Вспомним вкратце судьбу других действующих лиц нашего романа, а также судьбу Русской Америки. Благодаря письму Резанова сибирскому губернатору Трескину, Лангсдорф проехал Сибирь с достаточным комфортом в компании с Д'Вольфом, поехавшим в Петербург разменять в государственном банке полученные им от Резанова за «Юнону» ассигнации государственной казны.

Впрочем, Лангсдорф ехал в компании с Д'Вольфом лишь до Анадырска, где он временно остановился, чтобы заняться изучением мерзлой тундры в области реки Анадырь. Благодаря блестящим отзывам о нем Резанова, Лангсдорф по приезде в Петербург был пожалован чином статского советника – а «штаатсрат» звучало куда как гордо по-немецки! – и пожизненной пенсией почти в тысячу рублей ежегодно. Мало того: благодаря тем же блестящим отзывам Резанова о помощи, оказанной Лангсдорфом в переговорах с представителями испанского правительства в Калифорнии – за «отменную службу в дипломатических миссиях его императорского величества», как гласил приказ министра иностранных дел, Лангсдорф, никогда не мечтавший о дипломатической карьере, был назначен русским генеральным консулом в Бразилию с содержанием, обеспечивавшим ему, широкую возможность «преследовать научные цели». На этом поприще он отличился, сделав открытие, правда не Бог весть какое важное, некоего тропического, паразитического, мясистоствольного, травянистого растения из семейства гиопгэа, стволы коего употребляются туземцами Южной Америки вместо «свечей», как дотошный немец сообщил в своих «Заметках».

Растению этому присвоено было название «Лангсдорфии», которое, можно сказать, увековечило имя немца на страницах научных и энциклопедических словарей. Так отомстил из-за гроба Резанов своему доктору, явившемуся, в сущности говоря, первопричиной гибели своего пациента, отказавшись провожать его в трудном путешествии по Сибири. Сам Лангсдорф мирно покончил свои дни в Бадене в глубокой старости в 1851 году.

Не зная о гибели Резанова и с большой неохотой исполняя его приказ, Хвостов и Давыдов нанесли японцам не малый вред: они разгромили рыбачий поселок Кушункутан, захватив большие запасы риса, табаку, шелка, хлопка и всего рыбного снаряда, захватили два японских порта в Итерупе, разгромили два японских трехмачтовика у Хакодате и, в заключение, очистили от японцев Сахалин, считавшийся в то время полуостровом, объявив его собственностью России, в подтверждение чего оставили там медные доски с выбитыми на них надписями на русском, французском и английском языках и команду из пяти матросов стеречь новое владение России. Эти опустошительные действия, без всякого отпора со стороны Японии, привели японское правительство в большое замешательство, как сообщили Хвостову с Давыдовым голландцы с встретившегося им по пути голландского судна. Возможно, что план Резанова о понуждении японцев силою открыть свои порты для торговли с Россией приблизился бы к своему осуществлению, если бы с Хвостовым и Давыдовым не случился большой конфуз: придя в Охотск в разгар своей опустошительной деятельности за водой и провизией, лейтенанты были арестованы по приказу сибирских властей по обвинению в том, что они своими разбойничьими набегами пресекли снабжение Сибири рыбными запасами с Курильских островов. Пока шли сношения с Петербургом, лейтенанты просидели несколько месяцев в тюрьме, кляня себя за то, что связались с компанией, а по освобождении поспешили вернуться на службу во флот, приняли участие в войне со Швецией, а по окончании ее вернулись в Петербург. И тут, в конце лета 1809 года, велением судьбы произошла последняя встреча четырех друзей: лейтенантов с Лангсдорфом и Д'Вольфом. Получив первый отпуск, Лангсдорф приехал из Рио-де-Жанейро хлопотать о пришедшем ему в голову плане заселения Бразилии немецкими колонистами из России и Германии. Д'Вольф, получивший в первый приезд в Петербург при размене резановских ассигнаций на 53.636 испанских пиастров не ожидавшуюся высокую сумму в 100.000 американских долларов, преисполнившись большой симпатией к России по этому поводу, привел недавно в Кронштадт корабль с грузом американских товаров, которые ему удалось распродать очень выгодно. Лангсдорф и Д'Вольф неожиданно встретились у выхода из морского министерства, куда оба зашли потолковать о своих морских делах, и Лангсдорф повез приятеля к себе на Казанскую, где он снимал комнату с верандой. Когда они проезжали по Невскому на Казанскую, лейтенанты, только что вернувшиеся из Швеции, случайно заметили их, сидя на бульваре на Невском (где в то время был бульвар) и кинулись навстречу им наперерез движению. Произошла радостная встреча. Ее отпраздновали сначала обедом в ресторане Френзеля тут же на Невском, а потом веселой пирушкой у Лангсдорфа. Когда, условившись о встрече на следующий день, лейтенанты возвращались очень поздно ночью к себе на Васильевский остров, то идя по дворцовому мосту, вероятно весело болтая, не заметили, что мост разведен, и рухнули в воду. Через несколько дней Лангсдорф с Д'Вольфом, недоумевавшие о внезапном исчезновении друзей, узнали из газет горестную новость: тела обоих лейтенантов прибило к берегам Финского залива, неподалеку от Петербурга.

После смерти Резанова Баранов оставался правителем Аляски еще 14 лет, в течение которых он стал полновластным властелином ее. Царствуя неограниченно и жестоко, этот «островной владыка» или «железный губернатор Аляски», как звали его в Тихом океане, замирил все туземные племена, уничтожил всех своих личных врагов и своим умением властвовать над дикарями снискал дружбу всех потентатов Тихого океана. Для своей компании он сделал очень много: он дал ей столицу Аляски Ново-Архангельск, оценивавшийся в два с половиной миллиона рублей, построил 24 поселка и форта, несколько верфей, полтора десятка крупных судов, не считая множества мелких, мукомольные, лесопильные, свечные, кирпичные и чугунно-литейные заводы, сделал первые опыты обработки земли на Аляске, завел торговые сношения с Полинезией, Японией и крупной американской фирмой Астора. Пытаясь осуществить мечту Резанова, он придвинулся к самому Сан-Франциско, построил форт Росс при посредстве своего энергичного помощника Кускова, тотемского купца родом, захватившего на крутом берегу океана у индейцев площадь величиною больше квадратной мили, главной целью какового форта было служить плацдармом для постепенного продвижения России внутрь Америки. Кроме того, с ведома русского правительства, Баранов сделал в 1814 году попытку овладеть Гавайскими островами при посредстве немецкого доктора Шеффера, служившего врачом в московской полиции и судовым врачом на компанейском фрегате «Суворов», а затем агентом-комиссионером в компании, оказавшимся при ближайшем знакомстве большим авантюристом. Посланный на «Гавайи» на вооруженном корабле компании «Беринг», Шеффер представил Александру I записку, в которой развил грандиозный план создания на островах, легко захватив их, базы для снабжения русского рынка колониальными товарами. Но не пожелав соперничать с Англией, точившей зубы на Гавайи, правительство Александра 1 оставило проект Шеффера без внимания.

Как результат настояний Резанова в предсмертных письмах к Александру I и к компании, Баранов был осыпан милостями и денежными наградами. Жизнь его постепенно стала много пригляднее. На холме над фортом Ново-Архангельска вырос его огромный дом-дворец с вышкой, где постоянно горел фонарь, служивший до конца прошлого столетия единственным маяком в этой части Тихого океана, – один из тех кулибинских фонарей, которые посылались в подарок японскому императору. Несмотря на большой возраст и мучительную подагру, страсти «железного губернатора» не умирялись с годами, и толстым стенам его дворца нередко приходилось быть свидетельницами диких оргий, которым Баранов будто бы предавался уже не с калюшанками, а с приезжими утешительницами.

Была одна женщина, с которою у Баранова могла бы наладиться прочная семейная жизнь, что возможно спасло бы его от разгула, если бы не разлучил ее с ним знакомый нам иеромонах Ювеналий Говорухин. В то время, как Баранов жил еще на Кадьяке, он, обходя юго-восточный берег Кенайского полуострова на Аляске по направлению к заливу Кука, набрел однажды на мирных индейцев-кенайцев особого типа, встретивших его дружелюбно. Стройные и мускулистые, они гордой посадкой головы и орлиным носом напоминали древних римлян. Вождь их дружелюбно пригласил Баранова в свою избу, угостил и разговорился. За его словоохотливость русские прозвали его Рассказчиковым, а по созвучию его индейского имени с русским, назвали Григорием. Баранов предложил ему дружбу великого русского царя, пообещав, что она защитит его навсегда от обид со стороны всяких иных белых пришельцев. Григорий согласился, предложив скрепить договор вечной дружбы с Россией браком с его старшей дочерью. Баранов объяснил, что в России у него осталась жена. Григорий возразил, что это ничего: великому русскому нануку (вождю) надо иметь местную жену. Дочь была позвана и предстала пред знатным русским гостем в наряде из белой лайки, красиво облегавшей ее стройную фигуру. На вид ей было лет семнадцать. Она была очень привлекательна своеобразной красотой и грацией и очень понравилась Баранову. Он обещал подумать. Выяснив в ближайшие месяцы, что прочный союз с Рассказчиковым может оказаться очень полезным, Баранов съездил за его дочерью и привез ее в свое Кадьякское жилье под именем Анны. Они взаимно привязались друг к другу. В 1797 году Анна Григорьевна родила сына, окрещенного Антипатром по имени святого, чья память приходилась на день рождения мальчика – 29 апреля. После его крестин, мать тоже пожелала принять веру мужа и сына. Ювеналий отказался ее крестить, сказав, что она живет с женатым мужем в грехе. У Анны Григорьевны родилась еще дочь, названная Ириной. Наконец, страх, внушенный ей Ювеналием и другими монахами, заставил ее набраться решимости объявить мужу, что она решила принять русскую веру и поэтому разделять с ним ложе больше не может. Баранов не стал насиловать ее волю. Молодой красавице было в то время всего двадцать два года. Она осталась на Кадьяке, а Баранов навсегда поселился в Ново-Архангельске, продолжая помогать своей жене. Когда до него дошла весть о смерти каргопольской жены, он подал прошение на высочайшее имя о разрешении ему усыновить детей. Разрешение было дано, причем в указе об этом мать детей была названа «принцессой кенайской», что предусматривало для них возможность поступить впоследствии в привилегированные учебные заведения в России. Впрочем, позже это право стало принадлежать им естественно с получением Барановым чина коллежского советника, давшего ему потомственное дворянство. Дети переехали к отцу в его новый комфортабельный дворец. Он выписал для них толковую воспитательницу-учительницу, добыл для них клавесин из Новой Англии с помощью приятелей-шкиперов, стал позже выписывать через них же модные наряды для дочери из Бостона. Из нее выросла воспитанная, интеллигентная, религиозная девушка и умелая хозяйка. Под влиянием Ирины Баранов к концу жизни из атеиста, глумившегося над религией, сам превратился в глубоко верующего человека. Он построил церковь в Ново-Архангельске на свои средства, выписал из России священника, о. Соколова, и день освящения церкви назвал счастливейшим днем своей жизни. На то, что все мольбы его об отставке оставались без ответа, он в конце концов махнул рукой, решив, что такова воля Божья.

Между тем, офицеры флота, которым ненавистна была служба под начальством штатского правителя Аляски, продолжали подкапываться под него, возводя на него всякого рода обвинения.

Когда ему пошел восьмой десяток, они возвели на него поклеп о растрате им денег компании, результатом чего явились будто бы огромные вклады, сделанные Барановым в иностранные банки.

В Русскую Америку был командирован на «Суворове» капитан-лейтенант Гагемейстер, командир фрегата, с полномочием проверить денежную отчетность Баранова и принять от него должность. Когда Гагемейстер предъявил Баранову свои полномочия, старик понял, что его считают вором. Сильный сердечный припадок свалил его в постель, он едва выжил. Однако, на следующий день он велел снести себя в канцелярию, чтобы сдать всю отчетность с наличностью.

Сколько же накрал правитель Аляски, добывший и продавший мехов за 28 лет своего правления на 23 миллиона долларов, дав компании семь с половиной миллионов чистой прибыли? Ни копейки. Денежная наличность сошлась с отчетностью по этим громадным суммам копейка в копейку. А сколько же сберег Александр Александрович за свою 28-ми летнюю службу? В наличности у старика оказалось около двух с половиной тысяч, да паев было тринадцать, приносивших ему дивиденда приблизительно такую же сумму. Это было все. Из этих денег надо было обеспечить Анну Григорьевну до конца жизни, надо было самому прожить, сколько поживется, так как компания не сделала ему никаких намеков ни насчет пенсии, ни насчет дальнейшей службы. Выходило, что даже не на что было послать сына в Петербург в морской корпус, как отцу страстно хотелось. Как же вышло так, что, получая в последние годы около восьми тысяч в год жалованья, Баранов смог скопить только около двух с половиной тысяч, тратя на себя очень мало? А очень просто. Уйма денег уходила на благотворительность. Он поддерживал школу на Кадьяке, церковь на Аляске, помогал жене, своим друзьям – начальнику Кадьяка Баннеру и коменданту Форта Росс Кускову, помогал многим промышленникам, платил их долги компании, когда вследствие старости и болезней им приходилось оставлять службу. Да и мало ли куда уходят деньги, когда человек по своему добросердечию больше любит тратить их на других, чем на себя!

Заместить Баранова Гагемейстер не решился, зная, что очень многие промышленники, имевшие зуб против него, уйдут, если он станет правителем. Поэтому, он надумал уступить свое место старшему офицеру «Суворова», лейтенанту Яновскому, если бы он женился на дочери Баранова. Зятя своего любимого правителя приняли бы в качестве его заместителя с радостью. Между тем, уже на обеде, данном Барановым по случаю прихода «Суворова», осенью 1817 года – обеде очень торжественном в большом парадном зале дворца Баранова с лакеями алеутами, вышколенными хозяйкой дома Ириной Александровной, Яновский, очень приятный, образованный человек из старой дворянской украинской семьи, сидевший рядом с Ириной, был поражен своеобразной красотой девушки, одетой в такой глуши по-модному в белое шелковое платье, высоко подхваченное под крутой грудью. После обеда они пошли к клавесину, она пела ему индейские песни, он ей украинские. Они быстро подружились, а уже под Новый год Яновский объяснился в любви и получил разрешение просить ее руки у отца.

Баранов согласился с радостью – исполнялась его мечта выдать дочь за хорошего интеллигентного человека.

Некоторое время спустя, Яновский вступил в должность правителя.

Тем временем в Ново-Архангельск пришла канонерка «Камчатка», командир которой, капитан Головин, был послан правительством выяснить, следует ли возобновить привилегии компании. Головин был лихой, хорошо образованный офицер, получивший стаж в английском флоте. Зная тихоокеанские дела и деятельность Баранова лучше всяких других морских офицеров, он отлично понимал, что старик заслужил верной службой гораздо большего, чем полная отставка, даже без пенсии.

– Это вопиющее дело, Александр Александрович, что вас не пригласили на службу в Петербург, – возмутился он, придя в день приезда к Баранову. – Я это так не оставлю. По возвращении в Петербург, я настою, чтобы вас пригласили членом совета по русско-американским делам с жалованьем, соответствующим вашим опыту и знаниям. Считайте вопрос решенным и готовьтесь к отъезду с Гагемейстером на «Суворове». Я раньше вас там буду и все устрою.

А дня через два после этого разговора Антипатр радостно сообщил отцу, что Головин сам предложил ему взять его в Петербург на Камчатке и выхлопотать ему разрешение поступить в морской корпус на казенный счет. Баранов вздохнул с облегчением. Все устраивалось, как нельзя лучше. Исполнилась мечта его дать образование сыну, дочь была замужем за хорошим человеком, обеспечивалась возможность прожить остаток дней в Петербурге.

По пути в Петербург, «Суворов» зашел на Яву, чтобы купить в Батавии разного товара тысяч на сто. Стоянка предполагалась долгая – больше месяца, Стояла непривычная Баранову мокрая тропическая жара. Он задыхался у себя в каюте. Стало невмоготу, и он съехал на берег в старую батавскую гостиницу «Гранд Отель», помнившую гораздо более счастливые дни – времена расцвета голландской ост-индской компании, когда в просторных залах бара звучали смех веселых женщин и дикие мотивы туземных танцев. Теперь зал опустел. В тиши его Баранов коротал нудные, душные дни, вспоминая свою жизнь, скучая по детям и глуша тоску ромом и араком.

Он был мастер выпить и прежде хмель его не брал. Тут, под влиянием мокрой духоты, он хмелел очень быстро, хмель не веселил, охватывало полуобморочное состояние, сказывался быстро прогрессировавший теперь склероз. Однажды, когда он томился так, офицеры с «Суворова» пришли сообщить ему только что полученную новость: приятель его, гавайский король Камеамеа, умирал.

– Ну что ж, теперь верно уж скоро встречусь с ним там, – тяжело ворочая языком, ответил Баранов, показав пальцем в сторону неба.

Он встретился с ним через месяц, скончавшись скоропостижно 13 апреля 1819 года. Останки его по морскому обычаю преданы были водам Зундского пролива между Явой и Суматрой.

Доскажем в нескольких словах судьбу членов его семьи. Ирина Александровна умерла в ранней молодости, зачахнув в петербургском климате. Она оставила дочь и сына Александра, принявшего впоследствии монашество и дослужившегося до сана архимандрита, став известным своей праведной жизнью.

Окончив морское училище, Антипатр вышел в офицеры и тоже умер молодым, не оставив потомства. Всех пережила «кенайская принцесса» Анна Григорьевна. Дожив до глубокой старости, слабенькая, вся в морщинках благочестивая старушка благостно перешла в мир иной, глубоко веря, что встретит свою семью на русском небе.

После смерти Баранова, детище его Русская Америка просуществовала 48 лет. Распространено мнение, будто Россия продала Аляску Соединенным Штатам за бесценок, не отдав себе отчета, какие неисчислимые богатства таились в недрах этой богатейшей страны, – продала, лишь бы отделаться от лишних хлопот с этой далекой окраиной. Такой взгляд совершенно не верен.

Русское правительство в полной мере отдавало себе отчет, какую драгоценную жемчужину теряла Россия, но поступить иначе оно не могло. Крымская война обессилила положение России, как колониальной державы, в бассейне Тихого океана. В виду печального для России исхода крымской кампании, обнаружившей всю слабость крепостной России, стал неизбежен захват Англией Русской Америки, пограничной с владениями английской пушной Гудзонобейской компании, в особенности после того, как на границе территории обеих компаний были обнаружены богатые залежи золота, причем предварительные изыскания показали, что основные залежи должны находиться на русской земле.

Конечно, была полная возможность продать Аляску Англии, получив с нее в три или четыре раза дороже, чем позже заплатили Соединенные Штаты. Но вопрос денежный стоял на втором плане. Был другой вопрос, имевший для России несравненно большее значение. В это время, т. е. во второй половине 60-х годов, России стало необходимым ориентироваться на Америку, как на союзницу в борьбе за отмену Парижского трактата, завершившего в 1856 году крымскую кампанию, и за раздел Турции. России важно было заручиться доброжелательным союзником, интересы которого были бы антагонистичны интересам Англии. Из двух зол надо было выбирать меньшее. Отсюда решимость продать Русскую Америку Соединенным Штатам за сколько удастся.

К тому же к этому времени интересы русского правительства стали всецело сосредотачиваться на азиатском материке. Значение такой экспансии признавалось и генерал-адмиралом нашего флота, вел. кн. Константином Николаевичем, и почти всеми министрами, и нашим посланником в Вашингтоне – Стеклем. «Наши интересы – в азиатском побережьи, и сюда мы должны направить нашу энергию», писал он в конце 1859 года министру иностранных дел светл. князю А.Д. Горчакову. «Мы примем участие в чрезвычайной деятельности, развивающейся на Тихом океане, наши учреждения будут соперничать с таковыми других наций, и при заботливости, которую наш августейший монарх посвящает приморскому краю Амура, мы не должны упустить возможности приобрести в этом обширном океане высокое значение, достойное России».

Сознавая разумность доводов великого князя и Стекля и в то же время понимая, какую богатейшую страну мы теряем с продажей Аляски Америке, светлейший князь Горчаков долго этому противился. Наконец, десять лет спустя, по окончании крымской кампании, Константин Николаевич в 1866 году обратился, минуя Горчакова, непосредственно к Александру II, вопрос о безотлагательной ликвидации Русской Америки был решен бесповоротно и Стеклю было поручено продать Аляску американскому правительству за сколько удастся.

Американцы того времени, кроме министра иностранных дел Сьюарда и сенатора Сомнера, оказались гораздо менее дальновидны, чем русское правительство в отношении того, какое богатство представляла Аляска. Америка решительно воспротивилась покупке Аляски. И в конгрессе, и в печати, и в обществе поднялись страшные протесты. Над Аляской издевались, называя ее «Моржовией», «Айсбергией», говорили, что единственными предметами вывоза из Аляски могут быть разве айсберги и белые медведи, и что если бы американцы вздумали заняться там хозяйством, то им пришлось бы пахать землю при помощи снеготаялок. «Нью-Йорк Хералд-Трибюн», одна из главнейших американских газет, негодовала: «Нам придется содержать там армию, флот и территориальное правительство, не получая ни гроша дохода. Никакой Американской энергии не хватит на то, чтобы сделать добычу руды доходной в 60-м градусе северной широты, девяносто девять сотых этой территории абсолютно ничего не стоют».

Получив приказ из Петербурга поскорее покончить с вопросом о продаже Аляски, Стекль назначил Сьюарду решительную цену – десять миллионов долларов. Сьюард в ответ предложил пять. И Стекль согласился бы, не случись тогда гражданская война в Соединенных Штатах, прервавшая переговоры. По возобновлении их по окончании войны, цена стала вращаться вокруг цифры в семь миллионов. И 30 марта 1867 года Стекль подписал согласие русского правительства уступить Аляску Соединенным Штатам за семь миллионов двести тысяч. Таким образом, огромная страна, дважды превышающая по объему Германию или Францию, оказалась проданной Америке из расчета несколько менее двух центов за акр, – сделка, считающаяся самой выгодной из всех земельных сделок, когда-либо совершенных в Соединенных Штатах. Уже в течение ближайших десятков лет Соединенные Штаты поняли, какое сокровище они приобрели за бесценок против их воли по настоянию Сьюарда. Они узнали за это время, что в этой «Моржовии», лежащей в тех же широтах, что и Скандинавский полуостров, и климат лучше, и земля плодороднее, чем в Швеции, Норвегии или Финляндии, которые вместе взятые меньше по объему одной Аляски; что по сороковые годы земли, годной под пахоту, оказалось почти два миллиона акров; что по расчетам инженеров залежей каменного угля на Аляске Америке хватит на 5300 лет; что экспорт рыбы из Аляски дал по те же сороковые годы два миллиарда долларов, экспорт золота в одном 1939 году 20 миллионов, а в следующем уже свыше 26 миллионов. Кроме того оказалось, что эта «Айсбергия» богата различными теплыми и горячими минеральными источниками, которыми Америка бедна; что по красотам природы, по величию горных и водных видов Аляска не уступает Швейцарии и Норвегии; что климат во многих местностях Аляски ровнее, чем в Соединенных Штатах, летом – менее жарок, а зимою менее холоден, чем, например, в Вашингтоне и Нью-Йорке. Такова страна с почти непочатыми естественными богатствами, из которых уже добытые исчисляются в десятках и сотнях миллионов долларов, а еще не тронутые – в миллиардах. Такова эта жемчужина, до которой из Сибири рукой подать, которую Россия открыла, которой она владела больше ста лет и которую она вынуждена была сбыть за бесценок в силу своей тогдашней слабости. Принимая во внимание лишь некоторые цифры, приведенные выше, можно легко себе представить, как грандиозна могла бы стать русская заокеанская империя, если бы мечты Резанова о присоединении Калифорнии к Аляске сбылись. Если бы Резанов не погиб так случайно во время своей бешеной скачки в Петербург в 1807 году, если бы он вернулся в Калифорнию и женился на прелестной Конче, беспредельно ему преданной и такой же энергичной, как он сам, огромное русское царство за океаном начало бы существовать. И если бы Резанов со свойственной ему энергией тогда же настроил батарей в заливе Сан-Франциско и завел там сильный флот, как он мечтал, угроза Англии вовремя и после Крымской кампании оказалась бы не так страшна России, и Аляску не пришлось бы продавать.

Что касается доктрины Монро, обнародованной в 1823 году, провозгласившей принцип «Америка для американцев», то сама по себе доктрина эта угрозы такой расширенной Русской Америке не представила бы: она возражала только против дальнейшей по ее обнародовании колонизации иностранцами континента Америки, оговаривая, что против колоний, до того времени существовавших, американское правительство не возражало. А поэтому русский край на северо-западе н западе Америки мог бы, вероятно, существовать до наших дней, как английские владения на севере Америки в Канаде, и история Америки, а быть может и не одной Америки, могла бы быть иной, как мы это заметили в начале книги соответствии с предположением «Британской энциклопедии».

Российско-американская компания продолжала фактически существовать вплоть до продажи Аляски. К этому времени население Ново-Архангельска составляло около тысячи человек. Местное русское общество, возглавлявшееся последним правителем Русской Америки, капитаном 2-го ранга князем Д.П. Максутовым (носившим звание «состоящий в должности главного правителя колоний»), относилось к продаже Русской Америки вполне отрицательно. Выразителем такого отношения как бы явился русский флаг, не пожелавший добровольно уступить свое место американскому флагу, когда 18 октября 1867 года по старому стилю наш Андреевский флаг вдруг застрял при спуске, дойдя до половины очень высокого флагштока, так что пришлось послать матроса влезть на флагшток, чтобы отрезать флаг от запутавшегося фала, причем упущенный матросом флаг упал на штыки почетного караула. Этот необычайный, как бы символический случай взволновал местное русское общество, присутствовавшее на церемонии, а представительница его, княгиня М.В. Максутова, не совладав с нервами, залилась слезами и лишилась сознания.

Таков был драматический конец Русской Америки.