[4] Шарвар (венг. Sбrvбr) — город на западе Венгрии в медье Ваш. Ныне второй по населению город медье после столицы. Расположен в двадцати пяти километрах от столицы медье — города Сомбатхея. Население — 15 545 человек (2001). Бальнеологический курорт.

[5] Франко-прусская война 1870–1871 годов — военный конфликт между империей Наполеона III и германскими государствами во главе с добивавшейся европейской гегемонии Пруссией. Война, спровоцированная прусским канцлером О. Бисмарком и формально начатая Наполеоном III, закончилась поражением и крахом Франции, в результате чего Пруссия сумела преобразовать Северогерманский союз в единую Германскую империю.

[6] Прерафаэлимты — направление в английской поэзии и живописи во второй половине XIX века, образовавшееся в начале 1850-х годов с целью борьбы против условностей викторианской эпохи, академических традиций и слепого подражания классическим образцам.

[7] Священная Римская империя (с 1512 года — Священная Римская империя германской нации) — государственное образование, существовавшее с 962 по 1806 годы и объединявшее многие территории Европы. В период наивысшего расцвета в состав империи входили: Германия, являвшаяся её ядром, северная и центральная Италия, Нижние Земли, Чехия, а также некоторые регионы Франции. С 1134 года формально состояло из трёх королевств: Германии, Италии и Бургундии. С 1135 года в состав империи вошло королевство Чехия, официальный статус которого в составе империи был окончательно урегулирован в 1212 году.

[8] Додзё («место, где ищут путь») — изначально это место для медитаций и других духовных практик в японском буддизме и синтоизме. Позже, с одухотворением японских боевых искусств будзюцу и превращением их в будо, этот термин стал употребляться и для обозначения места, где проходят тренировки, соревнования и аттестации в японских боевых искусствах, таких, как айкидо, дзюдо, дзюдзюцу, кэндо, карате и т. д. В додзё, обычно в передней части, находится святыня школы и/или изображение важного для школы лица, которым в той или иной мере оказывается почтение.

[9] Жан Жозеф Ренод и Гай Монгрилхард в 1904 году открыли первый додзё в Париже, один из первых в Европе, под руководством японских экспертов Мияки и Каная.

[10] Велимкая францумзская революмция — крупнейшая трансформация социальной и политической системы Франции, приведшая к уничтожению в стране Старого порядка и абсолютной монархии, и провозглашению Первой французской республики (сентябрь 1792 года) де-юре свободных и равных граждан под девизом «Свобода, равенство, братство». Началом революции стало взятие Бастилии 14 июля 1789 года, а окончанием историки считают 9 ноября 1799 года (переворот 18 брюмера).

Глава 11

Когда все встали и направились к двери из библиотеки, переговариваясь между собой, Вероника обошла огромный стол, чтобы присоединиться к Лайнелу. Она поцеловала его в щеку, Лайнел же приобнял ее за плечи.

— Знаю, что обстоятельства нашей встречи не самые радостные, но я очень рада вновь тебя увидеть, — произнесла девушка, и они пошли вслед за остальными. — Я сильно скучала по тебе.

— Я помню, что обещал навестить тебя осенью, но в Оксфорде на меня навалилось столько проблем, что ничего не вышло. Боюсь, ты была права: когда ты катишься по наклонной, очень трудно оттуда выбраться.

— Я всегда права. Проблема в том, что ты бежишь от советов как от чумы, даже если они исходят от меня, — вздохнула Вероника. Взглянув на Лайнела, она заметила, что тот не сводит глаз с затылка, выходившей из библиотеки под руку с сэром Тристаном Теодоры. — И, кстати, — продолжила она, — мой совет остается тем же. Клянусь, у меня чуть сердце не остановилось, когда вновь увидела вас вместе, Лайнел.

— Не волнуйся по этому поводу, — ответил он. — Все это умерло и похоронено давным-давно. Как бы мне ни нравилось обкрадывать трупы, этот никакой ценности уже не представляет.

— Боже мой, мистер Леннокс, это самое мудрое из всего, что я слышала от мужчин в отношении нашей общей знакомой, — высказалась шедшая за ними графиня.

Лайнел обернулся, Вероника последовала его примеру. Бриджит де Турнель завершала шествие в окружении радостно скачущих у ее ног собак.

— Я бы многое отдала ради того, чтобы мой супруг обладал вашим здравым смыслом, — заверила его дама, грустно покачав головой. — Но, полагаю, Франсуа всегда был идеалистом и хотел верить в ее искренность. Я вас уверяю, что истинная, плотская неверность причинила бы мне гораздо меньше боли, чем видеть, как она день за днем лишает его разума…

— Ну надо же, смотрю, вас не смущают откровенные разговоры, — сказала Вероника, в интонации которой Лайнел уловил некоторую нотку недоверия. — Но что-то мне подсказывает, что граф был не единственным мужчиной из вашего круга, поддавшимся ее чарам, верно?

— Как бы мне хотелось сказать, что вы ошибаетесь, мисс Куиллс, — ответила женщина. — То, что вы видели — лишь вершина айсберга. Вы понятия не имеете, что скрывается подо льдом, насколько она холодна и безжалостна. Взгляните на сэра Тристана, например: несмотря на то, что несколько лет назад Маргарет Элизабет Стирлинг разрушила его жизнь, он по-прежнему влюблен в нее, словно она отравила его ядом, от которого не существует противоядия.

— Разрушила ему жизнь? — изумилась Вероника. — Что между ними произошло?

— Четыре года назад мисс Стирлинг нанесла визит в замок Монтроузов в Эдинбурге, — графиня щелкнула пальцами и собаки, разбежавшиеся было по всему коридору, послушно вернулись к хозяйке. — Он живет там с матерью и четырьмя сестрами, о которых он вынужден заботиться после того, как его отец, спустив все состояние на карты и выпивку, сбежал в Аргентину с любовницей — в то время разразился грандиозный скандал. Тристану пришлось бросить университет, где он изучал историю, и пойти работать, чтобы выплатить долги отца. Однажды, Константину Драгомираски взбрело в голову заполучить одну из немногих уцелевших картин Монтроузов, и он отправил свою правую руку, дабы убедить Тристана продать ее.

— Вооот, теперь я вспомнила, где слышала его имя! — воскликнула Вероника. — Когда мы были в Новом Орлеане, то прочли письмо, которое Теодора написала князю, где говорилось о портрете Адоржана Драгомираски. И что она поселилась в доме сэра Тристана и смогла добиться продажи.

— Полагаю, он слишком воспитан, чтобы отказать. Тристан всегда напоминал мне рыцаря из легенд о короле Артуре, особенно того, которого называли «Чистейший безгрешный», сэра Галахада[1]. В общем, мисс Стирлинг обворожила его своими прелестями и, как только добилась своего, покинула Эдинбург. Несчастный был раздавлен, он с ума по ней сходил. Более того, за пару месяцев до этого, он был помолвлен с Изабель МакКарти, своей нареченной еще с детства, прекрасной девушкой из хорошей семьи. Он порвал с ней, чувствуя себя виноватым из-за того, что возжелал другую.

— Склад ума, очень близкий моему дядюшке и Оливеру, — сказала Вероника, взглянув на кудрявую голову сэра Тристана, склонившегося в разговоре над Теодорой. — Боюсь, рыцари в сияющих доспехах уже не вписываются в нынешний беспощадный мир.

— Не могу с вами не согласиться, мисс Куиллс. «L’homme est nй libre et partout il est dans les fers», говорил Руссо[2]. «Человек рождается свободным, а между тем всюду он в оковах». Внушает опасение то, что иногда ему нравятся эти оковы.

Лайнел был единственным, кто не произнес ни слова. Его глаза, все еще устремленные на Теодору, помрачнели. Нельзя сказать, что он удивлен рассказом графини, но каждая деталь, что он узнавал о женщине, в которую был влюблен, словно подтверждали то, что все это время она лишь потешалась над ним. «Холодна и безжалостна», сказала про нее Бриджит де Турнель. Как он мог быть настолько глуп, чтобы поверить в то, что она действительно ответила ему взаимностью в Новом Орлеане? Какие еще доводы нужны, чтобы понять, наконец, что когда патрон выставил Теодору на улицу, то он оказался единственным идиотом, кто согласился бы ей помочь?

Разбушевавшаяся у него в душе буря еще не успокоилась, когда полчаса спустя все сели ужинать в столовой особняка, комнате с величественными окнами, которую едва умудрялись обогревать два камина. Бриджит де Турнель поднялась в свои покои, чтобы переодеться к ужину и вернулась в платье из красного шелка, гармонирующего с цветом ее губ. Она явно была решительно настроена на то, чтобы несмотря на щекотливую ситуацию, все чувствовали себя как дома хотя бы на этот вечер. Пока все отдавали должное изысканно приготовленному лососю, графиня раз за разом наполняла бокалы вином, особенно стараясь, чтобы бокал сидевшего рядом с ней Лайнела не пустовал дольше десяти секунд. Возможно, дело было в количестве выпитого, но его ярость по отношению к Теодоре, лишь возрастала, пока мужчина смотрел на нее поверх украшавших центр стола роз. Девушка хранила молчание и едва притрагивалась к еде и вышла из глубокой задумчивости лишь когда Лайнел начал ее атаковать.

Возможно, она была единственной из присутствующих, кто понимал, что же он вытворяет, но Лайнел был так взбешен, что испытывал потребность как-то отыграться хотя бы завуалированными нападками через разговор с Бриджит де Турнель, которая чрезвычайно томным и соблазнительным голосом поинтересовалась, ждет ли его кто-нибудь в Оксфорде, мужчина ответил, что до сих пор не встретил ни одну женщину, которая стоила бы того, чтобы заводить постоянные отношения. Если бы Лайнел не находился в состоянии сильного опьянения, то выражение растерянности и боли на лице Теодоры от его слов вполне удовлетворило бы его жажду мести. Но также, как и когда он обнаружил ее в Адском переулке, им владело яростное желание заставить девушку заплатить за все перенесенные им из-за нее страдания, заглушая голос разума, поэтому он продолжил:

— И самое худшее не то, что все они меркантильны, а что способны лгать даже о своем прошлом. Чего еще можно ожидать от того, кто выдумывает истории о несчастном детстве, надеясь благодаря этому обрести неприкосновенность?

Он произнес это несколько громче, чем собирался и вдруг осознал, что все вокруг смотрят на него. И Теодора тоже. Глядя на нее поверх бокала, Лайнел удивился, заметив боль в ее глазах. Он-то думал увидеть там ярость или стыд, но не боль. Девушка встала и, пробормотав: «Прошу прощения, мне что-то нехорошо», покинула столовую, устремив потерянный взгляд куда-то в пол. Сэр Тристан тоже встал, метнув на Лайнела взгляд, способный расплавить северный полюс.

— Пожалуйста, продолжайте без нас, — и вышел вслед за Теодорой.

Волна удовлетворения, окатившая Лайнела, лишь слегка дрогнула под сердитыми взглядами Оливера и Александра, вкупе с покачавшей головой Вероникой, словно показывавшими ему, что он перешел все границы дозволенного. Но помутневший от вина разум и графиня выражали свое согласие и Лайнел решил больше не задаваться вопросом, могут ли разбиваться заледеневшие сердца.

К моменту окончания ужина, когда слуги убрали остатки начиненных ореховым кремом меренг, к которым едва притронулись, столовая вокруг Лайнела уже начала описывать круги. Ему пришлось ухватиться за графиню, которая предложила показать ему и Александру коллекцию живописи своего супруга после того, как Оливер, сославшись на никого не убедившую головную боль, удалился в свою комнату. На лице у него ясно читалось отчаяние, которое все усиливалось с течением времени. Он задавался вопросами, что сейчас происходит с Хлоей, где она будет сегодня спать, что могли сотворить с ней похитители. Полковник безуспешно пытался убедить его, что ничего страшного с девочкой не случится, пока Драгомираски в ней нуждается. Эмбер с полковником остались покурить в предназначенной для мужчин маленькой гостиной на первом этаже, Вероника решила составить им компанию.

К одиннадцати часам Александр пресытился голландской живописью и тоже проследовал в свою комнату. Лайнел и графиня продолжили свою прогулку по особняку, спотыкаясь, едва сдерживая смех и прячась по углам, когда появлялся кто-нибудь из слуг проверяя, все ли в порядке. Несмотря на стелящийся по саду туман, они вышли на балкон, чтобы глотнуть свежего воздуха. Лайнел заявил, что это напоминает ему туманные ночи на итальянском побережье. Графиня расспросила его об археологических раскопках, проводимых им с отцом и, когда Лайнел начал было задаваться вопросом, а не пора бы уже пойти спать, Бриджит де Турнель произнесла:

— Я тут подумала, что забыла показать вам лучший экспонат коллекции.

— Да ладно, неужели у вас есть что-то лучшее, чем этот Ван дер… Ван Эйк[3], или как там его? — ответил Лайнел, чем снова развеселил графиню. — Это начинает напоминать мне музей Эшмола.

— Я уже рассказывала, что Франсуа был ярым поклонником искусства. Вы не поверите, но, когда нас познакомили, я была всего лишь простой девчонкой из среднего класса. На протяжении всего нашего супружества он меня отшлифовывал и наводил лоск. Его привлекала мысль превратить меня в одно из лучших произведений искусства, — она взяла Лайнела за руку и снова повела внутрь, поворачивая в коридор, по которому они проходили чуть раньше. — Если вы сведущи в археологии, то вам понравится.

Они бесшумно прошли по веренице комнат, освещаемой попадающим через окна серебристым лунным светом. Откуда-то издалека было слышно, как распрощались Эмбер и Вероника и графиня, не выпуская пальцев Лайнела, открыла одну из дверей и пригласила его войти в комнату, пока их не захватил врасплох кто-нибудь из девушек.

Оглядевшись вокруг, Лайнел предположил, что это ее будуар: повсюду была мебель в стиле рококо, уставленная вазами с розами, а стены украшены женскими портретами. Через приоткрытую дверь в соседнее помещение виднелась кровать с пологом, освещенная отблесками камина. Графиня подвела Лайнела к небольшой витрине со словами:

— Уж не знаю, что подумал бы Франсуа о том, что я вам сейчас покажу, учитывая, что заполучили мы это не совсем… легально, но оно того стоит.