Как-то в сентябре палеонтолог назначил мне встречу в восемь часов утра у входа в зал Иеронима Босха в музее Прадо. Я был рад получить от него весточку, ведь мы не общались с момента нашего разговора о Люси, но ответил, что пинакотека (именно это слово пришло мне на ум) открывается только в десять часов. Арсуага сказал, чтобы я не беспокоился, он обо всем позаботится.

– Будь на месте в восемь.

Влиятельные представители вида Homo sapiens, подумал я, оказывают друг другу много услуг.

За день до встречи у меня разболелся зуб, не дававший мне покоя уже несколько месяцев. Я позвонил стоматологу, и тот сказал, что у него есть окно как раз в то время, когда мы должны были увидеться с Арсуагой. От похода к дантисту я отказался из опасений пропустить встречу с палеонтологом и после прескверной ночи, перед выходом из дома, выпил ампулу «Нолотила», которую хранил в потайном ящике с отварами против болей и тошноты (а также на случай самоубийства). По правде сказать, эти ампулы предназначены для инъекций, но в крайних случаях их можно принимать перорально. Лучше всего подержать содержимое во рту некоторое время: так препарат всасывается через слизистую и достигает болевых центров за считанные секунды.

Утренний воздух, и без того освежающий, как бывает в это время года, хорошо бодрил, и я шел по своей улице к метро, чувствуя, как немеют десны под действием принятого мной препарата. «Все будет хорошо!» – пообещал я себе в вагоне метро, пробегая глазами последние записи в красном блокноте, купленном когда-то в Буэнос-Айресе.

По привычке я прибыл в условленное место на полчаса раньше и обошел окрестности, внимательно следя за тем, как молекулы метамизола натрия, входящего в состав «Нолотила», пробегают по бороздам моего мозга, где только что начал вырабатываться гормон счастья, известный как эндорфин, если таковой вообще существует. Охватившее меня чувство умиротворения побеждало тревогу. Затем я впал в состояние задумчивости и уже собирался зайти в церковь «Лос-Иеронимос», чтобы немного поговорить с самим собой («тот, кто говорит наедине с собой, надеется однажды поговорить с Богом»), но удержался, опасаясь наткнуться на какого-нибудь литературного критика, который потом непременно напишет обо мне в социальных сетях.

Ровно в восемь часов я прибыл в условленное место и увидел палеонтолога, направлявшегося ко мне в сопровождении неизвестной дамы. Поравнявшись, мы пожали друг другу руки, и он представил нас:

– Лурдес, моя жена. Хуанхо.

Я вежливо поприветствовал Лурдес, но мне не понравилось, что он пришел с ней, – это не семейное дело. С первых встреч между нами с Арсуагой выстроились отношения двух гетеросексуальных мужчин, и они работали. Так зачем же их менять? Мне казалось, что палеонтолог нарушил негласный договор, который, вероятно, существовал исключительно в моей голове. В конечном счете присутствие Лурдес вызвало во мне, вдобавок к заниженной самооценке, защитную реакцию в виде ревности. В один прекрасный момент, когда мы ходили по музею Прадо, я подумал, что он бросит меня, чтобы посвятить себя ей.

Двери пинакотеки (снова пинакотека) открыл нам Виктор Кагеао, архитектор галереи, который также будет сопровождать нас в процессе экскурсии и с которым Арсуага постоянно обменивался мнениями о последних изменениях в музее. Отозвав палеонтолога чуть в сторону, я попросил его не тратить время на болтовню с архитектором, так как это отвлекает нас от цели, какова бы она ни была, – я все еще не знал о ней. Он посмотрел на меня как на грубияна и сказал:

– Дружище, нам оказали услугу, впустив в музей в такой час.

Я решил покориться и присоединился к группе, стараясь выглядеть естественно. Наши шаги гулко отдавались в пустых галереях. Я никак не мог выбросить из головы концепцию ДВУНОГОСТИ и мысли о своем «Я». Так мы и ходили – четверо ДВУНОГИХ в поисках знаний.

Совершенно неожиданно мы попали в круглую комнату, известную как Sala de las Musas[11], потому что в ней размещались девять муз, каждая на мраморном постаменте: Каллиопа, Клио, Эрато, Талия… Палеонтолог объяснил, что эти статуи когда-то украшали Виллу Адриана.

– Того Адриана, – добавил он, – о котором говорится в«Воспоминаниях Адриана», переведенных Кортасаром.

В сущности, он имел в виду роман Маргерит Юрсенар[12], переведенный на испанский язык аргентинским поэтом.

– Но эти музы, – заключил он, прежде чем мы начали останавливаться перед каждой из них, – полностью одеты, поэтому сегодня они не представляют для нас интереса.

Как я уже отметил, мне не было известно, зачем мы пришли в этот музей, но, дабы не попасть впросак, я решил не задавать лишних вопросов.

Мы продолжали ходить из зала в зал, а наши шаги разносились эхом вокруг. Мы с Лурдес хранили молчание, в то время как Арсуага оживленно беседовал с архитектором. В свою очередь, молекулы действующего вещества «Нолотила» продолжали блуждать по моему мозгу, вызывая то тут, то там вспышки оптимизма, но вместе с тем вводя меня в какой-то языковой ступор, – словно, пересекая речевые центры, они ограничивали их деятельность. Отчасти мое молчание было вызвано злобой из-за присутствия Лурдес и архитектора, а отчасти – онемением десен, открыв рот, я боялся потревожить нерв в зубе.

На пути к месту назначения, все еще остававшемуся для меня загадкой, мы остановились перед бронзовой головой, вид которой не мог оставить равнодушным никого, – по крайней мере, не того, кто двумя часами ранее принял сильное обезболивающее.

– Сегодня бытует мнение, что данный бюст принадлежит македонскому царю Деметрию Полиоркету, – сообщил Арсуага, – но мне лично нравится думать, что это Александр Великий[13].

Я подошел к ней, к этой голове, которая находилась на одном уровне с моей, и понял, что она, должно быть, изначально принадлежала статуе колоссальных размеров. Благодаря недавней реставрации бюст приобрел первоначальный бронзовый цвет, и, несмотря на трещины и незначительные следы коррозии на носу, были прекрасно видны черты этого очень красивого, атлетически сложенного молодого человека с приоткрывающими уши локонами и пухлыми губами, оформленными в тронутый тщеславной улыбкой рот. От скульптуры веяло той степенью нарциссического спокойствия, которую не сможет обеспечить ни один транквилизатор последнего поколения. Выражение лица молодого человека говорило о том, что он погружен в размышления над какими-то платоническими материями. Несмотря на остроту ума, угадывавшуюся по высокому лбу, он, казалось, не был ничем обременен, а из пустых глазниц на тебя будто смотрели невидимые зрачки.

– Взгляни на него в профиль, – услышал я слова Арсуаги.

Палеонтолог обладает дьявольской способностью находить правильный ракурс для наблюдения за античным миром. Я посмотрел на бюст сбоку: с этого ракурса он также являл собой неоспоримое совершенство. Я бы забрал домой эту голову, датированную приблизительно 300 годом до нашей эры.

– Он выглядит так, будто недавно побрился, – отметил я, глядя на гладкую поверхность его щек.

– Превосходное наблюдение, – сказал Арсуага, вернув мне чувство уверенности в себе. – Первым великим историческим деятелем, который начал брить бороду, был Александр Македонский. Его отец, Филипп II, напротив, этого не делал. Поищи в интернете, и ты сам убедишься. Запомни: борода – вторичный половой признак.

– Македонский был гомосексуалистом? – поинтересовался я.

– Македонский не поддается никаким классификациям, он недосягаем, он подобен богу; у него нет граней, его нельзя классифицировать или изучить. Его современники задавались вопросом, откуда он взялся. Сам Александр как-то спросил у оракула, кто его отец, и оракул ответил, что Зевс. В любом случае вопрос о бороде сегодня как никогда актуален, поскольку мы живем в эпоху гендерной дифференциации.

«Вот мы и добрались до гендерной дифференциации», – сказал я себе. В музей нас привел половой вопрос. Палеонтолог производил впечатление человека рассеянного, но он всегда преследовал определенную цель.

С огромным сожалением мы оставили позади бронзовую голову Александра Великого (или Полиоркета, царя Македонии, как кому будет угодно), устремив свои шаги в зал, где нас встретила мраморная скульптура обнаженного молодого человека.

– Здесь находится одна из лучших на данный момент копий статуи Диадумена скульптора Поликлета, созданной в V веке до нашей эры, – продемонстрировал нам Арсуага. – Торжество молодости во всей ее красе. Диадумен, – продолжил он, – молодой атлет, надевающий на голову повязку. Когда статую обнаружили, у нее не хватало правой руки, из-за чего ошибочно решили, что это лучник. Обе руки его должны были быть подняты вверх, а ладони – находиться на уровне лба. Итак, здесь вы можете видеть Диадумена во всем величии. Подобное изображение человеческих форм – изобретение греков, ведь в реальности наше тело устроено иначе: к примеру, не существует этой мышцы в колене. Но в совокупности все это великолепно, а ягодицы приводят меня в особенный восторг.

Мы рассматривали обнаженную натуру, очарованные обманчивой прозрачностью мрамора и ритмичностью каменного рисунка, и взгляд скользил от головы к торсу, от торса к талии и далее – к бедрам атлета, словно по строфам сонета. Положение ног статуи вернуло меня к мыслям о бипедализме, но Арсуага настаивал на том, чтобы сегодняшний наш день был посвящен концепции полового диморфизма, поэтому мы внимательно изучали тело молодого человека, выделяя его вторичные признаки.

Позже, когда мы отошли от скульптуры, палеонтолог объяснил, что Дарвин открыл два принципа:

– Дарвин сравнивал себя с Ньютоном, открывшим закон всемирного тяготения. Он искал законы, способные обосновать понятие диморфизма. Естественный отбор объяснял экологическую адаптацию, место каждого животного в соответствующей природной нише. И это давало ответы практически на все вопросы, но должен был существовать еще один закон – половой отбор. Иными словами, речь идет не только об адаптации к окружающей среде, но и о борьбе за воспроизведение потомства, а здесь все обстоит весьма любопытно: скажем, хвост павлина не только не способствует адаптации к окружающей среде, но, напротив, является серьезной помехой.

На мгновение я подумал, что ученость палеонтолога сродни павлиньему хвосту, но испугался, что он может никогда мне его не демонстрировать, и вдруг меня осенило, зачем же пришла его жена, – да простит меня Бог за этот приступ гетеросексуальной ревности, который я постарался выбросить из головы, дабы не отвлекаться от темы половой дифференциации.

– У млекопитающих, – очнувшись, услышал я слова моего приятеля, – самец является более сильной особью, у птиц – наоборот, но это не только вопрос размера и силы. Скажем, тетерев – чего далеко за примером ходить – поет. Существуют первичные и вторичные половые признаки. Первые связаны с репродуктивной функцией, вторые – с выбором партнера.

– А какие вторичные половые признаки у человека, за исключением бороды? – спросил я.

– Все, что отличает мужчину от женщины, с любой точки зрения, является вторичным признаком. Например, у женщин растет грудь, что не встречается у других видов приматов; так, у самки шимпанзе рост молочных желез не наблюдается. Только вообрази, шимпанзе с пышной грудью и тонкой талией.

Представив описанную картину, я улыбнулся.

– Борода, – добавил Арсуага, – не несет в себе никакой функции с экологической точки зрения, она служит исключительно для привлечения внимания.

– Понятно, – сказал я, немного потерянный; вероятно, активный компонент «Нолотила» достиг пика своего действия, поскольку я с трудом фокусировал внимание. Кроме того, я еще не оправился от эмоционального воздействия, произведенного на меня бронзовым бюстом Александра Македонского и статуей обнаженного Диадумена.

Справившись с легкой затуманенностью в мыслях, которую я мог объяснить лишь побочным действием препарата, я понял, что мы двинулись дальше и остановились посреди одного из коридоров, соединявших два зала. Арсуага смотрел на меня, словно чего-то ожидая, но я не знал, что сказать, так как вопрос его не дошел до моего сознания. Тогда слово взял он:

– Если ты хочешь знать, почему тебя привлекают женщины, – заметил он, – спроси себя, что у них общего.

– Не понимаю, к чему ты клонишь, – ответил я, пытаясь сориентироваться в пространстве.

– Я говорил о том, что представление о женщине в процессе развития истории искусства меняется сильнее, чем представление о мужчине. Это мое мнение.

– Ясно, – сказал я.

– Женский канон, – продолжил он, – более вариативен, но за всем этим разнообразием должно быть нечто неизменное. Это не может быть только культура, должен быть еще и биологический фактор. Понимаешь, о чем я?

– Более-менее.

– В таких вопросах люди часто впадают в крайности: одни все объясняют с позиций культуры, другие – с точки зрения биологии. Культура – это просто еще один слой. Скажу так: у нас есть глаза и есть микроскопы, которые позволяют нам видеть то, что глазу недоступно. Глаза – это биология, а микроскоп – культура. Ясно?

– Ясно, – кивнул я, довольный тем, что палеонтолог наконец-то сосредоточился на мне, пока его жена и архитектор, чуть отстав от нас, увлеченно беседовали.

– И все-таки, что же делает мужчину привлекательным для женщины, а женщину – для мужчины?

– Если спросишь меня, я не знаю; если не спросишь меня, то я знаю, – стал кривляться я, пародируя ответ святого Августина о времени.

– Возможность размножения, – продолжил палеонтолог, пропустив мою шутку мимо ушей. – Сексуальная привлекательность тесно связана с фертильностью. Следуя этой задаче биологического характера, выбираешь ты и выбирают тебя, без оглядки на культурные тенденции.

В этот момент моя десна«вскрылась», если такой глагол имеет право на существование, и оглушительный импульс, идущий от зубного нерва, начал посылать сигналы Морзе в мозг. Меня охватила паника.

– Что-то не так? – спросил он.

– Все в порядке.

– В таком случае идем смотреть«Юдифь» Рембрандта и «Три грации» Рубенса.

По пути мы остановились у«Адама и Евы» Дюрера.

– Только посмотри, как это современно, – воскликнул Арсуага. – Они все еще не съели яблоко.

– А яблоко символизирует секс? – спросил я.

– Обрати внимание, – ответил он, игнорируя мой вопрос, – на жир и мышцы.

– Жир и мышцы, – повторил я. – Ладно.

Я притворился, что смотрю на«Юдифь» Рембрандта и «Три грации» Рубенса, но, по правде говоря, у меня искры из глаз сыпались от боли, – надо было захватить с собой еще одну ампулу «Нолотила». Позже, после очередной «отключки», я обнаружил себя стоящим перед двумя «Махами» кисти Франсиско Гойи. Понятия не имею, как долго я шел от голландского художника к испанскому.

– Вот и решение загадки, – донеслись до меня воодушевленные слова палеонтолога. – Жир и мышцы. Обрати внимание на пропорциональное соотношение талии и бедер на картине«Маха обнаженная».

Я посмотрел.

– Подобное соотношение несет в себе идею плодовитости, и эта константа сохранилась в представлениях людей с древнейших времен вплоть до наших дней. Мы видим женщину, способную к деторождению, в период овуляции. Все остальное можно изменить, следуя течениям моды, но не тот факт, что у мужчин больше мышечной массы, в то время как в женском организме выше содержание жира. Можно изменить количество жира или мышц, но не то, как они распределяются в нашем теле. И именно благодаря этому мы можем наблюдать столь привлекательные для нас, мужчин, женские формы. Разве это не удивительно?

– Что именно?

– Половой диморфизм.

– Да, – сказал я.

– У каждого вида есть свои отличительные половые признаки. Я объясняю, какие характерны для нас. И это мы еще даже не коснулись современного искусства. Вспомни женщин Модильяни.

– О, Господи, женщины Модильяни, – прошептал я, скорчившись от боли.