— Вставай, Валька! Беда на шахте! — сквозь сон слышал Медведь взволнованный голос матери, но смысл слов не доходил до его сознания. Ему казалось, что он только лег и что все это сон, нехороший сон. Но мать трясла его за плечи и повторяла: — Беда на шахте, Валька.

И вдруг в комнату ворвался, наполнив ее до отказа, прерывистый, хватающий за душу, гудок. Сна как не бывало. Валентин вскочил с постели, быстро оделся, сполоснул лицо холодной водой и выбежал на улицу. Там было много людей, а двери домов все хлопали, и все больше и больше шахтеров вливалось в поток, стремившийся к шахте.

Здесь все знали друг друга, а уж про Вальку и говорить нечего.

Валька Медведь, хотя и носил такую неуклюжую фамилию, был паренек складный, быстрый, верткий и славился своим мастерством. Уважали Вальку и за физическую силу, которая таилась в его худощавом теле. Особенно любили рассказывать о том, как он успокоил не в меру распоясавшегося шахтера. Произошло это в столовой. Народу было много, а шахтер, бахвалясь своей силой, приставал ко всем, лез драться. Медведь сначала уговаривал его, убеждал, потом схватил буяна за локоть, завернул ему руки за спину и так довел до самой милиции. А шагать туда пришлось ни много ни мало километра полтора!

Сколько было Валентину лет, никто толком не знал. На вопросы он отвечал всегда шутливо и одинаково:

— Сколько лет? Все мои! Взаймы не дам!

Он относился к типу тех людей, возраст которых определить по внешности почти невозможно. Одни говорили, что ему восемнадцать лет, иные давали двадцать три года. Но в комсомольском билете у него значился 1932 год рождения, и было совершенно ясно, что от роду ему двадцать один год.

— Что случилось? — спросил Валька у шахтера, бежавшего рядом, но тот ничего не ответил.

Около комбината стояла густая толпа. Здесь люди тревожным шепотом говорили, что на четвертом горизонте, где лежала старая скипа, бушует пожар. Валентину сразу стало жарко, он распахнул ватник и спросил прерывистым голосом:

— Неужели на четвертом?

Ему снова никто ничего не ответил. И Валентин опустил голову.

Еще совсем недавно неприглядно выглядел заброшенный южный уклон четвертого горизонта. Повсюду валялась деревянная и металлическая рухлядь. Местами его завалило и сжало боковыми породами; растрескавшиеся стойки и верхняки точно уперлись друг в друга лбами; белоснежная плесень лоскутами свисала до земли; бурая, едучая жидкость вышла из водоотливных канав и расползлась по штреку, затопив рельсы электровозной откатки.

Но две недели назад его решили превратить в главную спасательную магистраль, и сюда пришли люди. Они выкинули ненужную рухлядь, прочистили канавы, спустили воду в помойницы, укрепили кровлю, и уклон стал неузнаваем.

Только неподалеку от южной воздухонепроницаемой перемычки прямо на рельсах еще лежала старая ржавая скипа. Вытащить скипу можно было, разрезав ее на четыре части.

Эту работу и поручили электрослесарю Валентину Медведь.

Валентин прекрасно помнил минувший день. К месту работы они шли втроем: он, сосед по квартире, газозамерщик Сосипатр Спиридонович Шорин и горноспасатель. Валька шел не торопясь, но и не отставая от товарищей. Луч прожектора, укрепленного на его каске, метался из стороны в сторону, выхватывая из темноты то влажные стены, то покачивающиеся впереди спины Шорина и горноспасателя.

Когда они дошли до места работы, Валька отыскал старую световую проводку, приладил патрон и ввинтил лампочку. — яркий свет залил площадку. Сырая темнота отступила. Сразу будто стало просторней.

Горноспасатель снял тяжелый респиратор, аккуратно приставил к стене. Рядом с ним Шорин уложил огнетушители и стал помогать Валентину подводить под скипу толстые деревянные брусья. Сварочный аппарат питался «на прямую» от троллейного провода, и чтобы ток не уходил куда-нибудь в сторону, они изолировали скипу от рельс.

Когда бревна уложили и покрыли резиновыми прокладками, горноспасатель посыпал площадку песком и сланцевой пылью.

Валька еще раз внимательно осмотрел осланцовку площадки, проверил, прочно ли установлена скипа, и спросил Шорина:

— Ты в шахте долго пробудешь?

— Внизу — часов до десяти вечера. А потом на аммонитовый склад подамся. Я тут детонаторы да патроны бесхозные подобрал, снести надо будет.

— Зайди потом сюда, погляди, не упряталась ли где искра, а то дел натворим, — сказал Валька.

— Знаю, загляну, — пообещал Шорин и, пожелав всего наилучшего, ушел.

Медведь включил реостат, взялся за электрододержатель — и электрод с треском пополз по металлу. Искры, щелкая, посыпались во все стороны. Они с шипением падали на песок ударялись о стенки штрека и моментально угасали.

Горноспасатель медленно обходил участок, часто металлическим прутком поддевал лежавшие рядом куски дерева и заглядывал туда, отыскивая затаившийся огонек.

Работали молча и напряженно.

Валька сквозь синие очки пристально всматривался в маленький вулкан, бушевавший у него под руками.

Медведь любил свою профессию и всегда с радостью принимался за работу. И сейчас ему было приятно сознавать, что вот он, Валька, устранит последнюю преграду, и завтра весь штрек — от начала до конца — станет проходимым, снова войдет в строй. Да, завтра, а не послезавтра, как он обещал на прошлом комсомольском собрании… И пусть он очень утомился сегодня на ремонте грузового подъема, все равно он доделает свое задуманное — разрежет скипу на четыре части.

Наконец со скипой было покончено.

Валька сбросил очки, снял металлическую каску, обтер подкаскником вспотевшее лицо и с гордостью сказал:

— Люблю точку ставить. Хороший знак.

Горноспасатель улыбнулся и, сверкнув белыми зубами, согласился:

— Правильный знак.

Затем они прибрали все. Горноспасатель еще раз расшвырял прутиком дерево, заглянул в самые глухие уголки и посыпал площадку песком.

— Нигде огня не заронили, — сказал горноспасатель и выпрямился.

Валька вывернул лампочку — и штрек снова погрузился во мрак. Только два луча прожекторов, укрепленных на касках, покачивались из стороны в сторону. Они ползли вперед, выхватывая из тьмы то белую плесень, спускавшуюся до земли, то лужу, то могучие бревна, которые стояли, крепко упершись в землю, надежно поддерживая огромные толщи породы и угля.

* * *

Дома Валька застал мать за стиркой и поругался с ней. Мыслимое ли дело — старухе белье стирать? Ну уж куда ни шло — себе, а для других зачем? Добро бы денег не хватало…

Подобные ссоры возникали почти ежедневно, оба привыкли к ним, каждый считал себя правым и не собирался уступать.

— И не уговаривай, сынок. Тут я тебе не уступлю: не могу без работы. Человек от безделья трутнем становится, — обычно говорила мать в свое оправдание, и после этого Валентин сдавался.

Но сегодня он не хотел уступать ей и, не зная чем бы досадить матери, сказал, что обедать не будет, и пошел в свою комнату.

— Ты чего, Валька, выдумал-то? Покушай малость!.. Ей-богу, больше не буду, — взмолилась мать.

— Не верю, — ответил Валентин и закрыл дверь, хотя есть ему очень хотелось. — И не уговаривай! Есть все равно не буду!.. А еще раз обманешь — и спать не буду! Ничего не буду!..

Потом… Потом мать разбудила его, и вот он здесь…

— Не может этого быть! — вырвалось у Вальки.

Сухопарый, невысокий шахтер, стоявший рядом, покосился на него и бросил с горечью и обидой:

— Чего уж тут говорить, когда горит! Выдумали же скипу в шахте резать!.. А ты тоже хорош: не умеешь — не берись!

«Нет, умею! Все было сделано правильно!» — хотел крикнуть Валентин и не смог: сник под угрюмыми взглядами товарищей.

— Ты бы лучше у своего дружка спросил. Он сам тушил, — сказал кто-то из толпы. — Обгорел парень-то… Помрет, наверное…

— Да и тебя наверняка упекут за такие дела! — гневно бросил другой.

Но Валентин больше никого и ничего не слышал. Он, яростно работая локтями, пробивался к медпункту, где теперь лежал Шорин. Шорин… Милый «дед»!.. Ты сдержал свое слово: заглянул на участок, а теперь…

Полная санитарка не хотела пускать Валентина, но он оттолкнул ее и прошмыгнул в узкую щель открытой двери. Шорина он увидел сразу, но не узнал. На раскладушке лежал кто-то длинный, покрытый простыней. Голова его была обвязана бинтами, сквозь которые просачивалось желтое пахучее лекарство. Под бинтами спряталась и борода Сосипатра Спиридоновича.

Шорину было лет сорок пять, но он носил пышную, длинную, изрядно поседевшую бороду, за которую его и прозвали «дедом». Бородой он очень дорожил. Холил ее, и, как говорили, подтрунивая, шахтеры, «стирал старательно и ежедневно по многу раз». Теперь ее не было видно. Только глаза, глаза светлые, лучистые, глаза друга, попрежнему ласково смотрели на Медведя.

— Валька? Ты?.. Молодец, что пришел, — облизывая сухие губы, негромко произнес Шорин.

Медведь опустился на колени возле раскладушки и осторожно стал поглаживать одеяло.

— Жив?!. Вот хорошо-то, — говорил он.

Шорин, словно не слыша его, продолжал:

— Не забыл «деда»… Там теперь все будет в порядке. Огонь-то я разогнал… Горноспасатели доделают…

— Доделают, доделают, — закивал головой Валентин. — Ты сейчас не думай об этом. Тебе покой нужен. Покой!

— Ты обо мне не горюй. Я мужик жилистый, крепкий. Меня огнем не сожжешь. Я только малость дыма наглотался да чуть-чуть подпалился.

Валентину нравилась эта уверенность и спокойствие «деда». В душе он даже завидовал ему: спас шахту, обгорел и ни одного стона!

А Шорин все говорил:

— Огонь прямо на меня прет!.. А мне не страшно, я ломаю его, гну как надо… Мне ведь себя не жалко. Мне лишь бы в шахте порядок был…

И вдруг Шорин воровато огляделся, поманил Медведя к себе пальцем и таинственно зашептал:

— Слухи по шахте ходят… про огненную куртку… Будто раньше, еще до революции, на этой самой шахте «Столбовая» трех шахтеров углем завалило. Двоих достали, а парнишку-коногона так и не смогли. С той поры, говорят, он в шахте хозяином живет. В огненной куртке ходит. Вокруг него свет, вроде как вокруг солнца, разливается. Где шагом парнишка пройдет — все ладно. Где бегом пробежит — обвал. Где вихрем пронесется — пожар. — Еще раз оглянувшись, Шорин зашептал чуть слышно: — Раньше и я не верил во все эти шахтерские сказки, а сегодня, когда к пожару подходил, сам своими глазами приметил: человек не человек, дьявол не дьявол, а кто-то в огненной куртке от перемычки к обходному квершлагу промчался…

— Померещилось тебе. Все померещилось. Устал ты… Температуришь, пожалуй, — стал Валентин успокаивать друга и положил свою руку на его лоб.

Эту легенду слышал и он, и многие другие. Старые шахтеры не верили в нее, а молодежь озорно и заразительно смеялась над чудаками, которые ее распространяли. Валентин считал, что Сосипатр Спиридонович бредит. Действительно, тот лежал с закрытыми глазами, потом сказал уже спокойно:

— И то верно!.. Померещилось…

Дверь открылась — и в комнату медпункта вошел подполковник Кремнев. Он был в шахтерской каске и брезентовом комбинезоне.

— Вы электрослесарь Медведь? — спросил он, подходя к Валентину.

Не дав ему закончить, юноша ответил:

— Я.

— Прошу вас пройти со мной…