Мой последний день перед выпуском. Когда-то же он должен был настать!

Неожиданно для себя я оказался самым «старосидящим» в камере. Для всех моих соседей – и совсем новых, заехавших несколько дней назад, и тех, с кем я прожил вместе несколько недель, я был человеком, которого они знали со своего появления здесь.

В их мире я был всегда, – и сейчас, готовясь к выходу, выглядел для них, наверное, как когда-то для меня Репка: спокойным, худым и магическим образом почти свободным.

Иван два дня как вышел, и мне не хотелось больше ни с кем общаться.

Я молча валялся на кровати, сидел у стола или прохаживался по коридору вдоль стены. В последнее время я мог так ходить по полчаса в день и дольше.

Несмотря на то, что в камере у меня было отличное место – посередине ряда, недалеко от окна и на втором ярусе, именно в этот день мне почему-то захотелось перебраться ближе к выходу. Такое неосознанное, интуитивное желание быть на шаг ближе к освобождению.

Я обменялся местами с одним из соседей и переехал к двери.

Вечером охранник принёс мне какую-то толстую книгу – невероятный знак внимания! Он сказал чуть ли не торжественно:

– Только на сегодня, завтра отдашь.

Книга оттянула мне руки. Узнаваемый тиснёный профиль на обложке и размашистый автограф. Я прочитал титульный лист: незабвенный В. И. Ленин, полное собрание сочинений, том восемнадцатый: «Материализм и эмпириокритицизм».

Похоже, они будут хранить эти произведения вечно…

Целый месяц я не держал в руках ничего, что можно было бы почитать, а потому решил, что оценю и такой подарок на вечер. После ужина до полуночи я просидел за чтением ленинских тезисов о материализме, идеализме и новейшей революции в естествознании. Никаких впечатлений, я ничего не запомнил; мои глаза вхолостую скользили по строкам, сознание улетало в иные края.

* * *

Утро. Завтракаю выученной наизусть кашей и куском хлеба.

Со знакомым лязгом открывается дверь в камеру. Копившееся у меня волнение рвётся наружу. Голос:

– Алексей, батькович, как там тебя, с вещами на выход!

Наконец-то! Я коротко прощаюсь со всеми, заворачиваю в старый жидкий матрас подушку с одеялом и выхожу в коридор.

Возвращаю книгу. Охранник ведёт меня к выходу – мы совершаем непривычный поворот, не налево, где баня и туалет, а направо, откуда я заезжал, где светло.

Не в силах удержаться – и от радости, но больше от желания зафиксировать освобождение, отметить долгожданный миг, – подбрасываю свой свёрток! Хэ-э-эй!

Свёрток подлетает почти до потолка, падает на пол, разворачивается. Охранник неодобрительно, но вполголоса матерится, я собираю свёрток, и мы продолжаем шагать к выходу – проходим через решетчатые, запираемые на замки двери.

Мне возвращают мою волглую одежду, отдают рюкзак и гитару. Я переодеваюсь, заглядываю в рюкзак: вроде бы всё на месте, но паспорта не видно. Приоткрываю чехол: гитара в целом в порядке, только бронзовые струны позеленели, а корпус покрылся влажным серым налётом, похожим на плесень.

Эмоции не бушевали во мне, они давно перегорели; я просто дожил до этого момента, и его мне было достаточно.

Никакой справки мне не дали, да я её и не ждал.

Надеваю рюкзак, беру гитару и выхожу на улицу.