Спокойствие, невесомое, словно плавно опадающие на землю лепестки с цветущих деревьев в конце весны, лёгкое, словно летний бриз, резвящийся над сизо-зелёной гладью моря, снизошло на Форстера лишь на выезде из Лондона, когда он свернул на дорогу, ведущую в Мидлендс[71], надеясь, что небольшой крюк даст ему многообещающую зацепку, которой можно будет поделиться с Деттой. Добравшись до Нортгемптона, он оставил автомобиль и пешком направился к Дрейпери и расположенной на этой улице кафе-кондитерской «Бизу». Было любопытно вернуться в город, где он родился. Форстер часто ловил себя на том, что оглядывается по сторонам, словно ожидая увидеть свою семью, прогуливающуюся по знакомым улочкам. По правде говоря, он не был уверен, что узнал бы своих племянников и племянниц, встретив их на улице. У Беатрис было трое – или уже четверо? – детей. Время от времени он отправлял им подарки – картину с мерцающим гротом фей, красивую фарфоровую куклу с бирюзовым бантом в волосах, маленький паровой локомотив от фирмы «Хорнби» – а в ответ изредка получал фотографию, открытку или короткое письмо. Но всё-таки они шли по жизни разными путями, и Форстер вдруг осознал, что эта мысль более не причиняет ему боли.

В кафе его провели к столику, за которым сидела женщина лет тридцати пяти, помешивая чай в чашке.

– Мисс Смит? – Дождавшись кивка, Форстер снял шляпу и опустился на стул напротив.

– Сейчас, впрочем, можете обращаться ко мне миссис Уилсон, – в уголке её губ просквозил намёк на улыбку, и она отложила ложку на блюдце. Возможно, в разыгравшемся воображении Форстера виновата прочитанная им ранее статья о том, какими воздушными были пируэты юной Дэйзи во время танцев, но на мгновение она показалась ему похожей на фею – миниатюрная, с уложенными в причёску завитками медных волос и почти чёрными глазами. – Я была приятно удивлена, когда моя мать передала мне ваше письмо. Я давно ничего не слышала о Детте. Скажите, как у неё дела? Она всё ещё танцует? Не хотите ли чаю?

Не дожидаясь его реакции, она налила ещё одну чашку чая. Вопросы слетали с губ Дэйзи быстрее, чем в голове Форстера складывались на них ответы.

– В целом, она в порядке. Хотя ей немного… нездоровится, поэтому она не смогла приехать.

– Добавить вам молока? Сахара?

– Нет, не нужно, благодарю, – он подвинул чашку к себе. – Она рассказывала мне о своей жизни в Театре чудес Ротбарта, и, признаюсь, мне бы хотелось узнать о нём побольше. Что подводит меня к цели моего визита…

Дэйзи наклонилась вперёд.

– Неужели вы просите, чтобы я поведала вам все самые непристойные подробности, которыми Детта, будучи слишком воспитанной, не может с вами поделиться?

Её озорство было заразительным, и Форстер невольно рассмеялся.

– Я с удовольствием выслушаю всё, что вы расскажете. Как долго вы были артисткой в этом театре?

– Всего четыре года. Я начала танцевать в составе труппы за несколько лет до появления Детты и ушла вскоре после гастролей в Париже. – Дэйзи помрачнела при упоминании города, и Форстер какое-то время разглядывал выражение её лица поверх своей чашки.

– Что такого случилось в Париже, что заставило вас уехать?

– Надо признать, для мужчины вы довольно проницательны, – между её бровей наметилась неглубокая складка. – Хотелось бы мне, чтобы мой муж умел так же подмечать некоторые детали. Возьмём, к примеру, вчерашний вечер: мы едва вернулись домой, как вдруг в раковине…

Форстер поднёс чашку ко рту, прикрывая улыбку. Но и сама Дэйзи оказалась необычайно проницательна, что дало ему трепетную надежду – возможно, она сможет сказать, где сейчас находится Ротбарт.

– Ах, я отклонилась от темы, верно? – Она бросила на него печальный взгляд и вздохнула. – Руперт не раз говорил, что у меня есть такая привычка. Что ж, Париж… был незабываемым. Он был чудесен, и временами, я бы даже сказала – слишком чудесен, если вы понимаете, о чём я. Мы блистали на спектаклях достаточно ярко, чтобы этот свет ослепил всю труппу и заставил забыть обо всём, что скрывалось в тенях закулисья. И никто не блистал на сцене так, как Детта. Ах, ей так полюбился Париж. В самом деле полюбился, – за её улыбкой скрывались горькая печаль и светлая ностальгия по минувшим временам. – Она тяжело переживала отъезд нашей подруги Пенелопы, и мне было отрадно видеть позитивные перемены в её состоянии. Париж, к слову, отвечал Детте взаимностью. По крайней мере, какое-то время. Но Ротбарту не нравилось разделять с кем-то своё величие, и вскоре трудности, связанные с организацией великолепнейшего, грандиознейшего представления в истории театра, дали о себе знать. Количество репетиций удвоилось, его расходы утроились, однако на короткое время мы всё же взлетели на небывалые высоты – на самую вершину.

– Что произошло после?

Дэйзи поставила чашку на стол.

– Как известно, никто не остаётся на вершине вечно. Ротбарт требовал всё больше: от артистов – времени, от покровителей – финансирования. Он жаждал покорить большие сцены, – её голос дрогнул, Дэйзи поджала губы, словно желая подавить неприятные воспоминания, и Форстеру захотелось спросить, что же произошло на самом деле, но он недостаточно хорошо знал свою собеседницу, и потому заколебался. В следующее мгновение уже было слишком поздно, поскольку Дэйзи взяла себя в руки. – Его завышенные требования оказались невыполнимы, и мы вернулись в Йорк, чтобы выступить на нашей домашней сцене и запланировать следующий тур. По-моему, это должны были быть Вена и Санкт-Петербург. Но к тому времени я уже покинула театр, – и снова дрожь в голосе. Она что-то недоговаривала, сглаживала неприятные подробности, чтобы сделать свой рассказ более приемлемым для него, но проступающая на лице печаль выдавала её чувства. Форстер был уверен, что в Париже произошло нечто, послужившее весомой причиной их отъезда, и ему было крайне любопытно узнать, что.

– Некоторые артисты не справились с нагрузкой и либо заболели, либо получили травмы в попытке угнаться за бешеным темпом Ротбарта. А мне очень не хотелось, чтобы следующей пострадавшей стала я, – тем временем продолжила Дэйзи.

Поразмыслив, Форстер предположил, что в Париже пропал кто-то из артистов. Кто-то, с кем Дэйзи была близка.

– А Детта… Что ж, после Парижа она была сама не своя. Город изменил её.

– Как именно?

– Я думаю, что слава и внимание оказались для неё непосильной ношей, – осторожно заметила Дэйзи. – Как-никак быть в центре внимания – это одновременно и благословение, и проклятие.

Форстер в задумчивости склонил голову, не настаивая на более подробном рассказе. Он предпочёл бы услышать эту историю от самой Детты, прекрасно понимая, что услышанное – версия событий, представленная женщиной, которая не знала и, вероятно, не догадывалась о зловещей правде, таившейся во тьме Театра чудес Ротбарта.

– Вы случайно не знаете, что стало с Ротбартом? – У него перехватило горло от волнения, и Форстер пил чай, стараясь не выдать, как трепещет сердце и как отчаянно он хочет найти этого человека. Единственного, кто мог вернуть Детте её жизнь.

– Нет.

Форстер подавил нахлынувшее на него чувство безысходности, пытаясь сосредоточиться на следующих словах Дэйзи.

– Я читала в газетах, что он находился под следствием, но сбежал, и я предположила, что если бы его нашли, об этом обязательно бы написали. Но поскольку этого так и не произошло, что ж, осталось только смириться. Жизнь продолжается, не так ли? Я перестала танцевать, вышла замуж, родила детей. Теперь кажется, будто мои выступления в театре были в иной жизни. Ином мире. – Она пожала плечами и налила им обоим ещё по чашке чая.

Вкус напитка для Форстера стал кислым, каким бывает лишь старое разочарование.

– Сожалею, если не смогла быть вам полезна. Однако я принесла вам кое-что. Этот снимок сделали накануне премьеры спектакля, в котором Детта танцевала Белоснежку, первую роль, которую Ротбарт создал специально для неё. – Дэйзи передвинула фотографию по столу ближе к нему. – Это был первый спектакль, где она выступала в качестве прима-балерины.

На фотографии юная Детта сияла от гордости и воодушевления. Сердце Форстера заныло от того, что в то время он ещё не знал её. Казалось, она всегда была в его жизни, и отныне невозможно было представить себе дни, прожитые без неё.

– Можете оставить себе. Я подумала, что Детте понравится этот маленький сувенир, как напоминание о былых временах.

– Благодарю вас. – Он убрал снимок в нагрудный карман, поближе к бьющемуся сердцу. – Вы не знаете, где я мог бы узнать больше? Может, кто-то ещё знает о Ротбарте, театре или даже о самой Детте?

Дэйзи бросила на него заинтересованный взгляд.

– Вы сказали, что вы её друг?

– Самый близкий.

Улыбка, тронувшая её губы, лучилась пониманием. И немного сочувствием.

– Ей известно, что вы в неё влюблены?

– Я не уверен. Всё сложно, – признался он, проведя рукой по подбородку. Дэйзи была действительно необычайно проницательна.

– Разве всё может быть просто, когда дело касается чувств сердца? Возможно, вам следует посетить театр «Мажик» в Париже. – Взглянув на свои часы с жемчужной каймой, Дэйзи вдруг воскликнула и торопливо допила чай. – Прошу прощения, Форстер, я должна спешить, но я благодарна вам за встречу: мне было приятно вспомнить былое. Вы с Деттой обязательно должны как-нибудь поужинать с нами. – Она встала и надела своё кремовое шерстяное пальто, добавив с ноткой веселья: – Если, конечно, между вами всё станет менее сложным.

– Непременно. Не поделитесь, почему вы советуете посетить Театр «Мажик»? – Форстер оставил деньги на столе и тоже поднялся с места, сгорая от нетерпения и желания получить ответ на последний из своих вопросов перед уходом Дэйзи.

– Мы выступали на его сцене. Разыщите его владельца, Жака. – Дэйзи принялась методично застёгивать пуговицы пальто.

– Он хорошо знал Ротбарта?

– Да… – Она замялась, но, встретившись с Форстером взглядом, пояснила: – И он был первой любовью Детты.

Высившиеся вдоль дороги деревья, солёный бриз и блики волн бушующего моря несколько прояснили Форстеру мысли, когда он обдумал сведения, полученные от Дэйзи. Вопрос оставался открытым: что произошло в Париже и что было с Жаком. На подъезде к Вутерклиффу на лобовое стекло упали первые нежные хлопья снега. Форстер улыбнулся от облегчения, что снегопад так и не прекратился, и ускорился, петляя по заснеженным дорогам, пока не добрался до поместья. Там он на мгновение остановился, глядя на величественный особняк, на его крышу, покрытую белым инеем. Удивительно, что это место стало его новым домом. Часть Форстера была благодарна, другая же не верила в реальность этого факта.

Поставив на стоянку автомобиль, он снял водительские перчатки и шляпу с низкой тульей. В особняк он вошёл, воспользовавшись собственным ключом, чувствуя себя при этом так, словно этот ключ служил разгадкой какой-то заветной тайны. Шагая по страницам своей собственной сказки, пропитанной пьянящим коктейлем из чар и проклятий, он поднимался по лестнице в поисках Детты. Эхо его шагов гуляло по пустующим коридорам.

– Я здесь! – радостно прокричала девушка, обозначая своё присутствие.

За дверью его ждал горячий влажный воздух и облака пара. Детта полулежала в своей ванне на львиных лапах, утопая в розовой пене, и потягивала шампанское из высокого бокала. Форстер медленно окинул её жадным взглядом, и Детта, красуясь, вынула из воды одну ногу, затем другую, вытянув носочки. У него закружилась голова. Она наблюдала за его реакцией, за зарождающимся в его глазах голодом и неспешно подалась вперёд, постепенно открывая его взгляду больше обнажённой кожи.

– Хочешь присоединиться ко мне?

Форстер поспешно стянул с себя пиджак и рубашку, взгляд Детты потемнел от желания.

Послышался шорох. Форстер вытащил из кармана фотографию, подаренную ему Дэйзи, и машинально взглянул на неё.

– Что это? – спросила у него Детта, наливая в ещё один бокал шампанское.

– Всего лишь фотография… – Его лицо приобрело хмурое выражение. Юная Детта стояла на фоне леса в белоснежном, как оперение лебедя, платье, её распущенные волосы водопадом струились по спине. Когда Форстер впервые взглянул на снимок, то был слишком увлечён разглядыванием Детты, чтобы обратить внимание на затенённый фон, где угадывались очертания полуразрушенного замка. Он прищурился, всматриваясь в детали и размышляя, почему этот замок показался ему знакомым. Вдруг его осенило: он видел его раньше – на одной из фотографий, которые он достал из камина Ротбарта. Это был замок Белоснежки.

Газета «Таймс»

18 октября 1913

Театр Чудес Ротбарта представляет «Белоснежку»

Последний спектакль великого режиссёра Ротбарта превратил классическую сказку «Белоснежка» в готический шедевр. Главная роль была создана для его недавно назначенной прима-балерины Детты Кова, которая привнесла в характер своей героини утончённую, противоречивую живость, балансируя между яростной чувственностью в прыжках и вращениях и неприкрытой женственной уязвимостью в образе. Последнее подчеркиваётся тем, что художник по костюмам одел Кова в белое платье, тем самым выделяя её фигуру на фоне подавляюще тёмных декораций.

Сама известная сказка в интерпретации Ротбарта выглядит довольно мрачно: величественный дворец Белоснежки превращается в руины, а деревья дремучего леса словно оживают и самостоятельно перемещаются по сцене. Довольно смелое решение, – впрочем, все поклонники театра Ротбарта уже, должно быть, привыкли, что какие бы ожидания ни строили, Чародей их превзойдёт, – впервые на сцене этого театра настолько эффектно использовать марионеток. Безмолвное передвижение гномов придаёт зрелищу зловещий оттенок, как и мягко падающий на зрителей снег, что начинает идти в тот момент, когда Белоснежка откусывает кусочек отравленного яблока.