[4]Мемйфэр или Мемйфэйр — район в центральном Лондоне, к востоку от Гайд-парка, в «сити» Вестминстер. Ограничен с юга Грин-парком и Пикадилли, с востока — Риджент-стрит, с севера — Оксфорд-стрит, а также жилым кварталом Белгравия.

[5] Шварценберги (нем. Schwarzenberg, чеш. Schwarzenbergovй) — известный с XII века франконский дворянский род из Зайнсхайма, который позднее вступил в австрийское подданство и в XVIII–XX веках сделался крупнейшим землевладельцем Богемии. При роспуске Священной Римской империи владения дома Шварценбергов были медиатизированы по акту Рейнского союза.

[6] 13-го августа 1604 года город дотла выгорел при пожаре, при котором из 102 зданий сгорело 99.

[7] Три больших деревянных креста на вершине холма были установлены приблизительно в 1640 году как напоминание о возвращении Карловых Вар в лоно католической церкви и как символ библейской Голгофы.

[8] Гуситские войны — военные конфликты между гуситами, последователями Яна Гуса, и их внутренними и внешними противниками (католиками и Священной Римской империей), а также между гуситскими фракциями, которые происходили на территории Богемии (западная часть современной Чехии) в период с 1419 по 1434 год и в течение некоторого времени после этого. Первоначально гуситы сплочённо воевали против католиков, организовавших против них серию крестовых походов, позднее их движение разделилось на умеренных («чашников»), примирившихся с католиками, и радикалов («таборитов»), потерпевших поражение.

Глава 15

Главпочтамт[1] Карловых Вар представлял собой величественное здание лососевого цвета с белыми колоннами и находился на углу между туристическим и торговым кварталами. Он был похож на надменного аристократа, который вот уже больше сотни лет наблюдает за сменой курортных сезонов и насмехается над выстроенными вокруг него современными зданиями. Часы, расположенные в центре, показывали почти полдень, когда Кернс открыл одну из дверей и жестом пригласил Оливера войти.

— Скорее всего, нам придется подождать, но, к сожалению, если речь идет о международных звонках, то по-другому никак, — пояснял полковник, пока они шли по облицованной итальянским мрамором галерее, пересекаясь на пути с мужчинами, укутанными в тяжелые пальто, и женщинами с муфтами из дорогих мехов. — Мы можем воспользоваться моментом и выпить чего-нибудь.

— Вижу, в этой части Карловых Вар вы ориентируетесь гораздо лучше, — ответил удивленный Оливер. — С тех пор, как мы добрались до центра города, вы ни разу не сверились с картой.

— Драгомираски не единственные, кто считает это место лучшим для отдыха. Моя жена Жаклин тоже обожала здесь бывать, но с тех пор, как она умерла, мне не хотелось возвращаться сюда без нее. Вот, смотрите, кажется, это где-то здесь…

По правую сторону располагались кабинки, из которых осуществлялись международные переговоры, и мраморная стойка, у которой принимались заказы. Полковник попросил вызвать говорящего по-английски сотрудника и объяснил, что им необходимо сделать два звонка за границу, один в Прагу и другой — в Оксфорд. Сверившись со списком заказов, служащий кивнул и предложил подождать в кафетерии, пока их не позовут.

Когда мужчины вошли в предложенный зал, Оливеру показалось, что он находится в одном из тех особняков, которые он посещал время от времени с матерью и сестрой в последние годы. До сих пор у него не было ни времени, ни желания привыкнуть к роскоши, поэтому он был удивлен изобилием лепнины, количеством скульптур, расставленных по залу, а также крупных растений в кадках, разделявших столы, за которыми расположились около двух дюжин человек. Они сели за самым дальним от окна столом. Полковник заказал рюмку Бехеровки[2], местного ликёра, являвшегося настоящим шедевром, как он заверил Оливера, попросившего лишь кофе. Пока им сервировали напитки, молодой человек подумал о том, как это странно: находиться в подобном месте в окружении людей, читавших газеты, наслаждавшихся доносившейся из граммофона музыкой, обсуждавших вечеринки; обычных, нормальных людей с их ежедневными заботами, которые даже не поверили бы, услышав о причинах пребывания здесь самого Оливера и полковника.

— Волнуетесь за свою дочь, верно? — произнес полковник. — Полагаю, что чтобы я не говорил, ничто не сможет вас успокоить. Тем не менее, повторю то, что говорил еще в Париже — Хлоя не подвергается никакой опасности в руках Драгомираски, во всяком случае сейчас.

— Я не перестаю твердить это себе, но сам факт того, что моя девочка зависит от милости этого мерзавца, убивает меня, — тихо ответил Оливер.

— Это вполне объяснимо. Сколько ей, четыре?

— Исполнится пять в июне. Она еще слишком мала, чтобы осознать происходящее и наверняка до смерти перепугана моим отсутствием. Она боится темноты, но разве будет Драгомираски беспокоится о таком? Какое дело до страданий маленькой девочки человеку, способному убрать с дороги любого, вставшего у него на пути? — Оливер так разозлился, что чуть не пролил кофе. Он застыл на мгновение, глядя в окно кафетерия, и спросил: — Что случилось с вашей женой, полковник?

— Она умерла, пытаясь дать жизнь нашему второму ребенку, — слегка удивившись вопросу ответил Кернс. — Ее здоровье всегда было очень хрупким, и она не выдержала нагрузки. Ребенок последовал за ней спустя несколько часов.

— Мне очень жаль, — пробормотал Оливер. На мгновение ему показалось, что он вернулся в спальню Кодуэллс Касла и видит неподвижный силуэт Эйлиш, укрытый покрывалом. Внезапно вкус кофе показался желчью. — Я знаю, что мы… ни первые и не последние, кто проходит через подобное, но от этого не легче. Все говорят, что время лечит, но…

— Думаю, в чем-то это действительно так и есть. Человек — прирожденный борец, лорд Сильверстоун, и, если есть необходимость убедить себя в чем-то, он это делает. Возможно, это единственный способ не сойти с ума от чувства вины.

— Вины? — удивился Оливер. — Вы чувствуете себя виноватым?

— Каждую минуту своей жизни, помня о том, что Жаклин нет, потому что именно я сделал ее беременной. Помню, что первые месяцы после ее смерти прошли как в тумане. Я не мог спать, не слышал ничего из того, что говорили мне друзья. Я был потерян, не способен найти выход из этого состояния, впрочем, и не хотел я этого делать, — полковник отпил из бокала. — Все что я хотел — присоединиться к ней.

— Это… это именно то, что чувствовал и я все эти годы, — ответил Оливер. Он безотрывно смотрел на маленькую щербинку на мраморной столешнице, ибо был не в силах поднять глаза и увидеть сочувствующий взгляд полковника. — Я никогда не говорил об этом ни Александру, ни Лайнелу, но однажды я подумал, не будет ли лучше прекратить все это окончательно. Единственное, что меня удерживало, была мысль о Хлое, потому что она — все, что у меня осталось от ее матери. Но раз уж все усилия напрасны, и я не могу ее вернуть… — он помолчал немного и спросил: — Что заставило жить дальше вас, полковник?

— Эмбер, — просто ответил Кернс. — Эмбер и ответственность, которую я за нее нес. Она была совсем маленькой и не могла позаботиться о себе сама. Жаклин не стало, но оставался я, ее отец. Помню, как однажды ночью, — неожиданно для Оливера полковник улыбнулся, — я вернулся домой с туманом в голове после шатания по Булонскому лесу с бутылкой в руке. Эмбер не спала и выбежала из своей комнаты мне навстречу. Она отрезала себе волосы найденными в корзине для рукоделия ножницами, но сделала это, конечно, неровно, клочками, — Кернс усмехнулся. — Но даже так она улыбалась от уха до уха. Встав передо мной, девочка поднесла руку ко лбу и объявила: «Я готова, сэр! Можем отправляться на войну, как только прикажете!» Ей было всего семь лет. Наверное, это покажется вам странным, но то мгновение изменило все. Я увидел, как моя дочь, отбросив боль от утраты матери и брата, решила утешить меня. В течение всех последующих лет она продолжала делать то же самое, как бы я не твердил ей, что ни к чему ради этого одеваться и вести себя как мальчик. И что мне вовсе не был нужен мертвый наследник вместо живой дочери, лучшей дочери о которой мог бы мечтать любой отец.

Один из почтовых служащих подошел к дверям кафетерия и громко вызвал какого-то фон Клеттенберга, поднявшегося на зов из-за соседнего стола. Оливер по-прежнему молчал и полковник, понаблюдав за ним некоторое время, продолжил:

— У людей есть моральные обязательства, лорд Сильверстоун. Думаю, люди из тщеславия считают жизнь чем-то самим собой разумеющимся и полагают несправедливым, если ее у них отнимают. По-моему, мы все еще дышим только потому, что для этого есть какая-то причина.

— Когда я был моложе, то думал, что мое предназначение — это писать, — грустно произнес Оливер. — Я находил часы в своем дневном распорядке, дабы облечь мысли в слова, проводил бессонные ночи за письменным столом… Я не мог себя представить без литературы, но теперь…

— Почему же вы не продолжаете писать? Я не очень хорошо вас знаю, но думаю, что человек с вашим воображением способен заполнить своими произведениями целую библиотеку.

— Без Эйлиш я писать не могу, — ответил молодой человек, разглядывая свои ладони, которые когда-то были покрыты пятнами от чернил. — Она являлась не только моей музой, но и главной слушательницей. Когда я писал, то думал не о своих читателях, а лишь о ней. Я превратил ее в главную героиню своих произведений. Ничто из моего воображения не оживет, если ее нет рядом.

У него словно нож повернулся в старой ране от нахлынувших воспоминаний: вот она сидит в ночной сорочке на постели и оживленно читает рукопись Оливера, зажав в зубах карандаш, которым время от времени делала пометки на полях. А вот они занимаются любовью среди разметавшихся простыней и страниц, и Вероника стучит им из своей мансарды, чтобы они перестали шуметь…

— Бывают моменты, когда я просыпаюсь и ощущаю ее рядом со мной, — тихо продолжил он. — Я до сих пор чувствую аромат и тепло ее кожи, и даже щекочущее прикосновение ее волос к моей груди. Я боюсь, что когда-нибудь она навсегда для меня исчезнет.

— Вы должны снова начать писать, — настаивал Кернс. — Если перенесете ее на бумагу и вновь сделаете своей музой, то она никогда не оставит вас. Подумайте об этом.

Прежде, чем Оливер успел ответить, в кафетерий вошел служащий почты и известил Кернса о готовности телефонных переговоров. Оставив пару купюр на столике, мужчины проследовали к кабинкам, в одной из которых их ожидал юноша с телефонной трубкой в руках. Когда служащий удалился. Кернс приложил трубку к уху и жестом подозвал Оливера поближе. Подчинившись, молодой человек услышал голос по ту сторону трубки:

— Говорят, что сова была раньше дочкой пекаря[3]. — Услышанное показалось таким абсурдом, что Оливер ошарашенно взглянул на полковника, но увидел, что тот улыбается.

— Мы знаем кто мы есть, но не знаем кем мы можем быть[4], — ответил Кернс.

— Шекспир? — прошептал Оливер, полковник кивнул.

— Надеюсь, ты там неплохо проводишь время, Жено.

— Не настолько, как ты, в окружении термальных источников. Мы тут прямо как в Сибири.

Доносящийся из телефонной трубки голос прерывался, словно прорубал себе дорогу среди множества разговоров на соседних линиях при помощи мачете. Тем не менее, можно было определить, что голос был низкого тембра и, похоже, принадлежал мужчине примерно одного возраста с Кернсом.

— Надеюсь, путешествие на этом твоём демоническом творении не доставило вам слишком много проблем, — продолжал Жено. — Ты там журналистов-то по дороге не растерял?

— Сейчас все в полном составе, хоть в данный момент мы и разделились. Лорд Сильверстоун сейчас здесь, со мной — хочет в Оксфорд позвонить.

Оливер услышал задумчивое «Хммм», затем Жено произнес:

— Что ж, не думаю, что от этого разговора будут какие-то последствия. Похоже, в данный момент Драгомираски не подозревает о том, что мы затеваем. Бесследно исчезнуть с лица земли оказалось не так-то просто, особенно, когда за обстоятельствами твоей смерти следит вся Европа. Как там Теодора, она в порядке? — тихо поинтересовался мажордом.

— Она все еще немного простужена после барахтанья в Сене, но в остальном вполне себе в порядке. Раздражена, да, и злится как никогда. Я бы даже сказал, что в ярости.

— Да, это моя девочка, — вздохнув, ответил Жено. — Лишь Бог знает, чего мне стоило подчиниться приказу уничтожить ее. Хорошо еще, что я отлично знал из какого теста вылеплена Теодора.

— Как насчет планов твоего патрона? Он в Праге?

— Да, и, насколько мне известно, в Карловы Вары он собирается не раньше завтрашнего дня. Он поручил мне связаться с его резиденцией в Будапеште и отдать распоряжения по поводу похорон. Так что пока я вам звоню, он точно еще здесь. Хочет убедиться, что все пройдет идеально.

— Как всегда, скрупулёзен во всем, что его интересует, — буркнул Кернс. — Ладно, у нас есть хотя бы полдня форы, чтобы заняться расследованием.

Оливер задумался, хватит ли им времени выяснить что же случилось с замком Шварценбергов. Послышался голос служащего, вызывающего его по имени. Похоже, его разговор тоже был готов. Оливер похлопал Кернса по плечу, жестом указав на соседнюю кабинку, и пошел вслед за работником. Убедившись, что вокруг нет непрошенных слушателей, он взял гудящую словно улей трубку и прошептал: «Лили?»

— Оливер! — почти завизжала сестра, чуть не заставив его подпрыгнуть. — Боже мой, Оливер, ты себе не представляешь, через что мы прошли! Мы думали, что вот-вот нагрянет полиция и скажет, что тебя нашли мертвым в какой-нибудь канаве, или тебя избили, или…

— Считается, что самый мелодраматичный в семье — это я, так что постарайся успокоиться, — не прерывая разговор, мужчина оглянулся, чтобы взглянуть на снующих по огромному залу людей. — Я не могу рассказать о том, чем именно сейчас занят, но, возможно, скоро найду Хлою. Я постараюсь вернуть ее домой.