Людям часто кажется, что в прошлом перемены происходили мгновенно, будто по щелчку рубильника. Закончилась война – и все сразу вернулось в мирное состояние, словно ничего и не было. Создали демократическое государство – и все немцы стали убежденными демократами. Началось «экономическое чудо» – и сразу же у каждого бюргера вырос аккуратный домик с «мерседесом» во дворе. Реальность, конечно, была куда сложнее, а изменения – намного более плавными и постепенными.

Первые годы существования ФРГ оказались отнюдь не изобильными. Руины еще не перестали быть частью облика немецких городов; миллионы людей жили в лагерях временного размещения или ютились в хибарах. Только к 1951 г. питание немцев стало таким же, как до войны. Примерно в это же время на уровень конца 1930-х гг. вышло промышленное производство. Однако еще в 1953 г. каждый десятый ребенок не мог позволить себе школьный завтрак, а зарплата в западногерманской промышленности составляла около четверти от американского уровня.

Как писали классики, бытие во многом определяет сознание. Для послевоенного западногерманского общества были характерны аполитичность, стремление уйти в частную жизнь, ориентация на личный экономический успех. В 1949 г. две трети опрошенных заявляли, что не интересуются политикой. Лишь меньшинство было искренними сторонниками демократии, однако куда большее количество людей были готовы демонстрировать лояльность к системе, способной обеспечить порядок и благоприятные экономические условия. Общество ранней ФРГ не было демократическим, его можно назвать скорее индифферентным и конформистским. Многие западные немцы, возможно, не были всем сердцем привязаны к новой системе, но и выступать против нее не видели ни малейшего резона. Они могли сохранять критическую дистанцию по отношению к демократии, предпочитая ей авторитарные формы, или являлись «демократами по случаю», однако само по себе это еще не побуждало их активно поддерживать правых радикалов.

Главной ценностью для большинства западных немцев по-прежнему оставался порядок, а не свобода. Они хотели жить в стабильном государстве с предсказуемыми перспективами и понятными правилами игры. Идея верховенства закона была общепризнанной. Об этом, в частности, свидетельствовал высокий рейтинг Федерального конституционного суда: на протяжении всей истории ФРГ он с большим отрывом лидировал в списке государственных институтов, которые пользуются доверием граждан.

Аденауэр умело использовал эти умонастроения. Его собственный образ и образ возглавляемой им партии – добропорядочная, консервативная, немного старомодная, не склонная к авантюрам – были рассчитаны на симпатии представителей старшего и среднего возраста. Серьезное впечатление на западных немцев производил стиль работы правительства. В отличие от Веймарской республики, где кабинеты сменяли друг друга, как в калейдоскопе, Боннская демонстрировала образцовую политическую стабильность. Никаких крупных кризисов, распадов коалиций, досрочных отставок и выборов. Все четко по графику, размеренно и солидно. Да, дискуссии в парламенте порой напоминали громкую ссору в кабаке, но такова старая традиция, к тому же правительство на таком фоне выглядело еще более спокойно и респектабельно.

Все это незамедлительно отразилось на результатах выборов. В 1953 г. христианские демократы добились оглушительного успеха: за блок ХДС/ХСС отдали голоса 45 процентов пришедших на выборы – почти в полтора раза больше, чем в 1949 г.! Все остальные партии, включая младших партнеров по правящей коалиции, понесли потери. В 1957 г. блок ХДС/ХСС и вовсе получил абсолютное большинство. Эти электоральные успехи свидетельствовали о том, что лозунг Аденауэра «Никаких экспериментов!» встречал живой отклик у избирателя. По словам современного историка Вольфганга Бреннера, «на протяжении долгих лет реальный успех на выборах сопутствовал только тем партиям, которые обещали своим избирателям ничего или почти ничего не менять»[145]. Западные немцы хотели просто наконец-то пожить спокойно и заняться своими частными делами.

Эта аполитичность многих жителей ФРГ имела положительную сторону: идеи национализма лишились былой популярности. Желающих жертвовать собой или хотя бы прилагать существенные усилия ради какой-нибудь очередной великой идеи было откровенно немного. Кроме того, национализм был скомпрометирован поражением в войне и последующим унизительным опытом оккупации. Национальная идея не пользовалась популярностью в том числе и потому, что концепция единого народного организма немедленно ставила на повестку дня вопрос о коллективной вине и ответственности, от которого большинство западных немцев старалось уйти. На смену немецкому патриотизму пришел «патриотизм немецкой марки».

Это совершенно не значит, что западные немцы забыли о своей национальности. Тема воссоединения Германии по-прежнему оставалась в общественном сознании одной из приоритетных, и политики дежурно обращались к ней в своих выступлениях. В июне 1953 г. Аденауэр заявил:

Все немцы за железным занавесом призывают нас не забывать их, и мы клянемся в этот торжественный час: мы их не забудем. Мы не успокоимся и не будем знать отдыха – я клянусь в этом от имени всего немецкого народа – пока они тоже не получат свободу, пока вся Германия не будет единой, мирной и свободной[146].

А социал-демократы активно критиковали правительство за то, что оно не использует все шансы восстановить единство страны. Однако никакого практического выхлопа это не имело.

Западные немцы гордились экономическими успехами и всем тем, что укрепляло позиции их страны на международной арене. Важным событием стала победа команды ФРГ на чемпионате мира по футболу 1954 г. Возвращавшихся из Швейцарии футболистов встречали всенародным ликованием. В Кайзерслаутерне и Эссене собралось по 100 000 человек, в Мюнхене – полмиллиона. Менее значительными, но тоже заметными событиями того года стала победа западногерманского жокея Ганса Гюнтера Винклера на скачках за титул чемпиона мира и модели Христель Шаак – на конкурсе «Мисс Европа». Все эти успехи способствовали рождению западногерманского патриотизма. «Мы снова стали кем-то!» – ликовал журнал «Шпигель».

Другим следствием общего желания наконец-то пожить спокойно стал антимилитаризм западногерманского общества. Восприятие минувшей войны как трагедии для немецкого народа, свежая память о разрушениях и жертвах заставляли сторониться всего, что могло привести к повторению этой трагедии. В 1949 г. 60 процентов опрошенных выступали против создания западногерманской армии, и только 25 процентов поддерживали эту идею. Правда, поддержка единой европейской армии с немецким участием была значительно выше.

В начале 1950-х гг. в Федеративной Республике сформировалось мощное пацифистское движение. В подписании петиций против создания новой западногерманской армии в апреле 1951 г. приняли участие до 6 млн человек. Главными фигурами борьбы против ремилитаризации ФРГ стали Мартин Нимёллер и Густав Хайнеманн, демонстративно ушедший в 1950 г. с поста министра внутренних дел. В своем прошении об отставке Хайнеманн писал, что создание армии является серьезной угрозой для молодого государства: «Еще нельзя говорить о том, что демократическое сознание укоренилось. Поэтому антидемократические тенденции неизбежно будут усиливаться, и ремилитаризация повлечет за собой ренацификацию»[147].

Корейская война 1950–1953 гг. привела к довольно серьезным изменениям в западногерманском общественном мнении: больше половины опрошенных теперь поддерживали членство страны в НАТО и считали армию необходимой. Однако доля пацифистов оставалась значительной; в стране развернулось масштабное общественное движение под лозунгом «Без меня!». В начале 1955 г. сотни тысяч западных немцев приняли участие в демонстрациях, организованных так называемым Движением Паульскирхе, выступавшим против вхождения в НАТО и создания западногерманской армии.

Третьим важным изменением стала усиливающаяся вестернизация, или, если угодно, американизация западногерманского общества. Этот процесс развивался неуклонно, несмотря ни на какие препоны, запреты и тирады моралистов. Конечно же, в первую очередь он затрагивал молодых, образованных и обеспеченных. Американская массовая культура активно проникала в Федеративную Республику. С середины 1950-х свое победное наступление начала рок-музыка, которую транслировали все радиостанции страны. В ФРГ сформировалось молодежное движение «полусильных» (Halbstarke), чем-то напоминавшее советских стиляг. Представители этой субкультуры одевались в американском стиле, слушали рок-н-ролл, ездили на мопедах и мотоциклах, пытались подражать героям голливудских фильмов. Американизация стала еще одним яблоком раздора между поколениями, инструментом, с помощью которого молодежь отгораживалась от «стариков» и тех ценностей, которые они представляли. «Повсюду можно было прочесть, что джаз совращает молодежь, – вспоминал менеджер и политик Ганс-Олаф Хенкель. – Но молодежи ничего так не хотелось, как быть совращенной этой клевой музыкой. Джаз отвечал на вопросы, на которые родители больше не могли дать ответ»[148].

Общество и в целом становилось более открытым миру, космополитичным. Западные немцы все активнее знакомились с другими странами. В 1950-е гг. немецкие школьники начали в организованном порядке ездить не только в США, но и во Францию и Великобританию. Вестернизации и открытости содействовали и многочисленные общественные организации – как западногерманские, так и международные. К числу последних относился, например, созданный в 1952 г. «Атлантический мост», призванный укреплять сотрудничество и взаимопонимание между ФРГ и США. Эта структура существует до сих пор; она объединяет в первую очередь представителей политической, деловой и общественной элиты, однако проводит и множество мероприятий, рассчитанных на более широкую аудиторию, в том числе молодежную.

Все это были весьма существенные перемены. Опять же, не стоит думать, что они происходили мгновенно или равномерно. В западногерманском обществе оставалось еще достаточно людей старшего поколения, для которых национальная идея и консервативные ценности играли важную роль. К их числу принадлежали не только избиратели, но и политики. Как у социал-демократов, так и у христианских демократов можно в этот период обнаружить некоторый крен в сторону умеренного национализма – не только как тактический ход, но и как отражение искренних воззрений многих функционеров этих партий, включая лидера СДПГ Курта Шумахера. Воплощением националистических и консервативных взглядов стал молодой баварский политик Франц Йозеф Штраус.

Даже постепенный уход со сцены националистических идей не означал, что связанный с ними комплекс представлений также остался в прошлом. К примеру, для представителей старших возрастов был характерен бытовой консерватизм. После крушения нацизма у многих из них произошел возврат к «старому доброму» мировоззрению начала ХХ в. Этот консерватизм отражал стремление к стабильному, добропорядочному обществу, чуждому всяких крайностей и потрясений.

1950-е в ФРГ проходили во многом под знаком борьбы за «истинные ценности», продиктованные традицией, сохранение нравственности, против американизации. Мишенью критики становились комиксы, голливудские фильмы (показ которых требовали ограничить), всевозможная эротическая продукция, даже джинсы. Много говорилось о необходимости защищать молодежь от растления нравов, хотя сама молодежь такой защите, естественно, была не рада. Появление в 1951 г. на экранах фильма «Грешница», главная положительная героиня которого была проституткой, вызвал бурный протест части общественности; представители обеих церквей даже вышли из состава кинематографической организации, разрешившей показ ленты. Особенно активными на этом поприще оказывались, что неудивительно, недавние убежденные нацисты. При этом риторика «истинных ценностей» у них не сильно отличалась от той, что была принята во Втором и Третьем рейхе.

Эту риторику в определенной степени поддерживали и церкви, все еще имевшие большое влияние на германское общество. Более половины немецких католиков и около четверти протестантов регулярно посещали богослужения. И западные державы-победительницы, и политическая элита ФРГ придавали большое значение работе с церковной иерархией. Это позволяло немецкому духовенству выступать в роли достаточно самостоятельного игрока. Оно позиционировало себя в первую очередь как защитника интересов паствы (в этом смысле пример кардинала Фрингса весьма показателен) и с этой позиции могло критиковать деятельность любых властей. Но, хотя церковные иерархи, как и другие немцы, не стремились критически разобраться в темных эпизодах своего прошлого (использование подневольного труда, замалчивание преступлений), они в целом поддерживали новый порядок. Эта поддержка способствовала тому, что общество приняло молодую республику.

Вопреки еще одному стереотипу, недавнее прошлое вовсе не было покрыто в Германии завесой молчания. В ранней ФРГ о времени Третьего рейха говорили много и охотно. Но обычно воспоминания западных немцев были весьма выборочными: речь шла преимущественно о собственных страданиях – под бомбами, от голода и холода. Многие немцы предпочитали считать себя такими же жертвами обстоятельств, какими были пострадавшие от преступлений Третьего рейха. В качестве виновников страданий указывали на Гитлера и его клику. Политики в своих выступлениях воспроизводили эту картину, то и дело подчеркивая, что подавляющее большинство немцев никак не участвовало в нацистских злодеяниях, не поддерживало их, а многие и вовсе были противниками режима.

Одной из наиболее популярных тем в обществе оставалась судьба немецких военных преступников, остававшихся в первой половине 1950-х гг. на территории Советского Союза. «Нашим солдатам» были адресованы самые горячие симпатии западногерманского общества. Совершенные ими преступления уже никого не интересовали. Далеко не случайно Аденауэр во время визита в Москву летом 1955 г. назвал освобождение всех находившихся в СССР германских граждан непременным условием установления дипломатических отношений между странами. Достижение этой цели стало в глазах западногерманской общественности главным успехом канцлера. Выступая в бундестаге, Аденауэр заявил: «Для нас это успех, от которого я не мог отказаться ни при каких условиях»[149].

Отказ от копания в прошлом конкретных людей стал не только политикой западногерманских властей, но и предметом негласного консенсуса в обществе. К его нарушителям относились неблагосклонно. Показательна история, произошедшая в конце сентября 1952 г. в небольшом городке Аурих на северо-западе ФРГ. Торговец рыбой и по совместительству местный политик, член городского сената от СДПГ Вильгельм Хайдепетер опознал на улице военного преступника, бежавшего из британской военной тюрьмы в Верле. Он сообщил об этом полиции, но преступник сумел скрыться. На Хайдепетера обрушился град обвинений и угроз со стороны сограждан: его называли предателем и сулили жестокую расправу. Торговцу пришлось бежать из города, спасая свою жизнь, а родная социал-демократическая партия немедленно сняла его со всех постов.

Такая ситуация удручала тех, кто выступал за полное преодоление прошлого (само это понятие появилось только в 1955 г., но быстро стало важной частью политического языка ФРГ). Прогрессивные немецкие интеллектуалы нередко весьма пессимистически судили о происходящем. Писатель Артур Кёстлер утверждал в 1953 г.: «Полная правда не может быть внедрена в сознание нации и наверняка не будет внедрена никогда. Просто потому, что она слишком страшна, когда открыто глянешь ей в лицо»[150]. Год спустя Ремарк писал в своем дневнике: «Вина отвергнута и не признана, поэтому нет никаких улучшений и перемен… И уже упрекают тех, кто не хочет забывать 33–45 годы… Нельзя, дескать, вечно копаться в старье»[151]. «Наша совесть мертва», – ставил в 1955 г. печальный диагноз Генрих Бёлль[152].

Оправданным ли был этот пессимизм? Естественно, и Ремарку, и Бёллю, и многим другим хотелось бы, чтобы немцы признали свое соучастие в преступлениях нацизма и чтобы процесс преодоления прошлого оказался быстрым и радикальным. На практике он получился медленным и местами нелинейным, но тем не менее двигался вперед; к началу XXI в. отношение немцев к собственному преступному прошлому стало совершенно другим.

В свою очередь, государство по мере возможности стремилось воспитывать общество в демократическом духе – как уже говорилось, в начале 1950-х для этого были созданы специальные структуры, в распоряжение которых предоставили значительные ресурсы. Важнейшим направлением государственной политики стала работа с молодежью – не только потому, что ей принадлежало будущее: в ранней ФРГ молодежь нередко воспринималась как самая проблемная группа населения, зараженная нацизмом с пеленок. Основной акцент делался на продвижении идеи демократии не только как политической системы, но и как формы жизни общества. Важной задачей считалось преодоление отчужденности и политической апатии; требовалось воспитать у молодежи чувство причастности к единому обществу, ответственности за происходящее в стране, желание участвовать в демократических процессах. Ключевой концепцией политического образования в 1950-е гг. было «воспитание сообщества» (Gemeinschaftserziehung), включавшее в себя культуру конструктивной дискуссии, совместного принятия решений и достижения компромиссов.

Другим направлением государственной политики стала консолидация общества в борьбе с общим противником. Несмотря на то что с правыми радикалами велась достаточно жесткая и эффективная борьба, роль врага номер один в глазах западногерманского общества играли отнюдь не неонацисты. Это амплуа было зарезервировано для коммунистов. Федеральное правительство всеми средствами подчеркивало опасность Советского Союза и его «немецких марионеток» – именно так официально характеризовали коммунистов и восточногерманский режим. Любое неприятное властям общественное движение – например, против ремилитаризации ФРГ – немедленно объявлялось красным, руководимым из Москвы. В начале 1950-х травля коммунистов и всех им сочувствующих постепенно достигла размаха, напоминавшего маккартизм в Соединенных Штатах. Антикоммунизм стал одной из главных скреп западногерманского общества. Александр Мичерлих метко называл его «официальной гражданской позицией»[153]. Помимо всего прочего, антикоммунизм помогал пресечь лишние дискуссии по поводу бывших нацистов и их коричневого прошлого (инициаторами коих часто бывали как раз западногерманские левые).

В системе политического образования именно антикоммунистические мотивы вышли на первый план в 1950-е гг. И тех, кто слишком активно настаивал на проработке прошлого, и тех, кто критиковал республику справа, можно было обвинить в том, что они дестабилизируют обстановку и тем самым вольно или невольно подыгрывают Москве. При этом западногерманский антикоммунизм эпохи начавшейся холодной войны основывался во многом на представлениях о «русских варварах», характерных для немецкого общественного сознания XIX – первой половины ХХ в. и активно использовавшихся в пропаганде Третьего рейха. Нацистские образы «еврейских большевиков» и «азиатских орд», лишь слегка модифицированные, сплошь и рядом вновь пускались в оборот. Как видим, и здесь наблюдалась определенного рода преемственность. Антикоммунизм позволял представить хотя бы часть совершенных преступлений в облике героической защиты от большевистской угрозы и таким образом снять с немцев немалую долю ответственности. На прилавках книжных магазинов стали появляться воспоминания солдат вермахта и работы военных историков, в которых войну против СССР почти открыто называли оборонительной.

Хотя деятельность коммунистической партии была запрещена в ФРГ только в 1956 г., уже в первой половине 1950-х членство в КПГ – или одной из близких к ней организаций – считалось достаточным поводом для того, чтобы уволить человека с государственной службы и создать ему множество проблем в частной жизни (вплоть до невозможности получить водительское удостоверение). Многих, как, например, Вольфа Бирмана, буквально вынуждали выехать за рубеж. В 1950-е гг. существовал стабильный поток эмиграции из ФРГ в ГДР – куда меньший, чем в обратном направлении, но исчислявшийся в масштабах десятилетия сотнями тысяч человек. Западногерманские юристы объясняли принятые меры тем, что демократия должна уметь защищать себя. Особенно усердствовал на этой ниве Ульрих Шойнер – бывший член НСДАП, сделавший в 1933–1945 гг. блестящую университетскую карьеру. Необходимость «защиты демократии» он отстаивал примерно в тех же словах и выражениях, в каких несколькими годами ранее обосновывал необходимость «защиты германского народа и рейха».

Типичным примером жертвы антикоммунистической кампании был Марсель Френкель – еврей, участник коммунистического Сопротивления. В 1945 г. он начал работать в административных структурах британской оккупационной зоны и вскоре стал ключевой фигурой в вопросах возмещения ущерба жертвам нацистского террора. В частности, он активно выступал за признание таковыми цыган. К моменту создания Федеративной Республики Френкель занимал один из ключевых постов в министерстве внутренних дел федеральной земли Северный Рейн – Вестфалия и считался ценным и знающим сотрудником. Будь он вчерашним нацистом, это защитило бы его от всех возможных неприятностей по службе. Однако он был коммунистом, и этого вполне хватило для того, чтобы отправить его в принудительный отпуск за свой счет (уволить Френкеля оказалось невозможно, поскольку у него имелся пожизненный контракт). Несмотря на все усилия, обнаружить какие-то нарушения в его работе не удалось и дело тянулось вплоть до 1959 г., когда уже тяжело больного Френкеля отправили на пенсию (в следующем году он скончался). А судью Альфонса Кана (тоже еврея, коммуниста и героя Сопротивления) не спас даже пожизненный контракт. В 1951 г. он был уволен, причем никаких конкретных обвинений, кроме членства в компартии, ему предъявить не удалось.

В немецком обществе образ коммунистической угрозы стимулировал одобрение проводившейся Аденауэром политики интеграции ФРГ в западные экономические и военно-политические структуры. Здесь надо напомнить, что эта политика изначально была непопулярна у многих немцев, опасавшихся утраты только что приобретенного государственного суверенитета. В определенных кругах за Аденауэром закрепилось даже придуманное лидером социал-демократов Шумахером прозвище Канцлер союзников. Теперь же ФРГ все чаще воспринималась собственным населением как часть «свободного Запада», противостоящего «тоталитарному Востоку», а американцы – не как оккупанты и победители с чуждой культурой, а как защитники и гаранты независимости. По данным опросов первой половины 1950-х гг., три четверти западных немцев приветствовали западноевропейскую интеграцию.

Такую же роль тезис об угрозе с Востока играл в дискуссиях вокруг создания западногерманской армии. Разговоры о немецком вкладе в оборону Запада шли с момента образования ФРГ, а начало войны в Корее сделало такой вклад практически неизбежным; на повестке дня оставался только вопрос о сроках и формате. Как известно, в 1955 г. Федеративная Республика вступила в НАТО, и почти одновременно была создана западногерманская армия – бундесвер, – изначально формировавшаяся как часть вооруженных сил Альянса.

Но ключевым фактором, способствовавшим принятию западными немцами своего нового государства и его внутренней и внешней политики, вероятно, стало знаменитое «экономическое чудо». В течение 1950-х гг. экономика ФРГ, освобожденная от послевоенных ограничений и пользовавшаяся благоприятной конъюнктурой на мировом рынке, быстро развивалась. Только за первые пять лет после денежной реформы 1948 г. она выросла более чем в три раза. Средний ежегодный рост внутреннего валового продукта в 1950-е гг. составлял 8,6 процента, рост производительности труда – 7,3 процента. В отдельных отраслях рост получился еще более впечатляющим. К примеру, объем производства транспортных средств в 1955 г. не только превзошел в восемь раз уровень 1948 г., но и втрое превысил довоенные показатели. Производство одежды в середине 1950-х выросло в четыре раза по сравнению с 1948-м и в три раза – по сравнению с 1938 г. В целом выпуск потребительских товаров за 1950-е гг. увеличился втрое. Высокотехнологичные отрасли росли опережающими темпами. При этом нужно учесть, что промышленность в первые годы существования ФРГ все еще существовала в рамках отраслевых ограничений, продиктованных западными державами-победительницами. Так, строительство крупных кораблей было разрешено только в 1951 г., авиационное и военное производство – только после вступления в НАТО в 1955 г.

Сельское хозяйство вносило все меньший вклад во внутренний валовой продукт, доля занятых в нем неуклонно снижалась, однако и здесь происходили стремительные перемены. За 1950-е гг. численность тракторов выросла со 180 000 до 870 000, а поголовье лошадей сократилось вдвое. Граница между городом и деревней стиралась: зажиточные горожане строили себе дома в сельской местности, а мелкие землевладельцы все чаще устраивались на основную работу в промышленных городах.

Доля безработных за 1950–1953 гг. сократилась вдвое – с 12 до 6 процентов; важно помнить, что население ФРГ в это время росло за счет переселенцев с востока. Во второй половине 1950-х безработица почти исчезла. В конце 1955 г. Федеративная Республика заключила первое соглашение о привлечении иностранной рабочей силы; в роли партнера выступила Италия, где экономическая ситуация оставалась сложной. Увеличивались золотовалютные резервы страны, в 1958 г. была введена свободная конвертация немецкой марки.

Соответствующим образом росли и доходы населения. За десятилетие они увеличились в среднем в полтора раза, в то время как стоимость жизни выросла всего на 10 процентов. Реальные зарплаты в промышленности увеличились на три четверти. В 1953 г. 88 процентов опрошенных заявляли, что за последние пять лет их жизнь изменилась к лучшему; тех, кто давал противоположный ответ, почти не было. При этом в первой половине 1950-х зарплаты западных немцев оставались довольно скромными по сравнению с зарплатами в других развитых странах; однако это в большинстве случаев стимулировало желание больше работать и зарабатывать. Многие немцы считали повышение личного благосостояния ключевой жизненной целью и готовы были вкалывать для ее достижения. Рабочие на заводах «Фольксваген» вспоминали, что трудились порой по 250 часов в месяц – по собственной инициативе, без принуждения. Предприниматель Отто фон Амеронген так описывал настроения своих соотечественников:

С помощью работы хотели забыть о войне. Мы больше ничего не хотели знать о той эпохе, мы не хотели ничего больше слышать. Это был огромный стимул: теперь мы беремся за дело, теперь здесь кипит работа[154].

Огромный отложенный спрос на повседневные товары тоже сыграл значимую роль в подъеме экономики. Потребление кофе за 1950-е гг. выросло вчетверо, цитрусовых – втрое. Один из современников вспоминал: он понял, что дела идут в гору, когда заметил, что в магазинах люди начали просить взвесить им побольше, а не поменьше товара.

Современники говорили о трех последовательных волнах потребления в ФРГ 1950-х гг.: «волна жратвы», «волна тряпок» (или «волна утвари») и «волна путешествий». Западные немцы уверенно взбирались к вершине потребительской пирамиды Маслоу. Симптоматичным стало появление в начале 1950-х многочисленной литературы, посвященной похудению. Радиоприемники продавались миллионами; телевидение только начинало свое победное шествие: в 1954 г. в ФРГ было всего лишь 13 000 телевизоров, к концу десятилетия телезрителями стали уже 2 млн западных немцев. Чтобы насладиться движущейся картинкой, люди ходили в кино: пик посещаемости был достигнут в 1956 г., когда в 6500 кинотеатров было продано более 800 млн билетов. Киностудии ФРГ снимали в основном развлекательные фильмы; более серьезные ленты не пользовались успехом у зрителя.

Улицы оделись рекламой, дефицит был позабыт, покупатель становился все более взыскательным. В 1951 г. во всей Федеративной Республике насчитывалось 39 универсамов; к 1960 г. их число превысило 17 000. Западные немцы стали больше откладывать – доля накоплений выросла втрое, но копили они не на отдаленную старость или наследство для детей (потрясения первой половины века научили не заглядывать слишком далеко в будущее), а на крупные покупки: бытовую технику, автомобиль, собственный дом. В 1952–1961 гг. в собственные дома переехали 1,5 млн семей; общая доля таких домов в жилищном строительстве выросла с 15 до 30 процентов. За десять лет западные немцы купили 8 млн легковых автомобилей, к началу 1960-х собственная машина была уже в каждой четвертой семье. Во второй половине 1950-х автомобили стали уверенно вытеснять с дорог более дешевые мотоциклы и мопеды, которые, в свою очередь, несколькими годами раньше активно вытесняли велосипед. Пик продаж мотоциклов в ФРГ пришелся на 1955 г. (2,1 млн), после чего начался медленный спад.

Неудивительно, что символом «экономического чуда» стал автомобиль «Фольксваген-Жук». Маленькая смешная на вид машинка была разработана еще в годы Третьего рейха, однако ее массовый выпуск начался после войны. Как уже говорилось выше, в первые послевоенные годы судьба завода в Вольфсбурге висела на волоске, его хотели демонтировать, но затем британские оккупационные власти обеспечили предприятие сырьем и заказами. В 1949 г. они передали завод в собственность земли Нижняя Саксония. Производство стремительно росло: в 1948 г. «Фольксваген» выпустил менее 20 000 автомобилей, в 1951 г. – уже более 100 000. В следующем году с конвейера сходило 550 «Жуков» в день – больше, чем на любом другом европейском автомобильном предприятии. Примерно половина машин шла на экспорт. Наконец, в 1955 г. с конвейера сошел миллионный автомобиль, а три года спустя объем производства достиг полумиллиона машин в год.

В 1953 г. социолог Гельмут Шельски писал об «уравнительном обществе среднего класса», где квалифицированные рабочие и служащие обогащались, а верхушка интеллигенции и значительная доля буржуазии, напротив, теряли свои позиции. В результате большой средний класс становился доминирующей частью общества, социальные противоречия ослабевали, стабильность повышалась. Тезис Шельски, однако, не следует воспринимать буквально: в ФРГ оставались и богатые, и бедные: далеко не все выиграли от «экономического чуда» в равной степени. В середине 1950-х гг. доходы 20 процентов западных немцев все еще находились в районе прожиточного минимума. Общество оставалось классовым: Герхард Шрёдер вспоминал, что ему, ребенку из бедной семьи, не приходилось и мечтать о гимназии.

Конструкция, где присутствовал верх и низ, была четко отрегулирована и оставалась частью моей действительности. Я был внизу, и мне указывали это даже в мелочах. Наш священник вел занятия только для детей из лучший семейств; за остальных отвечал викарий. Я чувствовал заключенное в этом унижение. Я знал, какое место мне таким образом указывают, и ненавидел священника за это. Однако он был лишь частью все еще существовавшей социальной системы, которая в целости пережила кайзеровскую эпоху и нацизм[155].

Системы, которая, однако, уже начинала меняться.

Рост благосостояния отразился и на демографических показателях. За 1950-е гг. население ФРГ выросло с 50 до 55 млн человек – в первую очередь за счет высокой рождаемости. Если в середине того десятилетия в ФРГ рождалось чуть более 1,1 млн детей в год, то в начале 1960-х на свет появлялось уже 1,3 млн младенцев. «Экономическое чудо» принесло западным немцам уверенность в завтрашнем дне. В будущее смотрели с оптимизмом. «Дела шли еще не слишком хорошо, – вспоминал актер Дитер Хильдебранд, – но у нас был невероятный оптимизм в отношении того, что скоро все наладится»[156].

Экономический успех позволил на некоторое время восстановить патриархальную модель семьи: только треть замужних женщин работала, остальные были домохозяйками. Для многих западных немцев это стало еще одним признаком возвращения к желанной нормальности. Впрочем, речь шла в первую очередь о тех, кому за сорок; доля работающих молодых женщин в 1950-е стабильно росла. Да и западногерманская молодежь эпохи «экономического чуда», хотя во многих отношениях дистанцировалась от родителей, в большинстве своем не была той «бунтующей молодежью», которая вышла на сцену во второй половине 1960-х гг. Правда, это не мешало западногерманской прессе публиковать алармистские статьи, посвященные отбившимся от рук тинейджерам, которые якобы криминализуются, развращаются и создают себе ложных кумиров в виде звезд кино и рок-сцены. Одна из крупнейших газет писала в 1956 г.:

Восторги фанатов кино, которые так легко высмеивать, далеко не безопасны; здесь заявляет о себе старый феномен «массового» воодушевления… Джазовое и кинематографическое сумасшествие нашей молодежи вытекает из соответствующих поступков взрослых… Без всякого сомнения, существенной причиной является религиозный упадок[157].

Погоня за длинной маркой оставляла западным немцам не так много времени на отдых и развлечения. Большинство не ограничивались работой по 40 часов в неделю, отдых по субботам был в начале 1950-х скорее исключением, как и ежегодный отпуск. Нормой считалась шестидневная 48-часовая неделя. Тем не менее традиция разнообразных ферейнов, сформировавшаяся еще в XIX в., не прервалась: как грибы после дождя, возникали певческие, спортивные, туристические общества. Любимым спортом западных немцев оставался футбол. Массовую культуру 1950-х иногда называли «радостной реставрацией» – люди проводили свободное время так, как привыкли и хотели проводить его еще до прихода Гитлера к власти. Первым подъем испытал внутренний туризм: путешественники отправлялись в пешие походы по лесам и горам, число кемпингов быстро росло. Затем все больше западных немцев начали посещать соседние страны. На пасхальные каникулы 1954 г. в Голландию приехало 200 000 туристов из ФРГ. Хотя с окончания войны и оккупации не прошло и десяти лет, никакой массовой враждебности к себе они уже не чувствовали. В 1955 г. начались чартерные авиарейсы на Мальту, где на дверях отелей вскоре появились таблички «Мы говорим по-немецки».

«Экономическое чудо» во многом вернуло немецкому обществу веру в свои силы и возможности, способствовало преодолению апатии. Экономический рост помог решить целый ряд сложных проблем – к примеру, проблему многих миллионов беженцев с утраченных восточных территорий и из советской оккупационной зоны. Постоянно растущий спрос на рабочую силу способствовал их быстрому вовлечению в экономику. К концу 1950-х во многих регионах ФРГ исчезла напряженность между местными и пришлыми, существовавшая в первые послевоенные годы.

Дискуссия о причинах «экономического чуда» продолжается по сей день. Некоторые исследователи выдвигают на первый план фактор послевоенного восстановления, другие указывают на благоприятную международную конъюнктуру, созданную корейской войной, третьи хвалят продуманную экономическую политику, четвертые ставят во главу угла «План Маршалла». В наши задачи не входит подробно разбираться в этих спорах и тем более решать, кто прав. Однако нужно упомянуть ряд значимых факторов, способствовавших быстрому послевоенному восстановлению.

Во-первых, разрушительные последствия войны для западногерманского промышленного потенциала оказались довольно умеренными. В ходе боевых действий – преимущественно бомбардировок – оказалось уничтожено менее 20 процентов зданий и оборудования. При этом одни отрасли (например, производство синтетического топлива) пострадали гораздо сильнее, в то время как другие (например, автомобилестроение) почти не понесли урона.

Во-вторых, в начале 1940-х гг. огромные средства были вложены в модернизацию и расширение производства, в первую очередь в сфере тяжелой промышленности; в итоге даже с учетом разрушений индустриальный потенциал превышал довоенный. Что касается демонтажей, то они затронули менее 5 процентов промышленного потенциала, причем речь шла в первую очередь о военных предприятиях, для которых в Германии того времени все равно не было работы.

В-третьих, невзирая на все военные потери, в Западной Германии квалифицированной рабочей силы после войны стало благодаря беженцам больше, чем до нее. На территории, которую занимала впоследствии ФРГ, в июне 1939 г. проживало около 40 млн человек, а в 1950 г. – 48 млн. Численность трудоспособного населения выросла на 12 процентов.

В результате восстановление промышленного производства сдерживалось в основном разрушенной инфраструктурой, жесткими ограничениями со стороны победителей и острейшим дефицитом жилья в городах. По мере решения этих проблем и восстановления старых внешнеэкономических связей производство начало набирать обороты. При этом резкий взлет производительности труда начался лишь с середины 1950-х – до этого рост производства был в основном экстенсивным. До 1955 г. производительность труда в немецкой индустрии не превышала довоенного уровня.

Большое значение для развития германской промышленности имела внешняя торговля. По сути, в первой половине 1950-х экспорт был главным драйвером экономического роста. Обычно в связи с этим вспоминают «корейский бум» – резко возросший спрос на продукцию германской промышленности в результате начала корейской войны. Это действительно немаловажный фактор, однако за деревьями не нужно терять из виду лес. Уже в первом полугодии 1950 г., то есть до начала боевых действий в Корее, рост как производства, так и экспорта в ФРГ составил около 20 процентов. Стоило снять внешнеторговые ограничения, и западногерманский экспорт сразу же стал возрождаться. В первой половине ХХ в. Германия играла важную роль в европейском разделении труда, являясь одним из ключевых поставщиков промышленной продукции, в том числе станков и оборудования. Заменить ее в этой роли оказалось некем. Поэтому с конца 1940-х гг. старые связи начали стремительно восстанавливаться, а товары с клеймом «Сделано в Германии» – возвращаться на свои традиционные рынки.

В 1950-е гг. экспорт промышленной продукции рос в среднем на 20 процентов в год, доля ФРГ в мировой торговле увеличилась в семь раз. Этому, разумеется, способствовала и благоприятная экономическая конъюнктура в целом – мировой рынок стремительно расширялся. Немецкая промышленность активно выходила и на рынки развивающихся стран; исторической вехой можно назвать большой контракт на поставку 700 троллейбусов для аргентинской столицы, заключенный в 1952 г. В том же году сальдо западногерманской внешней торговли впервые стало положительным, а федеральный бюджет – профицитным. Если в 1950 г. ФРГ импортировала товары на 11 млрд марок, а экспортировала на 8 млрд, то в 1954 г. соответствующие показатели составили 19 и 22 млрд, а в 1958 г. – 31 и 37 млрд.

Наконец, важную роль в успехах западногерманской экономики сыграла политика, которую проводил министр экономики Людвиг Эрхард – отец «экономического чуда». Аденауэр не был экспертом в экономических вопросах и почти всецело полагался на своего министра. Вопреки распространенной легенде, Эрхард вовсе не был либертарианцем. «Невидимой руке рынка» он доверял столь же мало, как и командной экономике. Эрхард считал, что государство должно вмешиваться в экономику, активно устанавливая правила игры и защищая интересы социально уязвимых групп населения. Однако в конце 1940-х и начале 1950-х гг. ему приходилось бороться в первую очередь с попытками расширить контроль государства над рынком. И парламентская оппозиция, и представители оккупационных держав критиковали его курс как слишком либеральный. Министру экономики пришлось временами отступать; в 1951 г. он заявил в парламенте: «Мы хотим сохранить функцию рынка. Но нам также ясно, что определенные свободы должны быть заменены осознанным, планомерным и целесообразным регулированием»[158]. В следующем году ему пришлось согласиться на принятие закона об инвестициях, согласно которому государство проводило масштабное перераспределение средств между отраслями. Однако как только стали очевидны первые успехи, критика начала стихать, а популярность Эрхарда – расти как на дрожжах. Его вклад в победу христианских демократов на парламентских выборах 1957 г. был как минимум не меньше, чем вклад самого Аденауэра.

Быстрый рост налоговых поступлений позволил перейти к щедрой социальной политике, о которой уже говорилось выше. В 1953 г. на социальные программы тратилось почти 20 процентов национального дохода ФРГ (для сравнения: в Швеции и Великобритании эта доля составляла около 13 процентов). В 1954 г. были введены пособия для многодетных. В 1957 г. правительство Аденауэра провело пенсионную реформу, привязав размер пенсии к средней заработной плате; пенсии в результате увеличились более чем в полтора раза. Эрхард считал социальную политику слишком расточительной – и действительно, западногерманское государство могло беспроблемно выполнять свои обязательства только в условиях быстрого экономического роста. Однако важнее бюджетных соображений был политический мотив: демократическая республика смогла затмить хваленое «социальное государство» Гитлера, по которому ностальгировали многие немцы в конце 1940-х. Тосковать о прошлом стало незачем.

Если рассуждать цинично, то социальная политика Аденауэра представляла собой не в последнюю очередь своеобразную покупку лояльности западных немцев. Сделка оказалась успешной для обеих сторон. Рост благосостояния и уверенности в завтрашнем дне привел к тому, что отношение западногерманских граждан к своему государству и его ведущим политикам стремительно менялось. В 1952 г. при ответе на вопрос, кто из немцев сделал больше всего для Германии, Аденауэр набирал всего 3 процента, но уже во второй половине десятилетия ситуация стала совершенно иной. В 1958 г. действующий федеральный канцлер с 26 процентами занял первое место, Бисмарк, остававшийся до этого неоспоримым лидером рейтинга, с 23 процентами отошел на второе, а доля поклонников нацистского фюрера сократилась более чем вдвое – до 4 процентов. К 1953 г. доля сторонников демократии в западногерманском обществе выросла до 57 процентов (а сторонников авторитарной системы сократилась до 19 процентов), к 1955 г. – до 70 процентов, к 1960 г. – до 74 процентов. В 1955 г. половина западных немцев отвергала идею единой сильной национальной партии (хотя почти 30 процентов ее все еще поддерживали), к концу десятилетия почти 80 процентов одобряли многопартийную систему. Число желающих проголосовать на выборах за «нового Гитлера» к началу 1960-х сократилось втрое по сравнению с годом основания ФРГ – до ничтожных 5 процентов. В 1947 г. лишь четверть немцев соглашалась с утверждением, что Германия несет единоличную ответственность за развязывание Второй мировой войны; в 1959 г. такой ответ давала уже половина опрошенных. Доля тех, кто считал довоенный Третий рейх лучшим временем в германской истории, за 1950-е гг. упала с более чем 40 до менее чем 20 процентов респондентов. Доля же предпочитавших нынешнюю ФРГ с 1951 по 1963 г. выросла с 2 до 63 процентов! Эта тенденция сохранилась и в дальнейшем.

В 1954 г. американский высокий комиссар Джеймс Брайан Конент заявил: «Похоже, немцы порвали со своим недемократическим прошлым»[159]. Многим это утверждение казалось излишне оптимистичным, однако общее направление Конент угадал верно. Западногерманское общество менялось. В 1955 г. бестселлером в ФРГ стал «Дневник Анны Франк», в 1958 г. начался Ульмский судебный процесс против военных преступников – членов айнзацгрупп, приковавший к себе огромное внимание западногерманского общества. Преодоление прошлого началось. Это был длительный, непростой и медленный процесс, но проходил он в условиях, когда демократическое государство и рыночная экономика в ФРГ уже были приняты подавляющим большинством населения.