Взгляд профессора скользнул по тончайшим колоннам, исчезавшим в сплетении нервюр[2] вокруг купола. Высоко над их головами люди, работавшие на Драгомираски, продолжали свои дела, не подозревая о том, что бьется под землей, словно зверь, готовый пробудиться от тысячелетнего сна.

— Вижу, вы понимаете, о чём я вас прошу, и что это будет для вас непростым испытанием, — продолжал князь, не отрывая взгляда от Александра. — Ну так что?

— Вам действительно нужен мой ответ? Вы сами не догадываетесь?

— У меня есть предположение, но я бы предпочел услышать его от вас, — улыбнулся молодой человек. — Я убеждён, что это может стать началом очень выгодного для нас обоих соглашения.

— Мне, однако, это кажется дурной шуткой. Простите, что я не считаю вас таким уж умным, каким вы, похоже, меня считаете, но только глупец поверит, что я способен работать на того, кто похитил дочь одного из моих лучших друзей, убил женщину, которую любил другой мой друг, и попутно убил всех невинных людей, которые попадались ему на пути. — Александр покачал головой, не обращая внимания на изумление князя. — Единственное, что вы внушаете мне «Ваше Высочество» — это отвращение.

Следующие несколько секунд никто не произнес ни слова, и комната наполнилась шелестом страниц, которые продолжала переворачивать фарфоровая кукла. Наконец, князь Драгомираски наклонился вперед, опершись локтями на колени.

— Мужчины, — выплюнул он, всё ещё сверля Александра взглядом. — Всегда такие гордые и такие безрассудные, даже когда находитесь на краю пропасти. Что ещё нужно, чтобы понять, что вы всего лишь крошечные насекомые в этой вселенной?

— Забавно, что именно этого, превращения в насекомое, вы больше всего желали за то время, что провели в Устах ада. Это довольно парадоксально, вам не кажется?

Это снова лишило князя дара речи, и даже Жено, казалось, был озадачен.

— Откуда вы это узнали? — спросил Константин. — Что вы нашли в замке Шварценбергов, что позволило вам узнать, кто я на самом деле?

— По правде говоря, я до сих пор не уверен, какова ваша природа, — спокойно сказал Александр. — Полагаю, в Богемии есть свои демоны, как и русалки и другие существа, неизвестные в Англии. Вы, возможно, своего рода Мефистофель, хотя и отрицали это перед Адоржаном в его первую брачную ночь. Уверен, что вы не потерянная душа; я думал об этом в последнее время, и было бы странно для того, кто познал, что значит быть человеком, отчаиваться, узнав, каково это — обладать телом. Вы говорите, что мы безрассудны, но, возможно, вам стоит взглянуть в зеркало и понять, что ваша ахиллесова пята — это именно то беспокойство, которое всё больше вас поглощает.

— Беспокойство? — князь рассмеялся, хотя Александра ему не удалось обмануть; впервые он выглядел как молодой человек своего возраста, обеспокоенный и неуверенный в том, что слышит. — Как вы можете так говорить после того, как я совершил то, в чём вы меня обвиняете? В какой момент, вы, когда-либо, замечали во мне какие-либо слабости?

— Даже если я не видел этого своими глазами, я знаю, что они у вас есть, — сказал профессор, глубоко вздохнув, прежде чем добавить: — У одной было имя. Её звали Рианнон.

Константин снова растерялся. Его большие серые глаза вдруг напомнили ему глаза Эйлиш, хотя им не хватало её невинности.

— Вы, конечно же, встречались с ней в Ирландии, — наконец, сказал князь. Его голос стал гораздо тише, почти шёпотом. — Полагаю, она отзывалась обо мне в самых худших выражениях. Должно быть, она всю жизнь думала, что я бросил её, потому что каким-то образом узнал, что она носит моего ребёнка, даже если на самом деле я узнал об этом только сейчас…

— Нет, — перебил Александр. — Она не держала на вас зла. К сожалению для неё, вы были единственной любовью всей её жизни. Она могла бы быть счастлива с мужчиной, за которого вышла замуж, защищая свою честь, но не стала, потому что никогда не могла вас забыть.

Он поклялся никогда не разглашать то, что Рианнон Бин И Лэри рассказала ему в часовне своего замка, но Александр понимал, что больше нет смысла хранить эти тайны. Он увидел, что молодой человек сглотнул, и понял, что прав.

— Вы тоже её любили, — продолжил он. — Я прекрасно понимаю; иначе быть не могло. Рианнон была для вас не как Теодора, всего лишь инструментом. Не как леди Альмина, которая интересовала вас только своим даром предвидения; даже не как Либуше фон Шварценберг, ради которой вы затеяли это безумие. Для вас Рианнон была единственной, потому что вы больше никогда не относились ни к одной другой женщине, как к равной себе.

— Хватит! — Константин поднял руку так дрожа, что Жено, молча слушавший их, наклонился ближе, чтобы убедиться, что всё в порядке. — Вы сами не понимаете, о чём говорите.

— Я могу доказать вам, если вы мне не верите, — продолжил профессор. — Возможно, для вас слабости — это нечто постыдное, но для Рианнон воспоминания имели огромное значение. Я ношу одно из них с собой, в кармане.

— Что это…? — начал князь, но закончил жестом Жено, чтобы тот подошёл к Александру. — Хорошо, покажите мне. Жено, развяжи его.

Когда мажордом перерезал верёвки, Александр с облегчением вздохнул. Он потёр руки, всё ещё чувствуя на себе нетерпеливый взгляд Константина, прежде чем порыться в одном из карманов, вытащить что-то, блеснувшее в свете свечей, и вложить это в руку князя.

— Он был при ней в момент смерти, но я посчитал неуместным хоронить её вместе с ним. Я подумал, что её дочь будет рада когда-нибудь узнать правду.

Константин не ответил. Он смотрел на серебряный медальон, откидывая полуразбитую крышку, закрывавшую миниатюру его портрета. Долгое время, почти целую минуту, он оставался совершенно неподвижным, и Александр с Жено молчали. Волосы альбиноса, ниспадающие на его лицо, не позволяли им разглядеть его, но профессор мог представить себе бурю эмоций, которая его сотрясала.

— Я начинаю думать, Александр Куиллс, что вы заслуживаете почётного места в одной из моих витрин. Возможно, вы сейчас самое удивительное, что здесь есть. — Затем он снова посмотрел на него, и Александр удивился, что его внезапное хрупкое выражение стало ещё более выраженным. — Откуда вы обо всём этом узнали?

— Мне сама Рианнон рассказала, когда мы были в Ирландии. А что касается вашей странной натуры, то скажем так, что в те дни, что мы провели в Карловых Варах, и даже этой ночью, до того, как вы пришли меня искать, у меня была возможность связаться с человеком, который хорошо вас знал, еще в те времена, когда вы были всего лишь бестелесным голосом, бродившим вокруг источников.

— Адоржан, — прошептал князь. — Я должен был знать, что он всё ещё там. Я должен был знать, что он не успокоится, пока не отомстит, пока не отомстит за свою Либуше.

Профессор нахмурился в недоумении. Было ясно, что князю и в голову не приходило, что им могла помочь именно Либуше, и что сама мысль о том, что Адоржан Драгомираски все еще привязан к этому измерению, вызывала у него тревогу, которую Александр и представить себе не мог.

— Вы его боитесь?

— Если вам удалось связаться с его духом в той камере, полагаю, он всё ещё привязан к вам. — Князь внезапно встал и сошел с подиума, взмахивая полами своего костюма. — Давайте проверим, говорите ли вы правду.

— Что? — удивился профессор. — Хотите проверить, нет ли здесь призрака?

— Я не прошу от вас ничего, к чему вы не привыкли. Возможно, вы кое-что обо мне знаете, но я также решил изучить вашу работу, о чём я вам ясно дал понять в Новом Орлеане. Разве вы не находите вокруг себя ничего знакомого, профессор?

Всё больше теряясь в догадках, Александр стал нервно озираться, пока, чувствуя, как сердце замирает, не заметил что-то на другом столике. Что-то вроде металлического ящика длиной почти метр, со смотровым окошком на одном конце и рядом пружин, которые, вспомнив то, что всегда снилось ему во сне, заставили его содрогнуться.

— Это… это один из моих спинтарископов! — он недоуменно посмотрел на князя. — Как он у вас оказался? Вы обыскали Кодуэллс Касл?

— Мне не пришлось вламываться к вам в дом, чтобы забрать его. Я знаю, вы изобрели несколько разных моделей, так что, полагаю, неудивительно, что я с самого начала не мог понять, какая именно эта. — Молодой человек остановился по другую сторону столика, хлопнув по аппарату. — Это та модель, которую вы представили в патентном бюро Стейпл-Инн в 1900 году. Первая, из созданных вами.

— Не могу поверить, — пробормотал Александр. — Все изобретения, поданные в бюро, надежно хранятся там под охраной с момента подачи патента!

— Вы всё ещё удивляетесь, что мне достаётся то, что недоступно другим? Нет ничего, чего нельзя было бы достичь властью или деньгами. Наличие и того, и другого одновременно — лучшее рекомендательное письмо.

Александр всё ещё не мог поверить тому, что находится перед ним. Прошло девять лет с тех пор, как он прикасался к этой машине. Он всё ещё помнил проблемы с металлическими пластинами, покрывавшими её, и расположением пружин, которые чуть позже, в тот роковой день, когда Беатрис и Роксана остались наедине со спинтарископом в подвале, разрушили его мир за считанные секунды. Но Константин не знал, что произошло, а даже если бы и знал, ему было бы всё равно; он хотел лишь, чтобы Александр доказал ему правильность своих предположений.

— Докажите мне, — произнес он, положив обе руки на столик. — Я больше ни о чём вас не прошу, профессор Куиллс. Докажите мне, что Адоржан здесь.

Александр оставался неподвижным несколько секунд. Наконец, он провёл пальцами правой руки по ряду пружин, словно убеждаясь, что на этот раз это не сон. В его сознании они были ярче, чем когда-либо, и он почти слышал смех Роксаны и тихий голос Беатрис, велевший ему отойти. «Если папа просит тебя держаться подальше от этой машины, значит, на то есть причина», — предупредила она ее в последнем сне. Профессор глубоко вздохнул, его указательный палец замер над последней пружиной. «Как думаешь, что произойдёт, если я прикоснусь к этой? — спросила девочка. — Я тоже увижу призраков?» Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать, что его сердце бьётся на удивление спокойно по сравнению с тем быстрым биением, которое он ощущал всего несколько секунд назад. Возможно, потому, что он никогда не был так уверен в том, что должен сделать.

Профессор медленно поднял голову, глядя Константину в глаза; ни один из них не произнес ни слова. Выражение его лица было спокойным; у князя, напротив, была смесь нетерпения, беспокойства и страха. Но затем Александр заметил, что Жено тоже смотрит на него, кивая головой за спиной юноши. Большего ему и не требовалось, чтобы понять: он не предатель, и если он и появился с Константином в замке прошлой ночью, то лишь потому, что только так мог отвести от себя подозрения. Именно поэтому ему пришлось покончить с женщиной, которую он воспитал почти как родную дочь…

Ещё многое оставалось непонятным, много вопросов, на которые, как он теперь знал, не будет ответов, по крайней мере, в этом мире. Как ни странно, он никогда ещё не был так обеспокоен отсутствием абсолютного знания. Улыбнувшись так, что Константин нахмурился, Александр дёрнул последний рычаг.

------

[1] Шекспир «Гамлет»

[2] нервюра — выступающее ребро готического каркасного крестового свода либо каменная арка, укрепляющая такие рёбра.

Глава 30

Графиня де Турнель перестала кричать только тогда, когда почувствовала, что горло саднит. Почти ослепленная яростью, она извернулась, чтобы добраться до двери спальни, но разъяренная дочь Кернса позаботилась о том, чтобы та не смогла ослабить узлы, которые ее удерживали. «Как я могла оказаться в таком положении?» — подумала она в момент просветления, и от этого её глаза наполнились слезами ещё сильнее. Потратив годы на подготовку ко всему этому, отказавшись от всего, чтобы стать новой мисс Стирлинг; даже от мужа, которого она никогда не любила, Франсуа де Турнель понял это, когда начал действовать мышьяк; даже от спасения собственной души… как двум таким легкомысленным идиоткам удалось её победить?

Позорный образ, который она являла в этот момент, тревожил её не так сильно, как то, что мог с ней сделать Константин, ведь графиня предполагала, что через несколько минут он пойдёт проведать свою маленькую невесту и обнаружит, что из-за халатности той, которая стремилась стать его правой рукой, ключевая часть его плана исчезла. Она закрыла глаза и заставила себя дышать спокойно, чтобы успокоиться. Как бы ни осложнялись обстоятельства, у неё всё ещё оставалось несколько козырей в рукаве, например, тот факт, что ни дочь Кернса, ни племянница безумного профессора не были знакомы с дворцом. Если ей удастся освободиться, возможно, она сможет поднять тревогу, чтобы слуги помогли ей найти их прежде, чем они успеют сбежать с ребёнком, и тогда репрессии её хозяина будут гораздо менее суровыми. Она приподнялась на локте, как могла, осматривая комнату в поисках чего-нибудь острого, что могло бы пригодиться, но нашла лишь богато украшенную железную решётку камина. «Ну, наверное, это лучше, чем ничего», — сказала она себе, сгибая ноги и медленно перебираясь обратно на ковёр, где её оставили лежать. За дверью взад-вперёд ходили дворцовые слуги, тихо переговариваясь, и в какой-то момент она даже услышала, как служанка хихикает над чем-то, что ей только что шепнули на ухо. «Когда я выберусь отсюда, посмотрим, кто будет смеяться больше. Ты узнаешь, с кем имеешь дело!»

Казалось, ей потребовалась целая вечность, чтобы дотянуться до каминной решетки, но наконец ей удалось поднять ноги и поставить их по обе стороны от одного из заостренных украшений. Кружевная шаль врезалась ей в кожу, когда она нажимала, и графиня издала жалобный стон, приглушенный кляпом. Тем не менее, она продолжала двигать ногами, пытаясь разорвать ткань, пока, с облегчением вздрогнув, не услышала, как рвутся первые нити. Она продолжала двигаться изо всех сил, прислушиваясь к звукам по ту сторону двери, и наконец, давление ткани на лодыжках ослабло настолько, что она смогла сбросить её. Она размышляла, сколько времени потребуется, чтобы сделать то же самое с руками, и не грозит ли ей обжечься углями в камине, когда уловила звук, заставивший её остановиться.