Анне Памеле Ведекинд посвящается

Ты не можешь существовать, ведь ты можешь лишь тратить себя.

Не можешь остаться. Земля постоянно движется.

Не можешь собирать, все золото обращается в свинец.

Не можешь удержать, все ускользает.

Не можешь знать, ведь тогда это будет обман —

Ты можешь только любить. Любить – этого достаточно.

Изречение Эрнста Бертрама

Один из нас должен спеть песню, нашу песню.

Какой она будет?

«Аня и Эстер »

Клаус Манн

БЛАГОЧЕСТИВЫЙ ТАНЕЦ

Книга о приключениях юности

Роман

Перевод с немецкого

Игоря Храмова

Оренбург

ООО «Печатный дом «Димур»

2007

ББК 84.4 (Нем)

М 23

Klaus Mann

DER FROMME TANZ

© 2004 by Rowohlt

Перевод с немецкого языка

осуществлен по тексту первой

публикации, вышедшей в издательстве

«Гебрюдер Энох Ферлаг» (Гамбург, 1926 г.)

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России»

Манн К.

М 23 Благочестивый танец. Роман / Пер. с нем. И. Храмова. – Оренбург: Печатный дом «Димур», 2007. – 208 с.

ISBN 5-7689-0153-1 (рус.)

ISBN 3-4992-3687-7 (нем.)

© 1986, 2004 by Rowohlt Verlag Gmbh. Reinbek bei Hamburg

© И. Храмов, перевод, 2007

© Издание на русском языке. Оформление

ООО «Печатный дом «Димур», 2007

Предисловие

Предпослать книге «предисловие» означает желание объяснить ее. Тот, кому приходится объяснять свое произведение и свои усилия, признает тем самым необходимость простить ему эти усилия.

Едва ли еще какой-нибудь книге в большей мере требуется с самого начала просить прощения за ее несвязность, чем той, которая вышла из нашей юности, в которой повествуется о нашей юности и которая является ничем иным и не означает ничего другого, кроме выражения, демонстрации и признания этой юности: ее нужд, ее смятения и, наверное, ее больших надежд.

«Я подвергнусь многочисленным упрекам – гласит первое предложение одного потрясающего романа, написанного семнадцатилетним там, во Франции. «Но как же быть? Разве это моя вина, что мне исполнилось двенадцать незадолго до объявления войны? Несомненно, те потрясения, которые это необычное время принесло с собой, стали для меня такими, какими их никогда не воспринимали в моем возрасте. Но я не одинок». Так писал Реймон Радиге, которому было предопределено умереть в двадцать лет.

Нам не нужно защищаться от тех, кто преисполнен ненависти и хочет нам зла. От нихуже ничего не зависит, хотя они все еще составляют большинство. Ничего на свете не может быть для нас ничтожнее, чем отбиваться от «многочисленных упреков», которым мы подвергнуты, или даже опровергать их. Но тех, кто готов сочувствовать, со-размышлять, мы хотели бы попросить быть снисходительными к нашим усилиям, которые, понятное дело, не могут претендовать на произведение. Ведь та ясность, к которой они стремятся, так и не проявляется в полной мере, не приобретает окончательные черты. Я убежден, что большинство недостатков в художественности и артистизме этой книги как раз с этим и связаны: как много болтовни, жалоб, дискуссий там, где лишь картинка, образ имели право на существование. И как тот Радиге из Франции, я привожу большое историческое пояснение всему этому. Моему герою Андреасу и его сверстникам было по тринадцать лет, когда началась Революция – второе, роковое восстание. Но разве я виноват?!

Меж делом мне показалось, что писать книги, будучи молодым человеком сегодня, – само по себе уже знак отсталости и меланхолии. Интерес молодежи к литературе давно невозможно переоценить. По-моему, только у одиночек можно обнаружить энтузиазм по отношению к важности и необходимости книг. Совсем другие вещи вышли сейчас на первый план.

Я сомневаюсь в возможности разобраться в других «антикнижных» делах и представить их на страницах одной книги. Мучимый сомнениями, я предпринял попытку. Не исключено, что пафос и проблемы этой самой спорной, самой безнадежной «послевоенной молодежи» вообще не нужно обрисовывать, формировать и увековечивать в этом произведении. Может быть, это поколение до сегодняшнего дня так и не создало никакого характерного для самого себя произведения – по той простой причине, что, вопреки ожиданиям, у него не было потребности в таком произведении.

Моя «приключенческая книга» полна таких вопросов, таких мыслей. Зачастую они высказаны слишком непосредственно, слишком прямолинейно и носят характер признания. Поэтому я не могу назвать эту книгу «произведением» этой молодежи, ее «воплощением». Она скорее может служить документом, ведь в ней слишком отчетливо отразились «те потрясения, которые это необычное время принесло с собой».

Могу ли я надеяться, что то, чему я не нахожу подходящего слова и что я обозначаю новой невинностью, новой верой, новым благочестием, хоть чуть-чуть блеснет за этими потрясениями?

Тому, кто сможет ощутить в моем «документе» хотя бы отсвет, веяние того сияния и той ясности, тому я буду признателен, как если бы он угадал мое самое сокровенное желание.

Клаус Манн

Мюнхен, июль 1925 г.

Пролог

Передо мной гостиничный номер какого-то незнакомого южного городка. В нем сидит молодой человек и пишет письмо, но я пока не знаю, кому. Он придвинул свой письменный стол поближе к окну. Вечереет. Пишущий ловит последний свет уходящего дня, последний застывший свет.

За окном – маленький балкон, за ним начинаются деревья. Между верхушек деревьев, чернеющих на фоне прозрачного серебра неба, сверкает море, которое кажется белым. Его практически не видно, но ощущается его близость, его дыхание, его сила даже в покое.

На серебре вечернего неба выделяется почти черное лицо пишущего молодого человека – как вырезанный из бумаги силуэт Нос, пожалуй, слишком выдается вперед, темные волосы мягко спадают на лоб. Его взгляд направлен поверх листа бумаги, белеющего перед ним. Со слегка завуалированной теплотой взгляд устремлен на фотографии в простеньких рамках, с удивительной равномерностью расставленных в глубине стола.

Трудно сказать, кто изображен на этих фотографиях. Слишком темно.

Молодой человек поворачивается на своем гостиничном стуле и вглядывается в комнату. Рядом с кроватью, на ночном столике, стоит еще одна, четвертая, фотография, но и она почти неразличима в сумерках. Это ребенок? Мальчик? А может быть, юноша? Трогательно строго и собранно смотрит он в растворяющуюся комнату, как смотрят дети, когда им рассказывают что-то важное. На фотографии, насколько еще можно различить, висят черные четки. Впрочем, в комнате сейчас уже так темно, что нельзя разобрать, глядит ли сидящий за столом на рамку с четками или же на большую кровать, которая, белея, молчаливо громоздясь ввысь, была величава и полна тайн, и казалось ожидала чего-то. За его взглядом уже не проследить – он растворяется в комнате.

Вскоре он опять обращается к письму и продолжает. Очевидно, что он начал писать его давно – другими чернилами, возможно даже, в другом городе. Но теперь он продолжает. Усердно, поспешно, но все же тяжеловато скользит его рука по бумаге. По-детски крупно и доверчиво выстраиваются слова. Над ними склонилось лицо – серьезное и сосредоточенное, но все же с маленькой смеющейся черточкой у рта, – так дети склоняются над своей игрой, которая для них хоть и важна, но все же остается игрой. Один раз его взгляд даже отрывается от бумаги и обращается к одной из фотографий, стоящих перед ним. И как будто тихий голос слышится ему, отчетливо, мягко и вместе с тем строго: «Что вы там пишете, любезный, что это за высокопарная болтовня? Пафосная и путаная?» А мальчик, со свойственным юности высокомерием, отвечает своим таинственным, сдержанно-веселым, озорным взглядом: «Послушай, та, которой я пишу, поймет. Сегодня я ей ближе, чем ты. Слово всегда запутано, слова вообще сбивают с толку. Но благодаря слову становится ясно, за хорошими словами возникает ясность». Он склоняет светлый лоб и сосредоточенно пишет дальше.

Внезапно он вскакивает, отходит на пару шагов от письменного стола и останавливается посреди комнаты. Он раскидывает руки, как будто хочет объ

ять что-то. Но оказывается, он просто потягивается, словно только что пробудился ото сна. Вокруг него был номер, маленький, сумрачный гостиничный номер. На стене в светлой деревянной раме висел небольшой портрет, изображающий даму и вставшую на дыбы лошадь. И кровать стояла, молчаливо громоздясь ввысь, – чего она только не повидала? Снаружи в коридоре болтали горничные. И легкий, незнакомый аромат веял через окно, – какие только цветы ни растут на юге! Лица, расплываясь, глядели с письменного стола. А тот, что стоял в сторонке у кровати, смотрел так трогательно серьезно и собранно. Был ли это ребенок? Мальчик? А может быть, юноша? Но его украсили черным ожерельем. И начатое письмо лежало – белый лист, на котором слова выстраивались по-детски крупно и доверчиво.

А снаружи был незнакомый южный город, разогретый под вечер и шелестящий своими фонтанами, а за ним начиналось море.

Руки его опустились. Он стоял худенький, с опущенными руками – стройный и строгий. Так он выглядел, как кроткий молодой воин, – его лик белел в сумерках над чернотой костюма – как часовой, который охраняет нечто священное, часовой в этой чужой комнате. Он выглядел как танцор, который еще раз напряг свое тело, собрался, прежде чем торжественно высвободить его в танце – в большом танце через эти незнакомые комнаты, незнакомые моря, через этот незнакомый мир.

1.

Андреас Магнус еще жил в доме своего отца, когда однажды ночью ему приснился сон. Он был столь болезнен, причинял такую страшную боль, что Андреас, пробудившись, обнаружил свою подушку промокшей от слез.

Сон начинался в маленькой полутемной каморке, сверху донизу заполненной крестами и свечами, и всякой церковной утварью из серебра и воска. За прилавком стояла продавщица, едва заметная среди множества теней, с необычной прической – волосами, равномерно разделенными ленточками или стянутыми в отдельные пучки – и с чудным взглядом цвета зеленой воды, откуда-то снизу. Андреас выторговал у нее за последние деньги черные четки. Они стоили очень дорого – несоразмерно дорого, как ему показалось. Его карманы оказались совсем пусты. Ему на самом деле было нелегко выложить последнюю наличность этой даме за прилавком. Но она с улыбкой ангела взяла деньги, ловко спрятала их в черной кожаной сумочке, предназначив их, вероятно, для благотворительной цели. Он собрался покинуть лавку, и она тихо сказала ему на прощание: «Храни вас Господь», – так говорят детям, отправляющимся в дальний путь.

Внутри каморки пахло ладаном и теснотой. Он заметил это лишь сейчас. Здесь, снаружи, воздух был так ясен и чист. По всей видимости, Андреас находился на холме, возвышавшемся над большим городом. Но он не узнавал города, который бесформенно расплывался в темноте, как талая вода у его ног. За ним, чуть выше, поблескивала в ночи церковь – белая, с большими сводами. Андреас прошел чуть дальше, держа четки в руке. Как бегущий ручей, расстилалась перед ним белая дорога, ведущая под гору к городу, который гудел и шелестел вдали. На ходу он два раза обернул четки вокруг руки – какой прохладой скользнули по коже жемчужины! Не зря они оказались столь дороги. Внезапно он задался вопросом, а не могла ли продавщица с ленточками в волосах оказаться ангелом – ангелом с кротким и таинственным взглядом, – одним из тех, кто обычно музицирует рядом с Мадонной? Андреас считал это не таким уж и невозможным, что ангел смахнул с прилавка и проворно спрятал его деньги в черной сумочке. Чего только не могло случиться вблизи такой белой церкви? Какое чудо можно исключить, – задастся вопросом путник, – над этим городом?

На обочине сидела женщина. Андреас заметил ее издалека. Она сидела так, словно устало расположилась у воды, и тихо, ни о чем не думая, глядела на волны, бегущие мимо. Но стоило ему только остановиться рядом, как он тотчас же узнал ее. Она сидела в застывших и в тоже время любовно оправленных складках своего темного одеяния, как среди чистого золота и драгоценных камней. И в то же время она была серой и обыкновенной – незаметной, как старушка на дороге. Меж черной материи платья ее руки висели так устало, как будто они целый день дарили милосердие и ко многому прикасались.

Конечно. Андреас узнал ее. Но он не решался, даже про себя, назвать ее имя. Все слова, которые должны были именовать ее, которые выдумали для нее богомольцы, казались ему слишком ничтожными и в то же время слишком высокопарными для ее нежнейшей очаровательности. Он хотел придумать ей новое имя, новую формулу ее святости, самый кроткий звук, но ему ничего не приходило в голову.

Так он стоял перед ней, но поскольку у него не было слов, чтобы выразить свое преклонение, он протянул ей четки, купленные на последние деньги. Он протянул их ей, но Богородица покачала головой. Андреас понял: она не хотела этого дара. Он понял это по тому, как она покачала головой: она не желала от него никакой жертвы.

Он выпустил четки из рук. Легонько щелкнув, они обиженной змейкой свернулись на белой дороге. «Почему Вы их не хотите?» – спросил он тихо. И голос ее – тихий и серебристый, как голос сестры Андреаса Марии Терезы, – ответил: «Еще рано. Ты еще не заслужил. Еще не выстрадал. Не постиг меня. Ты молод и полон высокомерия. Тебе еще предстоит познать великое, прежде чем я приму твое преклонение. Ты же еще не постиг меня? Пока нет...»

Произнося это, она все дальше ускользала от его взгляда. Ее тонкая фигурка в плаще оказалась вдали. И лишь последние слова так чудно задержались, как серебряное облачко в темном воздухе: «Пока нет...»