В кабинете подполковника Кремнева была включена лишь одна настольная лампа, и голубой свет мягко и успокаивающе ложился на большой письменный стол.

Начальник городского отдела государственной безопасности любил этот полумрак. Он помогал ему думать, сосредоточенно и подолгу. В такие минуты, а порой и часы, все, казалось, собиралось вокруг него, способствовало проникновению в самую суть выясняемого, докопаться до самого важного.

Валентин сидел в мягком кожаном кресле возле маленького стола, торцом приставленного к большому — письменному. Напротив него устроился подполковник Кремнев.

У подполковнике было молодое, гладко выбритое лицо, нос с маленькой горбинкой и большие серые, очень выразительные глаза, какие обычно бывают у любопытных и веселых людей.

Валентин сидел молча, ожидая вопросов, и думал о том, что он, этот человек, с такими ласковыми и красивыми глазами, наверное, совсем не такой добрый, каким кажется. Вспомнились и слова, брошенные кем-то там, у комбината: «Упекут теперь тебя. Ей-богу, упекут…»

— Значит, Валентин Кузьмич, вы утверждаете, что резали скипу на четыре части, а не на пять? — так же спокойно, как и в начале разговора, переспросил подполковник.

— Я же вам уже говорил, что резал при горноспасателе. Вместе с ним осмотрел место работы. Вместе с ним ушел оттуда!.. Поднялся «на-гора» и больше в шахту не ходил. Вызовите его и спросите!

Валентин волновался. Капельки пота то и дело покрывали его крупный нос, и он каким-то особенным движением ладони смахивал их и потом машинально вытирал руку о ватник.

— Я все понимаю, — продолжал Валентин. — Вы считаете, что я нарушил правила безопасности и боюсь ответственности.

— Я этого не говорил, — перебил его Кремнев.

— Так почему же тогда вы без конца спрашиваете об одном и том же? Почему вы допытываетесь: на четыре или на пять частей я резал скипу?

— Я вас спрашиваю об этом, гражданин Медведь, всего в третий раз, — улыбаясь, поправил его подполковник. Ему нравился этот горячий юноша с почти детским лицом и такой устрашающей фамилией. Кремнев был убежден, что если даже пожар произошел по его вине, то это не что иное, как случай. Неясным оставалось одно — на сколько частей он, Медведь, разрезал скипу? Если на четыре части, тогда одно дело, если на пять — совсем другое… И он снова спросил: — Меня интересует одно: сколько раз вы резали скипу? Три или четыре раза? На четыре или пять частей?

В голосе подполковника отчетливо звучали дружеские нотки, а один и тот же вопрос, заданный еще раз, заставил насторожиться, вдуматься во все происходящее. Ведь не из простого любопытства у него спрашивают: на сколько частей он резал скипу? Валентину стало стыдно за свою вспыльчивость, и он, запинаясь и краснея, проговорил:

— Вы меня простите… Я тут нагрубил… Никогда я не бывал в таких передрягах, и честное слово, это очень неприятно!.. Поверьте!..

— Верю! — Кремнев рассмеялся просто, по-дружески.

Потом улыбка исчезла. Он встал, пересел за свой письменный стол и сказал совсем не строгим, товарищеским тоном:

— Теперь, Валентин, давай подумаем: кто разрезал четвертую часть скипы еще на две и почему он это сделал?

«Так вот в чем дело… Кто-то еще резал скипу!»? — подумал Валентин.

— Не знаю, — растерянно ответил он.

— Главный энергетик шахты осмотрел место происшествия и сказал, что пожар произошел от самовозгорания угля в отработанном поле. Дескать, цех вентиляции плохо работает. Начальник цеха вентиляции Ардова утверждает, что этого быть не может. Может быть, прав газозамерщик Шорин? Он сказал, что пожар мог произойти из-за резки скипы, которую производил ты десятого августа. В отработанном поле, куда уходят рельсы откатки, очевидно, произошло «короткое», от него загорелось дерево, и пошло, пошло… Действительно, там он нашел наплавки на рельсе и на отсасывающем проводе, — подполковник помолчал немного и продолжал уже уверенно: — Значит, пожар начался от сварки. С этим нельзя не согласиться.

— Не могло этого случиться, — чуть не плача от обиды, воскликнул Валентин. — Я под скипу изоляцию подкладывал — брусья и резиновые прокладки, а потом резать начал. Это и горноспасатель подтвердит.

— Что ты все на горноспасателя ссылаешься? — удивился Кремнев. — Я тебе верю.

— Верите?! — обрадованно переспросил Валентин.

— Это сделал тот, кто отрезал пятый кусок скипы, — теперь голос подполковника звучал глухо, гневно…

Затем Кремнев стал подробно расспрашивать о работниках шахты: Клавдии Ардовой, механике и горных мастерах. Его интересовало их отношение к работе, к подчиненным и многое другое. О механике Валентин рассказал более или менее подробно, потому что находился в его подчинении, а о других — почти ничего. По его мнению, они были люди хорошие, честные. Подполковник охотно согласился с ним.

— А Шорин как тебе нравится? — вдруг спросил Кремнев. — Говорят, балагур и работяга славный?

— Шорин? Это точно! Мужик добрый и работник отменный. У него на участке всегда порядок!.. Много шуток-прибауток знает, песни любит петь… Веселый старик!

— Старик! Какой он старик? — рассмеялся подполковник. — Ему всего сорок четыре года. Мы с ним почти одногодки.

— А бородища у него вон какая! Как в песне поется: «Аж отсюда, через сюда и оттуда вон туда!..»

— Борода, верно, знатная… Значит, хороший человек?

— Очень хороший! Слово — закон! Честный. Один пожар потушил… Молодец!

— Согласен, вполне согласен… Дело серьезное. Нам всем нужно вместе думать… Много думать… Бдительность — на передний план!

В это время Валентин почему-то вспомнил рассказ Шорина об огненной куртке и улыбнулся. Подполковник сразу заметил улыбку и спросил:

— Что-то интересное вспомнил? Поделись, может, и я посмеюсь.

— Да так, пустяки.

— Не стесняйся, рассказывай.

— Сказку тут выдумали и болтают…

И Валька рассказал Кремневу все, что услышал от Сосипатра Спиридоновича.

— Сказка, конечно, сказка. Но очень интересная сказка… — Последние слова Кремнев произнес с расстановкой, глядя немигающими глазами поверх головы Медведя. Молчание затянулось, и Валька от нетерпения начал уже ерзать на стуле, но тут подполковник, словно стряхнув с себя что-то, взглянул на Вальку, встал, протянул ему руку и сказал:

— Извини, что отобрал у тебя столько хороших часов сна.

— Сон — это пустяки. Пустяки. Право, пустяки! — ответил Валентин, пожал протянутую руку и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Подполковник несколько раз медленно прошелся по кабинету и остановился у письменного стола. Что же известно о пожаре?

Сосипатр Шорин, как и обещал, прежде чем уйти на аммонитовый склад, завернул на четвертый горизонт. Метров за двести от площадки он почувствовал горьковатый запах гари. Остановился. Хотел было бежать к подъемнику, но раздумал и бросился к площадке.

Добежав до скипы, он направил луч прожектора на чураковую перемычку. Дым пробил ее в нескольких местах и змейками выползал оттуда.

Шорин вспомнил об огнетушителях и побежал к ним. Они лежали на месте. Прижав одной рукой самоспасатель к губам, он схватил красный баллон и бросился к перемычке. И тут же он понял, что огнетушитель не поможет: пожар за перемычкой. Тогда, отыскав щит с пожарным инвентарем, он сорвал с него кирку, топор, пробил в перемычке небольшое отверстие, затем развалил чураки и вместе с огнетушителем перебрался на ту сторону.

Как он и думал, горел деревянный хлам. Языки пламени яростно метались по стойкам «костров» и жадно пожирали их.

Шорин, задыхаясь от жары и угара, начал разбрасывать горящие стойки.

Потом, с опаленными бровями и бородой, он схватил огнетушитель, ударил поршнем о рельсу, и когда шумная пена вырвалась из горловины, уверенно направил ее на пламя. На мгновение огонь ослаб, но тут же забушевал еще с большей силой, злобно набрасываясь на человека, стараясь смести его со своего пути и прорваться в штрек.

Шорин притащил второй огнетушитель, но и на этот раз ничего не мог сделать: неудержимый и всесильный огонь стал выбираться оттуда в откаточный штрек, плотно припадая к его стенам, впиваясь в уголь своими острыми жалами.

Недалеко от перемычки шахтеры и подобрали Шорина. Он с трудом приподнял отяжелевшие веки и прошептал прерывистым голосом:

— Пожар за перемычкой… Гасил — не вышло… — И закончил совсем тихо, словно в бреду: — Скипа… Резал… Медведь…