: «Да», хотя почки у деда уже отказали и от отёка он едва мог открыть глаза. Она сказала: «Лечиться надо, тогда поправишься». Дед промолчал. О скорой он и слышать не хотел. Он спрашивал её, зачем она ухаживает за ним, но бабушка и на это молчала. Серёжа её не понимал – убеждал сдать деда обратно в больницу, отказывался помогать с ним, припоминал его поступки, побои, развод, сердился, ругал её, но без толку. Скоро дед надулся и стал похож на огромный кожаный шар. Он больше не стонал. Он умер утром, примерно в пять часов, и Серёжа, стоя у раскрытой двери в его комнату, молча смотрел, как уже вставшее майское солнце гладит мёртвого деда по животу и лысой голове. Дед улыбался. Бабушка всё утро звонила.

Серёжа закрыл книгу и положил её на кровать. Он подумал, что, может быть, ему следовало начать со «Страданий юного Вертера».

– Отпусти-и-и! – донёсся из окна голос с площадки.

– Не отпустил он её от себя, – причитала баба Рита перед свежей бабушкиной могилой, вытирая сухие глаза и прижимая руки к груди. Серёжа молчал и думал: «Какое убожество. Киношное. А я что, её отпускал?». Мелкий дождик в истерике стучал по его капюшону, ноги вязли в песке и глине. На серое небо смотреть не хотелось. Серёжа примчался на похороны первым рейсом, забыв закрыть окна в гостиничном номере, но даже не увидел бабушку в последний раз. Гроб нельзя было открывать: вирус, от которого она умерла, ещё мог быть опасен. Так сказала баба Рита. Она сказала ему ещё кое-что: они одели бабушку в её любимое «корпоративное» чёрное платье.

Зоя, бабушкина старшая сестра, на похороны не пришла. Дядя тоже не приехал. Никто, честно говоря, не знал, где он; кончался сентябрь, его глаза должны были вот-вот подёрнуться дымкой. Баба Рита занималась всем в одиночку – и теперь эта отважная худощавая женщина лет пятидесяти шести, которая со скалкой в руках защищала бабушкин гараж и саму бабушку от деда, стояла с Серёжей у её могилы и тянула:

– Не отпустил он её.

Серёжа смотрел на могильный крест с фотографией и думал, какое у бабушки сейчас лицо и начала ли она уже разлагаться. Он думал об её чёрном платье. Он думал о том, как должны лежать её руки в гробу. Он хмурился, потому что глина облепила ему штаны. Он думал: на Новый год бабушка танцевала в этом платье с начальницей, а теперь она лежит в нём под землёй. Он не мог перестать думать о том, что месяц назад она сетовала на его никудышный чемодан перед полётом, а теперь умерла и разлагается.

– Ёбаный, – сказал Серёжа, ложась на постель, – переёбанный.

– Пятые сутки! – прозвенела с улицы потомственная германистка.

Он вздрогнул и проснулся оттого, что к нему снова кто-то постучал. Человечек? Хозяин? Он уже ненавидел эти два слова, потому что они занимали всё пространство в его голове. Серёжа посмотрел на часы: он пролежал всего двадцать минут. Он подумал, что, может быть, толпа под окном поняла, что он сегодня не появится, и решила прийти к нему сама. Идея притаиться и не отвечать ему понравилась, но в дверь мягко постучали снова, и он встал и подошёл, чтобы открыть её.

В коридоре стояла женщина в белом костюме, с которой он вчера поздоровался на лестнице. Свою шляпу она держала в руках. Женщина улыбнулась и сказала:

– Здравствуйте. Я вас потревожила. Вы спали?

– Нет, – отозвался Серёжа. – Видите, я в уличной одежде.

– Вижу. – Она протянула ему руку. – Меня зовут Марина.

– Сергей. – Он крепко её пожал. – Вы новый гость тут? Будем соседями?

– Относительными, – со смешком сказала она. – Я не здесь живу, а этажом выше. Сняла квартиру на неделю, посмотрю, понравится ли.

– Только на неделю?

– Да я в Питере по работе.

– Здорово.

– Квартира как квартира – близко к центру, для меня это важно, но довольно дорого. Сколько вы здесь за неделю платите?

– Я снимаю помесячно. Двадцать пять.

– В месяц? Чудно… Это гораздо дешевле, чем у меня. И управляющий ничего?

– Восхитительный, – с иронией произнёс Серёжа, но поправился: – Да нет, хороший, спокойный. Отзывчивый.

– Вот у меня довольно подозрительная женщина. В таких, знаете, очках, с прищуром. Шкаф во всю стену. Я смотрю, у вас очень уютно.

– Ну конечно, – сказал он, нахмурившись. – Вы же вчера были в толпе, вы всё видели.

– Прошу прощения?

– Это из моего окна торчит стол, на который все смотрят.

– Но это же не отменяет того, что у вас уютно. Не пустите в гости?

– Проходите.

Он отошёл и закрыл дверь. Марина переступила порог и в два шага оказалась у разбитого окна. Коснулась штор, помедлила, раскрыла их и посмотрела на улицу.

– Немало людей. Вчера было поменьше.

– Ага, – пробормотал Серёжа. – Вы говорите, что искали что-нибудь поближе к центру, а мне этот Невский приносит только огорчение. Они всё идут и идут. Кто-то им рассказывает про стол, должно быть.

– Наверно. Что будете с ним делать?

– Я не знаю. Хозяин не смотрит камеры, придумывает отговорки. Не хочет, выжидает. А недавно на меня напали какие-то парни.

– Хозяин – это управляющий?

– Да, я так его называю, – сказал он и покраснел.

– Парней я видела… Бизнесмены.

– Да.

– Какая всё-таки просторная комната, – помолчав, с восхищением сказала Марина. – Вы очень расстраиваетесь, но приглядитесь: что за чудо. Я бы сама тут жила!

Он махнул рукой:

– Давайте на «ты».

– Хорошо.

Она положила шляпу на ту часть подоконника, которая не была занята столом, и прошлась, оглядывая стены, пол, Серёжину кровать и маленького, затаившего дыхание Рильке. Серёжа стоял в крохотной прихожей, не смея оторвать глаз от её светлых волос, костюма и сильных рук, и ждал, когда Марина что-нибудь скажет. От неё пахло резкими духами, аромат которых показался ему знакомым, и на каждое её движение он подавался немного вперёд, стараясь поймать его носом и различить как следует. Она села на край постели, расставила ноги в белых брюках, которые облегали сверху и становились свободнее книзу, и достала из кармана что-то продолговатое, похожее на ручку. Марина, как и ветер, заняла собой весь воздух комнаты, но её присутствие было гораздо приятнее и источало тепло, а не ревущий сквозняк. Серёжа встал напротив неё, прислонился к стене.

– Зато свежий воздух, – улыбнулась она.

– Попробуй поспать тут пару ночей.

– Ну, хозяин же сказал, что даст обогреватель.

– Возможно. А возможно, не даст. Он не держит своих обещаний.

– Как было смешно, когда этот мужчина в шлёпанцах – и это в октябре! – вытанцовывал перед тобой.

– Мне тоже было смешно, а теперь я не могу выйти из дома, потому что они все меня там караулят.

– Поверь, Серёж, что им всем на тебя наплевать. Дай людям немного отвлечься, развеяться. Им интересно. Для германистки твой стол выполняет жизнеобеспечивающую функцию. Человечек – это неприятно, но я уверена, что он не причинит тебе зла. – Она поднесла свою ручку ко рту, а потом выдохнула большое облако пара. – Хочешь?

Серёжа промолчал. Марина сказала:

– Терпеть не могу сигаретный дым. Он напоминает мне что-то такое, от чего хочется умереть.

– Мне тоже. У меня дед просил курить, даже когда уже не мог есть.

– Понятно.

Некоторое время они не говорили. От сладкого пара, или от чада с улицы, или от того, что Серёжа стоя стал проваливаться в тоскливый сон, комната для него потускнела и потеряла цвет. Прошла минута, и Марина с раздражением начала:

– Господи, если бы ты по-настоящему хотел, ты бы давно припёр хозяина к стенке и заставил бы весь мир крутиться вокруг тебя, пока стол не уберут, а тебе не принесут извинения. Нет ничего глупее, чем мириться с клеймом преступника, когда в твоих силах доказать, что ты не виноват. «Не хочет смотреть, отговаривается, меня обидели» – а тебе и нравится. Тебе нравится мёрзнуть и то, что хозяин водит тебя за нос, а толпа пялится с таким интересом. Может, ты сам бросил в окно этот стол, чтобы люди обратили на тебя внимание.

– Это неправда, – сказал Серёжа.

– Всё правда.

– Ну, помоги мне, если такая умная. Вот доказательство – я прошу у тебя помощи, чтоб от него избавиться. Он мне не нужен, я его не хочу. Меня просто воротит от этого стола. Если я не рассуждаю так ловко, как ты, не устраиваю скандал, то это только из-за бабушки. Почти твоей тёзки, кстати. Иногда мне кажется, что этот стол – это она сама. Вот она влезла, разбила окно и молчит, а мне – мне одному как-то жить и с ней разбираться. – Он помолчал и заговорил снова: – Ты знаешь, я не собираюсь ехать на поминки, потому что мне хватило похорон. Вот я сижу среди них, её подружек и родственников, кого-то слушаю, и мне хочется спокойно подумать, поглотать слёзы, повспоминать, а в это время баба Рита наливает мне полный бокал красного вина, которое я вообще ненавижу, и спрашивает: «Значит, слетаешь в Питер и вернёшься? Ты не забудь про банк. Потом прилетишь, посмотрим насчёт памятника, а то крест только на первых порах…». А я не хочу заказывать памятник! Какое на хрен завещательное распоряжение? Я хочу, чтобы меня оставили в покое, чтобы я рыдал, а этот стол… Это она, и она у всех на виду. Я смотрю на него и вспоминаю, что дед её бил и «не отпустил», что дядя сошёл с ума, промотал ей нервы и даже не пришёл попрощаться, что она ходила за вишней, что тряслась над каждой тысячей, что читала книги и что она умерла. И моё горе, которое я должен беречь, а потом спокойно забыть, теперь торчит во все стороны из окна, чтобы люди, как ты говоришь, «развеялись и отвлеклись». И я ещё ищу внимания, по-твоему!

Серёжа думал, что у него сорвётся голос или что он по детской глупости разнервничается и расплачется, пока будет говорить, но он закончил уверенно, твёрдо, не сводя глаз с гниющей трещины в полу. Марина долго держала длинную ручку во рту и наконец ответила:

– Я ничего не поняла, что ты сказал, Серёж.

– Fine! – воскликнул он по-английски и сел рядом с ней. – И не надо. Только помоги.

За лето до того, как Взрослый Парень посадил Серёжу к себе на колени, бабушка возила его в Анапу. Сначала она готовилась к Турции и уже сделала внуку загранпаспорт, но весенний сезон выдался тихим, народ сновал по ярмарке без дела, задавал вопросы, мерил шубы по полчаса и уходил, ничего не купив, так что в августе, когда ей дали отпуск, перед бабушкой встал выбор: денег хватило бы или на перелёт и скромную комнату в Турции, или на отличный отель прямо у берега в Анапе. Она помучилась и выбрала последнее, потому что очень любила большие светлые гостиницы, где играла музыка, сверкали номера и где кормили по пять-шесть раз в день. Она говорила Серёже, складывая его футболочки со своими платьями, в которых планировала покорять черноморский курорт: «Хоть раз в год не я за всеми прибираю, а за мной все бегают. Пусть побегают. Куртку-то будем брать?».

Всю дорогу они ехали одни в купе. Номер был с балкончиком и видом на зелёный город. Бабушка кормила Серёжу красной рыбой в кафе на набережной, покупала мороженое, плюшевую зебру, большую облезлую крысу, пластикового супергероя с крыльями и розового слизня, мазала ему обгоревшую спину, хохотала, пела, показывала места, в которых отдыхала в молодости, и постепенно успокаивалась, думая, что всё-таки не прогадала, что «в Турцию Серёжку можно и попозже отвезти». На шестой день отдыха ей позвонила старшая сестра – Зоя. Она радостно сообщила бабушке, что уехала с мужем в Карловы Вары на полмесяца, и это свело на нет её анапскую идиллию.

Почему-то именно в том году дела у бабы Зои шли просто замечательно. Она помирилась с мужем, устроила его на комбинат, где оформляли и нормально платили, съездила к сыну в Нижний и в целом хорошо заработала за весну, так что смогла позволить себе и Чехию, и горы, и семидесятиградусные источники, и экскурсию по замку Локет, рассказами о которых выводила бабушку из себя, так как говорила с ней о них в самодовольном тоне. Они всю жизнь страшно соперничали – семилетний Серёжа этого не знал. Баба Зоя была очень похожа на бабушку, но казалась повыше и красила волосы в лилово-чёрный, а не в блонд, как младшая сестра. Работала она на той же городской ярмарке, но этажом ниже, где проходимость была чуть лучше, и торговала не шубами, а дорогой кожаной обувью. Баба Зоя сразу оценила, какой эффект её поездка производит на бабушку, и стала звонить ей каждый вечер. Бабушка злилась и бормотала плохие слова, но всегда брала трубку.

Спустя неделю Серёже стало в Анапе скучновато. В один из дней они так долго блуждали на жаре по какой-то зелёной рощице, где тёк прозрачный минеральный ручей и повсюду ходили люди, а потом так долго сидели в кафе с одной загорелой и важной знакомой, что, возвращаясь в гостиницу, Серёжа не выдержал и захныкал, чем очень рассердил подвыпившую бабушку. Вечером, когда она второй час подряд слушала захлёбывающиеся россказни бабы Зои о церкви Марии Магдалины, он сидел на кровати и лениво листал маленькую энциклопедию, которую взял с собой из дома. Они закончили разговаривать. Раскрасневшаяся от коньяка и солнца, бабушка бросила телефон на прикроватную тумбочку и уставилась в распахнутое синее окно. Потом спросила:

– Тебе как здесь, Серёж, нравится? Нормально?

Серёжа подумал и негромко произнёс:

– Немного скучно.

– Скучно? – Она привстала. Её лицо исказилось. – Скучно? Тебе скучно, блядь?

– Она меня обматерила, а потом легла и ещё полночи возмущалась, какая я неблагодарная дрянь, что она мне всё даёт, а я только ною, – с улыбкой сказал Марине Серёжа. – Я был в таком шоке, что просто сидел в углу, слушал её. Так быстро всё случилось. Я ничего не понял. Это потом догадался, что она на самом деле не выносила бабу Зою и её показуху, а я был как бы и ни при чём. Ну, выпила, понятно. Накопилось. Утром она сказала, что я сам её спровоцировал. Её можно понять. Такая глупость, две взрослые женщины. Это всё уходит корнями в их детство: мать умерла, а отец старшенькую больше всех любил.

Он начал кусать губы. Марина с удивлением смотрела то на него, то на альбом, который Серёжа достал из коробки под кроватью, чтобы показать ей свои детские фотографии.

– Ты думаешь, это всё тупо? Извини. Столько лет прошло – а я в себе это ношу, некому рассказать, – продолжал он. – Тогда мне открылась другая её сторона. Но это нормально, так и должно быть. У всех есть второе лицо. У кого-то оно страшное и ругается матом, у кого-то исключительно доброе, жалкое. Ты знаешь, у неё были длинные косы в детстве, и после смерти матери некому стало их заплетать перед школой, и она просила бабу Зою заплести, а та отмахивалась и смеялась, и тогда бабушка постриглась. А она очень любила свои длинные волосы. Жалко было. Какая глупость.

– Серёж, – сказала Марина.

– Какое всё нелепое.

– Подожди. Я пока сидела, думала: как было бы славно, если бы мы сказали, что я твоя родственница и приехала из-за ситуации со столом.

– Родственница?

– Да. Разве мы не похожи? – весело сказала она и достала из сумки карманное зеркальце. – Посмотри.

– Ты не на меня похожа. – Он пролистал альбом до конца. – А на неё.

Он указал на рыжий снимок, с которого смотрела женщина в рубашке с закатанными рукавами и крепко сжатыми тусклыми губами.

– Кто это? – спросила Марина.

– Это бабушка в двадцать пять лет. На работе.

– Какие глаза.

– Какие глаза. Хорошо, ты моя родственница, а что ты собираешься делать?

– Да надоел уже кашель, сил нет. Температура держится, все выходные пролежала. Если продолжится, на работу не пойду в понедельник. Буду больничный брать. Ты что-то ел сегодня, признавайся честно и откровенно? Готовил? С окон не дует? Я тебе говорила: я в Питере один раз в жизни была, и то запомнила, как мне всю душу там продуло.

Марина сказала, что всё возьмёт в свои руки, Серёже нужно только ей довериться. Не было похоже, что её разжалобили его ностальгические рассказы, не тронуло её и то, как он, уже бледный, взволнованный, доставал один альбом за другим, показывал чёрно-белые снимки и говорил, говорил, говорил. Про глаза, про большой деревенский дом, про свиней, подруг, младенцев, пыль, картофельный суп, смятую траву и школу, до которой нужно было так долго добираться. Потом он заметил, что её это раздражает, и замолчал. Марина сказала, что из него льётся как из садового шланга. Он запротестовал, ответив, что ведь с её смерти прошло только две недели и что у него ещё есть право вспоминать и оплакивать. Она сказала:

– Этим делу не поможешь. Тебе надо собраться. Послушать тебя: будто в твоей жизни и не было ничего, кроме бабушки.

– Конечно, было много чего.

– Не трави себя. Пропускать занятия, сидеть с альбомом, в сквозняке, смотреть на этот стол и плакать – так можно провести сто лет и не заметить. В такой комнате тебе бы жить, учиться и писать что-нибудь, а ты…

– Но стол!

– Стол в порядке. Вот что тебе нужно сделать: пристать с камерами к охраннику, а не к хозяину. Как только ты проявишь реальную инициативу и перестанешь бесконечно мямлить, чего я уже не выношу, то он сразу подтянется, зашевелится.

– Окей, – сказал Серёжа.

– Вот увидишь. Разве это так сложно? Пинок тебе нужен был, да?

– Хватит. – Он улыбнулся, погладил ладонью закрытый шершавый альбом, который отдавал сухим и глянцевым, а потом спросил: – Что, сейчас идти?

– Сейчас.

– И ты обещаешь, что всё получится?

– Да. – Она выдохнула облако, которое показалось ему размером с комнату.

– А сколько времени?

– Около семи вечера.

– Обманываешь, ты же утром пришла.

– Посмотри сам. Выгляни в окно, если не боишься.

Из-за дыма, который разливала паровая ручка, Серёжа с трудом видел стены и собственные ноги, спрятанные где-то глубоко внизу, под несколькими слоями воздуха. Он убрал альбом и сделал шаг к окну. Качнулись шторы, на него сразу повеяло холодом, свежей уличной гарью, машинами. Комнатный дух отступил – перед ним встало чёрное окно. Бедром он упёрся в стол. Серёжа обрадовался тому, что нашёл его, как будто стол должен был исчезнуть, и крепко сжал его края обеими руками, ощущая сильное дерево, чёрствое тело, одну из тех равнодушных вещей Рильке, которые покачиваются из стороны в сторону и не хотят ни с кем иметь дела.

– Семь вечера, – прошептал он. – Я же только что встал.

– Пока ты у себя в голове бегаешь по окраинам Дымска, в Петербурге дни текут как положено, – сказала Марина. Её голос остался в комнате и звучал глухо. – Но какое тебе до них дело, ведь ты ещё не рассказал мне, куда вы ездили на отдых в две тысячи восьмом году и сколько раз она сдавала на права.

– Много ты понимаешь. – Он встревожился. – Я не пойду искать Антона вечером. Давай завтра.

– Почему?

– К ночи выходят эти парни в шапках и пальто, которые мне угрожали. Ползают как кошки по всему двору. Не хочу им на глаза попадаться.

– Они тебе ничего не сделают! – Марина рассмеялась. – Если бы ты знал, чем они занимаются, ты бы их не боялся.

– А чем они занимаются? – обернулся он к ней, но из-за пара не увидел её лица.

– Иди искать Антона, и узнаешь.

– Ну чем?

– Пинка?

Он постоял, подышал темнотой. За окном было тихо: толпа поредела, потерялась, люди стояли как попало. На детской площадке Серёжа разглядел германистку. Она с кем-то разговаривала, взмахивая руками, и он слышал обрывки её полуфраз-полувыкриков, но ничего не мог из них составить. Может быть, подумал он, она говорит сама с собой. От этой мысли он перешёл к мысли о том, что у неё очень плохие волосы и что эта черта, должно быть, присуща многим сумасшедшим людям, потому что у человечка в шлёпанцах по бокам головы торчало два рыжих клока, а Серёжин дядя после второго срыва побрился налысо. У Марины, напротив, были прекрасные волосы. У бабушки тоже.

– Теперь вся комната пропахнет ананасовой жвачкой, – сказал он, отстраняясь от стола и закрывая шторы. – Хозяин учует, останусь без обогревателя.

Марины не было. Когда она замолчала, Серёжа почувствовал, что она скоро уйдёт, но сердце у него не заболело и он почти не расстроился. Он знал, что она вернётся. Он надел тёплую куртку и вышел на улицу, безмятежно пройдя мимо кабинета хозяина и не встретив никого по пути.

Что-то во дворе переменилось, что-то заставило его подпрыгнуть и поёжиться от удовольствия. Серёжа знал, что Антон либо стоит у ворот, допрашивая подъезжающие машины, либо болтает с жильцами на парковке. На неё можно было попасть обходными путями, не опасаясь встречи с растаявшей толпой, и он двинулся вперёд. Асфальт хрустел под его ногами. Он видел новые бесцветные, красные, чёрные автомобили, вставшие тут и там, конечно, с разрешения Антона, но нигде – его самого. Он так увлёкся, что пересёк все места, где можно было парковаться, никого не найдя, и дошёл до самых ворот. Остановился. Услышал, как ревёт Невский в десяти шагах от него, и вернулся в застывшую пустоту двора.

Он стал ходить кругами. Через мгновение кто-то вырвал часть горящего проспекта с мясом и наполнил арку голосами. Серёжа приютился у расцветшей оранжевым вывески стриптиз-клуба, который не был просто стриптиз-клубом, и прислушался. Во двор входили двое: пара светлеющих силуэтов. Невысокий парень в съехавшей шапке и девушка в полушубке. Он шёл к ней вплотную и смотрел на неё, улыбаясь, сотрясая дома громким рассказом, а она посмеивалась и односложно отвечала. Они пошли прямо. Серёжа вжался в неоновые буквы, чтобы его не заметили. Он узнал его – это был тот, что засунул ему в рот сигарету. Имени Серёжа не помнил. Марина сказала, что эти калеки в пальто занимаются пустяковым делом, но он побоялся, что девушка могла во что-то ввязаться, и, пометавшись, решил последовать за ними.

Ночной гость мягким тоном говорил: «Теперь сюда, поворачиваем», увлекал её за собой, юлил, смеялся и задавал пустые вопросы. Серёжа шёл поодаль, но мог их слышать. Он думал обо всех потайных неосвещённых переулках и переходах двора, в которых так легко спрятаться, чтобы напасть на кого-то. Ему казалось, что девушка сделает ещё два шага и к ней из густого плотного синего выйдет второй громила в пальто и без шапки, а галантный сопровождающий замолчит и отойдёт в сторону. Он боялся, что замрёт на месте, если случится катастрофа, и не сможет даже поднять руку.

Они шли минуты две, но Серёжа весь вспотел. Он видел, как парень один раз обернулся на него. Они завернули туда, где днём стояла толпа, и оказались под его окнами. Тогда парень вскинул глаза и обратил внимание девушки на наполовину высунувшийся стол. Серёжа услышал:

– Смотри.

– Что это? – улыбнулась она.

– Местный памятник сумасшедшим, – ответил ночной гость. – Никто не знает, как он там появился, потому что на этаже никто не живёт, а в окне никогда не горит свет. Но он торчит уже неделю.

Пятые сутки, подумал Серёжа, уродец, нет на тебя германистки. Девушка покачала головой, ответила ехидным замечанием, но ещё долго смотрела на повисшие в воздухе ножки. Её взгляд ощупывал раму окна, разбитое стекло и беспокойную штору. Парень увлёк её дальше. Серёжа слышал, как тот говорил:

– Просто у нас… Сто рублей за каж… Кто согласится попробовать… Да! Спасибо.

Они пересекли площадку, достигли чужого двора и оказались перед грязной жёлтой стеной и белой дверью, на которой были налеплены китайские иероглифы и рассветный пейзаж. Серёжу затрясла дрожь: он догадался, куда они пришли. Ему показалось, что где-то застучали каблуками, задышали сладким паром. Он бы выдал себя, если бы в ту же минуту парень не пропустил девушку в чайный магазин и не зашёл следом. Серёжа встал неподалёку от окна. Он видел, как на девушку набрасывается одна продавщица, вторая, третья. Все были юные и отлично одетые. Они окружили девушку и повели её к стойке, на которой были разложены пакетики с чаем и маленькие чашки. Они щебетали, сыпали, окутывали её роем слов, предлагали, заглядывали в глаза, брали, клали, наливали, давали пробовать и забирали. Кто-то засмеялся так, что Серёжа услышал, кто-то выкрикнул: «Да у нас розыгрыш!». Парень в съехавшей шапке пропал и появился с большой чёрной упаковкой, которую с улыбкой показал растерявшейся девушке, которая уже пятилась к выходу, кивнул, как бы предвкушая согласие, и, не успела она ему ответить, подвёл её к кассе, за которой стояло ещё двое, и – раз, два – они что-то насчитали, пододвинули терминал, подняли глаза, и девушка достала карту. В следующее мгновение она открывала скрипучую дверь под громкие «Всего хорошего!» с пакетом чая в руках.

Она моргнула, осмотрела его так, как будто это было что-то чужеродное, прицепившееся к её пальцам, и сделала несколько шагов. Серёже показалось, что она готова расплакаться, но он не знал, что ему делать. Девушка обернулась, помедлила и убежала к воротам.

Стало холодно. Ветер сказал ему на ухо ругательство. Серёжа отошёл от магазина и зашептал:

– Вот что за дело, Мариночка. Чай. Продавцы чая. Промоутеры! – Он задыхался. – А как ходили! Курили, вели себя со мной как мафиозный кланчик, как долбаные Острые Козырьки!

В двери щёлкнуло, и он, дёрнувшись, помчался на детскую площадку, продолжая бормотать себе под нос:

– Такая бандитская важность и такая идиотская идея: показывать мой стол как достопримечательность, пока ведёшь туристку за чаем, на который она срать хотела. Какой в этом вообще смысл? Почему стол – стол – должен кого-то привлечь?

Потом он рассмеялся и стал повторять про себя: «Сто рублей за каждую, кому всучим пакет, сто рублей за каждого, кого толкнём в траву». Он подумал, что Марина была права и что парней-рекламщиков надо презирать, а не бояться. Серёжа не помнил, как оказался на скамейке рядом с качелями, которые были исписаны чёрным маркером и сейчас пустовали. Он замолкал и снова начинал хохотать, чуть ли не до слёз, а потом беззвучно, с опущенной между ног головой. Он был один на целой площадке. Ни живой души на столько пространства вокруг. Потом ему стало плохо – он почувствовал, что помещён в стекло и снова и снова бьётся о его стенки, которых не видит.

– Бесконечный день, – сказал он качелям и закрыл лицо руками. – Сто рублей за каждого, кого…

После этого – сразу – его окутало тяжёлое единение с миром, в котором он сидел. Серёжа ощутил, что к нему обращена и тёмная земля, и звёзды, и дверь соседнего дома, которую слепил свет фонаря, и сами фонари, и мокрый куст. Его ботинки были частью дороги, на которую он смотрел. Он дышал тем же, что и большое облетевшее дерево. Всё было большое – и Серёжа был большой. Он шёл с бабушкой по степи на жаре, и что-то похожее селилось у него в груди. Он нёс её сумки, брал у неё воду и смотрел на край своего сада, а за ним был другой, за другим – третий, и они были огромные и жёлтые. Его тянуло туда, где заканчивалось солнце, и он не считал себя дураком за это, но расстраивался, потому что никто не разрешил бы ему убежать так далеко.

Он не мог этого вынести. У него заболели глаза. Серёжа встал со скамейки и ушёл с площадки. Он оказался под своим окном; под ним стояла потомственная германистка. Она смотрела на стол, вскинув голову, и не шевелилась, прямо как в день их знакомства.

– Здравствуй, – сказала она, не отрывая взгляда от стола, когда он подошёл. – Хорошо, что ты тут.

Серёжа заметил, что толпа растворилась.

– Ничего, завтра вернутся. Никому не хочется на холоде стоять. Кроме меня. – Она приподняла руку. – Смотри, как его гладит луна.

– Кого?

– Стол. Смотри, как он разрушил окно и теперь стоит, пока его обливают светом. Днём он такой… Чёрный и грозный, а по ночам мягкий и спит, успокаивается. Ни скрипа, ни шороха. Никто ему не нужен, и никуда он не денется с этого места.

Серёжа не хотел ничего отвечать, но слова «о другой стороне у всех вещей» всё-таки сорвались с его языка. Они вылетели быстрее, чем он успел подумать, и сказанное показалось ему бесполезным, хотя в его голове эта мысль мерцала и придавала всему значение. Германистка не расслышала:

– Что?

– Извините, – ответил Серёжа. Он увидел, что она поворачивается к нему, и, попрощавшись, поспешил к парадной.

В комнате его ждал обогреватель и запах сладкого фруктового дыма.