Метель кружила вокруг поместья на протяжении всех праздников, из-за чего казалось, что его поместили в снежный шар: за каждым окном простирались белые, размытые бураном дали. Дни календаря приблизились к началу нового года, а снег продолжал идти.
Когда день уже клонился к вечеру, к тому часу, когда мир ощущается немного мягче, Форстер поставил перед Деттой пирог с золотистой корочкой и щедрую порцию жареного картофеля и овощей. На её губах заиграла лёгкая улыбка.
– Ты определённо делаешь успехи, – подразнила она.
– Я сжёг ужин всего один раз, и я по-прежнему считаю, что это была не моя вина, – усмехнулся Форстер.
Он развёл в камине огонь, но, несмотря на жар его пламени и тепло, исходящее от печи, в воздухе чувствовался холод: всё-таки особняк был слишком большим для одной девушки. Особенно для той, кто бо́льшую часть года проводила на озере, не помня саму себя. Он знал Детту несколько лет и всего несколько недель одновременно. И за этот срок она затмила всех, кого он знал, и стала его самой близкой и сердечной подругой. Более того, она была единственной, кто по-настоящему понимал его. Им повезло, что снегопад настолько затянулся, но Форстер не мог полагаться на то, что снег не растает уже завтра, не мог слепо доверять переменчивой погоде: их совместное времяпрепровождение могло оборваться в любой момент. И тогда то важное, что он должен сказать, так и останется неозвученным. Нет, сегодня вечером он твёрдо решил поделиться своими мыслями.
– Расскажи о своей семье, – вдруг попросила Детта за ужином. – Не счесть, сколько тем мы с тобой обсудили, но ты практически ничего не рассказывал о своих родных.
Боль, давно осевшая в его костях, вновь дала о себе знать. Вспомнился последний разговор с матерью, её слова, вонзившиеся в него, как стрела, остриё которой застряло в груди, задевая бьющееся сердце. Детта коснулась его руки.
– Всё в порядке, – заверила она, – ты можешь рассказать мне всё что угодно.
Она была заботливой и нежной, как мадонна в тонах лёгкого румянца с картин Боттичелли[70]. Форстер заговорил:
– Всё изменилось после смерти моего отца. Горе подобно очень глубокому колодцу: на пике своей скорби ты находишься на его дне, но с течением времени поднимаешься немного выше, потом ещё и ещё, и пусть выбраться оттуда нельзя, всё же маленький круг света над головой постепенно расширяется, пока в него не становится видно небо. – Детта, внимательно слушая, водила большим пальцем по тыльной стороне его ладони, и это придало Форстеру сил продолжить с горькой усмешкой на губах: – Мой отец погиб на войне. Меня же не взяли в армию из-за, как мне сообщили, плоскостопия. Я никогда не слышал о подобном, но из-за своей негодности я вернулся домой к матери и старшей сестре, в то время как мой отец…
Когда его голос сорвался, Детта в жесте поддержки сжала его ладонь, и Форстер глубоко вздохнул, пытаясь вернуть самообладание и контроль над голосом.
– Мой отец, обладавший душой поэта, читавший лекции в университете и всегда радовавший мою мать сорванными в саду цветами роз, отправился прямиком в окопы. Мой зять и даже, чёрт возьми, Марвин принимали участие в сражениях. Впоследствии я тоже отправился на войну: поступил добровольцем в бригаду скорой помощи Британского Красного Креста. Сидел за рулём, по-настоящему не в силах помочь ни солдатам, ни фельдшерам, ни медсёстрам. Сверх этого я ничего не мог сделать. Мой дедушка был врачом, даже в преклонном возрасте от него было бы больше пользы, чем от меня.
– Ты ни в чём не виноват, – проговорила Детта. Форстер опустил взгляд на своё запястье, где под рукавом свитера скрывались дедушкины часы.
– Я знаю. Но разве подобное знание хоть кому-нибудь способно облегчить боль? Мне бы хотелось быть с ним, когда… Когда он…
– Я понимаю, – девушка мягко гладила его по руке. – Выговорись, Форстер. Ты можешь поделиться со мной всем, чем захочешь.
Мысли Форстера обратились к матери: двери внутреннего хранилища, в котором он держал их взаперти, распахнулись, выпуская наружу воспоминания о его прошлом. Слова потекли рекой.
– Мы все оплакивали его. Моя мать и Беатрис, моя сестра, не говорили мне этого напрямую, но я чувствовал, что они каким-то необъяснимым образом винят меня. Наверное, они думали, что если бы я тоже сражался, возможно, моё участие насытило бы чудовище, коим является война, настолько, что оно не поглотило бы отца.
Детта медленно, печально покачала головой.
– Война не знает такого принципа, её нельзя насытить.
– Всё верно: нельзя. Я убедился в этом, увидев её своими глазами. Но моя мать ополчилась против меня: отношения между нами всё ухудшались, пока в конце концов в один день мы не разорвали всякую связь. Она тогда сказала, что лучше бы тем, кто умер, был я. Не просто лучше – она хотела, чтобы тем, кто умер, был я. Потому что мою смерть, в отличие от смерти мужа, она бы смогла пережить.
Со стороны Детты послышался резкий громкий вдох, и её пальцы намертво вцепились в руку Форстера.
– Это был последний раз, когда я её видел.
– Ох, Форстер…
– В то время я уже переехал в Лондон, поэтому в ночи вернулся в нашу с Марвином квартиру. Он появился очень поздно… Потому что был на одной из твоих вечеринок, – он послал Детте кривую усмешку. – И всё же, когда он в конце концов вернулся домой, то, хотя и был слегка измотан и более чем немного пьян, он просидел со мной до самого утра. Именно тогда я увидел в нём кого-то бо́льшего, чем просто соседа по квартире, это был первый шаг на пути нашей дружбы. Я и представить себе не мог, что в конечном итоге мы станем друг другу как братья, что он будет наиболее близок к тому, чтобы называться моей «семьёй». – Форстер замолчал, печаль застыла у него за спиной, нависла над головой, готовая наброситься. – В любом случае мне повезло, что дедушка происходил из богатой семьи, и благодаря ему я получаю скромное пособие, которого до сих пор вполне хватало на жизнь. Самое главное, впрочем, то, что эти выплаты дали мне время на саморазвитие: я рисовал, пока не становился лучше, а затем не превосходил себя, и так снова и снова, до тех пор, пока рисование стало не просто развлечением, а моим спасательным кругом. Хотя иногда я задаюсь вопросом, не преследовал ли я эгоистичных целей: не потакал ли своим слабостям больше, чем хотел построить карьеру.
– Это не слабость! – пылко возразила Детта. – Искусство – это столп человеческой культуры. Мы неспроста так стремимся сохранить его во время войны. – Форстер хотел было что-то сказать, но она продолжила: – Не имеет значения, стремится ли искусство донести какую-либо информацию или послужить усладой для глаз, оно является неотъемлемой частью человеческого познания и несёт в себе неизмеримую ценность.
– Спасибо, – сипло выдавил Форстер, от волнения в горле образовался ком. Детта одарила его одной из своих лучезарных улыбок, и он невольно засмотрелся. День ото дня он всё больше терял себя в этой девушке. Сегодня утром он проснулся и осознал, что Детта, сама того не подозревая, целиком завладела его сердцем.
На них, как мягкое и тёплое пуховое одеяло, опустилась тишина, не давящая, но безмятежная. Когда Форстер взглянул на тарелку Детты, она была наполовину пуста. Наевшись жареного картофеля, внутренности которого таяли, как масло, он нарушил молчание, заговорив со всей серьёзностью:
– Мне необходимо кое-что сказать, и, смею полагать, это тебе не понравится. Но мы с тобой всегда были честны друг с другом, о чём бы ни шла речь. Выслушаешь меня?
– Хорошо. – Детта слегка насторожилась.
– Тебе нужен смотритель поместья, кто-то, кто будет присматривать за домом в тёплое время года.
Детта отложила в сторону столовые приборы.
– Миссис Фишер понимала специфичность моего положения, это отличало её от других. Представь домоправительницу, не поставленную в известность: что она подумает, когда я внезапно появлюсь на пороге, словно из ниоткуда, в неурочный час и в костюме Евы? Не говоря уже о том, что ей нельзя будет оставить распоряжение проверять комнаты на случай, если я сменю облик, скажем, посреди ночи и окажусь заперта. А если она увидит то, что не должна? – Её серо-голубые глаза потемнели, и Детта понизила голос, на мгновение погружая их в воды озера тайн, что связывали её с Форстером. – Если она увидит моё превращение? Далеко не каждый отреагирует на него так, как ты.
Сердце в его груди ухнуло – Детта была права.
– Но если смотрителем будешь ты, эта проблема решается.
– Я не могу им быть, мне ничего не известно о том, как содержать настолько внушительное поместье. – Форстер уставился на неё в недоумении. – Эконом из меня тоже никудышный. Кроме того, насколько бы ни было велико моё к тебе уважение, я не собираюсь оставлять карьеру художника.
И что хуже всего: он влюбился в неё. Он нарушил своё обещание, и теперь оберегаемый им секрет прожигал ему внутренности. Секрет, которым Форстер не мог с ней поделиться, пока не отыщет Ротбарта, пока не вернёт ей человеческий облик навсегда.
Детта развела руками.
– Ты не можешь в самом деле утверждать, что доволен местом, где сейчас живёшь. Я знаю, что твоя дружба с Марвином уже не та, что прежде. И можешь ли ты честно сказать, что у тебя достаточно места и света в этих полуподвальных помещениях? Готова поклясться, воздух, которым вы дышите, по большей части состоит из выхлопных газов. У тебя есть автомобиль, ты сможешь в любой момент доехать до своего агента. Здесь у тебя под рукой будет всё необходимое для вдохновения. Кроме того, в этом особняке множество комнат, с половиной из них я даже не представляю, что делать: место для тебя есть.
– Мне не нужны твои деньги, – тихо возразил Форстер, и в последовавшем в ответ вздохе Детты можно было уловить нотки раздражения.
– Я бы и не подумала иначе. Это взаимовыгодное соглашение без каких-либо финансовых обязательств. Почему бы тебе не жить и рисовать здесь в обмен на мою уверенность в том, что особняк всё ещё будет пригоден для проживания, когда в следующий раз пойдёт снег? – Её взгляд смягчился. – Это не благотворительность, Форстер, всего лишь предложение. Ты хорошо знаешь, что я склонна к безумным, неожиданным идеям.
О, это было ему хорошо известно. Форстер знал Детту, и потому смог увидеть: это был первый случай после смерти миссис Фишер, когда в девушке зажглась знакомая искра. И всё же он не представлял, как сможет жить в её доме, зная, что с каждым днём влюбляется в неё только сильнее. Поступить так было бы верхом глупости. Но любовь всех делает дураками. И Детта была права: той дружбы, что когда-то связывала его с Марвином, больше нет. Потеря Марвина не была жестокой и необратимой, как в случае смерти миссис Фишер или разрыва с его собственной семьёй, но он всё равно тяжело переживал утрату близкого друга – брата. Он всё равно уже какое-то время не чувствовал себя в Лондоне на своём месте. Идея Детты укрепилась, пустила в нём корни. Возможно, это решение станет ошибкой. А, возможно, обернётся благом в будущем.
– Я согласен, если ты действительно уверена в своём решении.
– Я никогда в жизни ни в чём не была так уверена, как в этом. – Детта отсалютовала ему хрустальным бокалом. – В конце прошлого года ты заявил, что я больше никогда не буду одинока. Что ж, Форстер, и ты тоже не будешь одинок.