Я привела себя в порядок под гневные крики Тимофея Яковлевича, не спеша позавтракала, немножко поиграла с Танечкой и только потом пошла проводить беседу.

Евдокия сидела на крыльце, а рядом возвышалась гора закопченной посуды… Повариха чистила котелки песком и испуганно всхлипывала, как только дядюшка начинал кричать громче.

Селиван забил окно, оставив довольно приличные щели, чтобы в комнату попадал свет. В этих щелях мелькало припухшее лицо Тимофея Яковлевича, который тщетно пытался оторвать какую-нибудь из досок.

— Это ж позор, какой… что люди скажут? — Евдокия поднялась, когда я подошла ближе. — Небось, вся улица слышит, как хозяин кричит. Может, вообще думают, что убиваем мы его!

— А то, что твой хозяин в кустах валяется, не позор? Что долгов куча, за которыми сюда головорезы приходят, не позор? — я хмуро смотрела на нее, пока женщина не опустила глаза. — Нечего меня стыдить. Я тебе не дитя неразумное. Поняла?

Повариха кивнула. Но я видела, что она все равно осталась при своем мнении. Тоже мне, защитница прав обиженных и угнетенных!

— Тимофей Яковлевич грозился мне уши оторвать, — возле меня, как всегда, будто из воздуха, появился Прошка. — Вы уж поспособствуйте, Еленочка Федоровна, чтобы они на голове остались.

— Останутся! Никто твои уши не тронет, — засмеялась я, глядя на окно, за которым бесновался дядюшка. — Глотка луженая! И не надоело ведь орать.

— Вы у меня все попляшите! Выберусь отсюда, всех накажу! На улицу вышвырну! Продались сатрапихе приезжей! Приблуде поганой! Забыли, кто вас кормит! За руку дающую цапнуть норовите?! Изничтожу!

— Ишь, как грозится, — к нам подошла Акулина. — Всем бы чертей раздал, да руки коротки.

Я поднялась на второй этаж и постучала в дверь.

— Тимофей Яковлевич, хорош орать. Соседей, небось напугал уже.

В комнате воцарилась тишина, а потом послышались крадущиеся шаги. Дядюшка подошел к двери.

— А ну, выпусти меня, зараза! Тебе кто право дал порядки в моем доме устанавливать?!

— Не выпущу, — спокойно ответила я. — Пока за ум не возьмешься, будешь взаперти сидеть. Позорище ведь… Осталось только в штаны оконфузиться и все, пропащий человек. Уже, небось, все пальцами тычут, смеются над тобой.

— Ты меня что, учить вздумала, сопля зеленая?! — рявкнул он, ударив ногой по двери. — И не тычь мне, гадина! На «вы» называй!

— Ага, и шепотом, — проворчала я, а ему сказала: — Еще я всякую пьянь на «вы» не называла. Не заслужил. Глянь на себя в зеркало, на что ты похож! А еще уважаемый парикмахер… — я понимала, что звучит это жестоко, но по-другому никак. Пусть слышит правду в моем исполнении.

— Я не пьянь! — в гневном голосе дядюшки прозвучала обида. — Не смей меня так называть!

— Конечно, не пьянь. Блин, бесстрашный путешественник по эмоциональному спектру посредством химических порталов в стеклянных сосудах…

— Чего ты там лепечешь?! Открой, я сказал! — надрывно выкрикнул Тимофей Яковлевич. — Откро-ой!

Я бы еще поговорила с ним о жизни, но тут на лестнице показалась лохматая голова Прошки.

— Елена Федоровна, там это, хозяин мясной лавки пришел! Ему бороду да усы поправить надобно! Чево сказать? Закрыты мы?

— Нет, скажи, пусть подождет, я уже иду, — ответила я, а дядюшка моментально притих, подслушивая нас. — Сейчас мы ему поправим и бороду, и усы, и все остальное.

— Не сметь! — завыл Тимофей Яковлевич, колотя кулаками в дверь. — С ума сбрендила, что ли?

— Не переживай ты так, — усмехнулась я. — Или думаешь, что если я женщина, то бороду подстричь не смогу?

— Где сатана не сможет, туда бабу пошле-е-е-ет! — жалобно заскулил дядюшка. — Гадина-а-а-а…

Спустившись вниз, я надела передник и открыла дверь парикмахерской. Стоящий в метре от крыльца мужик с окладистой бородой, удивленно взглянул на меня.

— Тимофей Яковлевич примет меня али нет?

— Проходите, я за него, — я приветливо улыбнулась. — Подстригу не хуже дядюшки.

— Дядюшки? — хозяин мясной лавки не спешил заходить внутрь. — Я не пойму никак. Девица меня, что ль, стричь будет? Не-е-ет, девке бороду не доверю! Тьфу ты, совсем, что ли, умом тронулись?!

Прошка растерянно взглянул на меня и прошептал:

— Не пойдут они к бабе. Точно вам говорю.

— Не к бабе, а к женщине! — шепнула я, а потом крикнула вслед удаляющемуся мужчине: — А у нас сегодня все бесплатно! В честь праздника! Прошка, какой праздник в скором времени?

— Дык Троица скоро! — прошептал мальчишка. — Запамятовали?

— В честь Троицы у нас бесплатные услуги! — снова крикнула я, заметив, что хозяин мясной лавки остановился.

— Бесплатно? — он посмотрел на меня из-под нахмуренных густых бровей. — И стричь умеешь?

— А то! Проходите! — я указала двумя руками на открытую дверь. — Не пожалеете!

— Да и ладно, — мужчина посмотрел по сторонам. — Один черт никто не видит.

Халява делала свое дело.

Прошка моментально помчался на кухню, притащил теплую воду, вылил ее в кувшин и поставил на столик фарфоровый таз. После чего подал мне полотенце.

— Сейчас принесу горячую воду!

Мальчишка знал свою работу.

Мы вымыли клиенту бороду, я распарила его лицо и шею горячим полотенцем, просушила. Потом расчесала по направлению роста волос.

Хозяин мясной лавки внимательно следил в зеркало за каждым моим движением, но вскоре расслабился. Я аккуратно подстригла его бороду, придав ей немного островатую форму. Потому что при круглом лице, растительность «лопатой» делала его еще шире. Привела в порядок усы, после чего аккуратно побрила шею и похлопала по ней ладошками, смоченными одеколоном. Это было что-то дешевое и вонючее, но Прошка все равно заволновался.

— Еленочка Федоровна, Тимофей Яковлевич диколоны бережет… Бесплатно не диколонит!

— Ничего, такого добра не жалко, — прошептала я, стараясь не смеяться. Мне вспомнился анекдот на тему одеколонов.

«Молодой человек, чем вы так надушились?

— Это одеколон «Семеро смелых».

— Вы знаете, судя по запаху, кто-то из них сильно напуган.».

Зато дядюшка странным образом притих, и я послала Прошку, чтобы тот проверил, все ли в порядке. Мало ли, вдруг прихватило с похмелья…

Хозяин мясной лавки долго рассматривал себя в зеркало, а потом удивленно повернулся ко мне.

— Дочка, да ты Яковлевича за пояс заткнула! Странное дело… Морда, что ль, у́же стала? А?

— Просто нужно было изменить форму бороды, — я подумала, что благодаря Махмуду у меня здесь могло пойти собственное дело. — Вам очень идет!

— Ну, спасибо! Ой, спасибо, красавица! — мужчина поднялся и, подмигнув мне, сказал: — Ты вот что, бесплатно больше никого не стриги. Ежели сейчас у меня спрашивать станут, кто эдакую красоту сотворил, я скажу, что родственница Яковлевича. Пущай платят! А я так и быть в честь Троицы приму такой подарок.

Ну и хитрый дядька!

Он ушел, а в дверь залетел Прошка и, хохоча, сказал:

— Я к окошку слазил, в щелку посмотрел! Тимофей Яковлевич к полу прилип с кружкой! Слушает видать, что туточки творится!

— Хорошо хоть не орет, — я тоже засмеялась. — Наверное, понял, что своими криками народ распугает!

Я, конечно, не мечтала, что ко мне сразу побегут клиенты, но к концу дня к нам пришло человек десять. Они удивлялись, недоверчиво хмыкали, завидев меня, но в кресло садились. Прошка помогал мне не только в работе, но и в денежных вопросах. Мальчишка знал все расценки и после каждой стрижки громко называл цену. В зал несколько раз заглядывала Евдокия с таким лицом, будто я не мужиков стригла, а проводила черную мессу с жертвоприношением.

Но у меня было отличное настроение: ведь если дело так пойдет и дальше, то парикмахерская Тимофея Яковлевича может стать вполне приличным заведением среднего класса. Главное — поддерживать чистоту и не стесняться креативить.