Посвящается Марселю Зальцеру

В кантоне Аргау в Северной Швейцарии замки встречаются гораздо чаще, чем в Северной Германии крестьянские усадьбы. Вершина каждой горы, каждый выступ увенчаны старинным замком или по крайней мере его развалинами. Из чердачного окна любого замка при помощи подзорной трубы всегда можно отыскать в отдалении два, три других замка. На пространстве нескольких верст расположены Вильдег, Габсбург, Брунек, Кастельн, Вильденштейн, Мицбург, Либег и Гальвиль. Когда мне было 8 лет, отец купил замок Ленцбург, расположенный у небольшого городка. В окрестностях этого города кроме замка была еще другая достопримечательность, а именно: построенная по американскому образцу кантонная тюрьма. Окрестные помещики обыкновенно нанимали для выполнения, тяжелых работ арестантов, которые уже сжились с тюремным режимом и не проявляли попыток к бегству. Среди таких рабочих нередко встречались серьезные преступники.

В 1876 году недалеко от нашего дома обвалился кусок скалы и почти совершенно засыпал проезжую дорогу. Приходилось прорывать глубокие канавы, чтобы устроить отток для скопившейся на нашем участке воды. Мой отец обратился к директору тюрьмы, который и предоставил в его распоряжение нескольких из своих подопечных в сопровождении одного тюремного надзирателя. Мой отец сам с раннего утра до позднего вечера присутствовал при работе. Так как арестантам запрещалось курить, отец одаривал их жевательным табаком. Однажды отцу понадобилось купить длинную свинцовую трубу. Он отправился в город и взял с собой одного из заключенных. На обратном пути я встретил его у подножия горы, когда возвращался из школы. Мы медленно начали подниматься в гору – в средине отец, несмотря на свои шестьдесят лет, еще бодрый и свежий, справа от него арестант с мрачным, небритым лицом в синей тиковой одежде со свинцовой трубой на плечах, слева – я с ранцем за плечами.

«Сколько времени вы уже находитесь в тюрьме?» – спросил отец арестанта.

«Семь лет».

«Сколько вам еще нужно сидеть?»

«Восемь лет».

«За что вы попали туда?»

«Я – поджигатель», ответил арестант.

«У вас вероятно были долги, и вы хотели получить страховую премию?»

«У меня никогда не было ни дома, ни долгов. Я служил в батраках. Но…» и он рассказал нам свою историю.

Он был родом из деревни Еглисвиль, где и совершил свое преступление. В это время мне было не более 12 лет, но его рассказ произвел на меня такое впечатление, что даже теперь, двадцать лет спустя, я живо вспоминаю отдельные слова его рассказа.

«Сусанна Амраин», начал арестант, это было что-то необыкновенное! Господь Бог щедро наградил ее всем, что может иметь женщина. Каждый мужчина рад был бы обладать ею. Каждый день она мылась мылом и расчесывала волосы и всегда носила под лифом чистую рубашку. Я же был обычным батраком у Сутера. Община вскормила и вспоила меня с малых лет. Я не знал, кто моя мать, не говоря уже об отце. Я вообще ничего не знал о себе, пока однажды Сусанна не сказала, что ее отец сказал ей, что мне девятнадцать лет и через два года я должен идти в солдаты. Она пришла к колодцу за водой, куда я привел поить Бети, так как другой батрак уехал в город. При этом она так посмотрела на меня, что я обернулся и подумал: видимо мне показалось и на самом деле она смотрит на Бети, так странно блестели ее глаза. Тебе девятнадцать лет, промолвил я вслух, отводя Бети на место в стойло и с того времени со мной начало твориться что-то неладное.

«Сусанна сама сделала первый шаг. До тех пор я никогда бы не осмелился посмотреть ей прямо в глаза. Мне кажется, я и во сне не сделал бы этого. Я смотрел только ей в след, когда она, поворачивая ко мне спину, возвращалась домой. А тут вдруг такой взгляд. На следующий день она сказала, чтобы я в воскресенье приходил в «Егли». Я ответил, что у меня нет денег. Она сказала, что это пустяки. В воскресенье я направился в «Егли» и, остановившись в дверях, смотрел как они там танцевали. Затем пришла Сусанна со своей подругой, маленькой Марианной, и втащила меня внутрь. Она заставила меня танцевать с Марианной. Сперва у нас не ладилось. Я не смел прижимать к себе Марианну, но она была настолько искусна, что не успели мы сделать трех кругов, как у нас все стало получаться также страстно, как и у других танцующих. Тогда я в очередной раз понял, что со мной что-то не так. Сусанна бросила своего кавалера, взяла меня из рук Марианны и уже ни с кем другим не танцевала весь вечер. Только тогда, когда музыканты отдыхали, она поила меня вином, чтобы я не терял своих сил. После этого я так крепко прижимал ее к себе, что ее плечи дрожали, а ноги подкашивались. Когда танцы окончились она потащила меня за собой. Марианна должна была следить, чтобы никто не пошел за нами. Башмаки я оставил внизу у колодца. Над ее кроватью были нарисованы две розы…

«С тех пор каждую ночь я пробирался через окно к Сусанне. – Но затем я закрутил с Вероникой, дочерью богатого Лезера, гордой красавицей, первой девушкой во всей деревне. По воскресеньям она ходила со своими товарками по деревне обнявшись, так что даже не могла проехать телега, – Вероника, как самая высокая шла в средине. Когда встречался какой-нибудь парень, они все смотрели ему в лицо, прямо в глаза; когда он проходил они смеялись так громко, что было слышно у самой церкви. У Вероники уже год как был свой кавалер. Но с осени Роди Вебер занемог сухоткой. В «Егли» он не мог уже долго танцевать, и даже вино не помогало ему. Положив руки на стол, он сидел и молча смотрел на танцующих. Когда Вероника увидела, как я, не отдыхая, танцевал весь вечер с Сусанной, она подошла и стала просить Сусанну о разрешении потанцевать со мной, обещая ей не отбивать меня. Сусанна не согласилась, но я взял и пошел с ней танцевать. Сусанна выбежала из комнаты. На улице она бросилась на скамейку и начала плакать.

Вероника-же, танцуя со мной, много хохотала. Тогда я почувствовал, как она горяча. Где бы я не прикасался к ее телу, оно было плотно, как будто ее всю зиму откармливали специально для убоя. Если бы она была трехгодовалой телкой, клянусь, я заплатил бы за нее двадцать наполеонов. Мы не выпускали друг друга из объятий и, также обнявшись, отправились домой. Когда пробил час ночи, в ставню кто-то постучался. – Это Роди Вебер, сказала она, – встала с постели и пожелала ему через окно спокойной ночи, чтобы он не сердился. Затем она потребовала, чтобы я больше не ходил к Сусанне, а так как она мне нравилась, я обещал ей это.

Ho на другой день я подумал, что я должен идти к Сусанне. Поэтому, когда наступила ночь, я отправился к ней и все ей рассказал. Она сказала, что она не такая, как Вероника, она разрешает мне гулять с другими, я не должен ходить только к ее подруге, маленькой Марианне. Я обещал ей, так как она была такая добрая девушка.

Но на следующий день я подумал, что со стороны Сусанны не хорошо запрещать мне ходить к Марианне.

Когда наша Муни отбила себе из-за гололедицы ноги, в кузницу пришла маленькая Марианна и сказала, что отец сейчас спустится, он варит напиток для больной лошади старшины. Тогда я спросил ее, могу-ли я прийти к ней. Марианна стояла, не шевелясь и безучастно следя за пылающими углями, затем она повернулась и тихо пошла по лестнице.

«В воскресенье в «Егли» между большой Вероникой и Сусанной возник спор. Я танцевал весь вечер с маленькой Марианной. Когда танцы закончились, они снова помирились, и мы вчетвером отправились домой. Они держали меня в средине, как будто боялись, что я могу убежать. В ближайшее воскресенье мы таким же образом пошли по деревне. Парни ругались и грозились меня убить. Девки же высмеивали их и пялили на меня глаза, как на чудо, так как я шел с тремя самыми красивыми девушками. Вероника же, Сусанна и Марианна не смотрели ни направо, ни налево. Они спорили между собой, как сороки, и хохотали на всю деревню. Навстречу нам попался пастор, но сделал вид, как будто бы он нас не видит. Только мне он посмотрел прямо в глаза. Но я подумал, что он завидует, так как он сам был слаб и стар.

Маленькая Марианна меня очень любила, она подарила мне трубку. Я показал трубку Сусанне, тогда Сусанна подарила мне большую меховую шапку. Шапку я показал Веронике и получил от нее в подарок серебряные часы. – Когда-же наступило время посева, в деревне не осталось ни одной девушки, у которой я не побывал бы ночью. Днем я работал на славу. Сутер не мог на меня нарадоваться. Все удивлялись, как я возмужал за один год. Мои плечи сделались широки, руки мускулисты, я приобрел ловкость и силу, и никто уже больше не решался потешаться надо мной, иначе ему пришлось бы очень плохо!

«Парень выровнялся, – говорил Сутер. Теперь его не забракуют в солдаты».

«Наступило лето. Однажды ночью я открыл дверь своей комнаты и натолкнулся на жену Сутера. – Куда идешь, Ганс? – А вас почему это интересует, хозяйка? – Ганс, я расскажу об этом мужу. Тогда я вернулся назад.

Жена Сутера была тридцатипятилетняя женщина. Ее лицо уже не было сочными лугами, это было старое жниво. Но я подумал: ради Сусанны я должен это сделать, иначе жена Сутера разболтает все мужу. Бети повернула во сне голову, жена Сутера сделала вид, как будто она не знает Бети. Но я-то знал, что творилось, и я сказал: Если вы расскажете Сутеру, что я ухожу по ночам из дому, я расскажу ему, что вы сейчас сделали. Она больше никогда не пришла, и я мог отправляться, куда мне было угодно».

«Прошли сенокос, жатва, уборка хлеба, а затем наступил сбор винограда. Тогда Господь Бог наказал меня за прошлое и, сделав меня поджигателем, сократил мою жизнь. Там выше произошло это в замке Вильдег. Замковый виноградарь, наш земляк, взял из Еглисвиля сборщиков и сборщиц. Урожай в том году был обильный – с тех пор я больше никогда не собирал винограда. Сбор продолжался три дня. Нас было семь мужчин и двадцать женщин. На третий день вечером хозяин привел цыгана со скрипкой, и мы начали танцевать на траве во дворе замка. Тамошние рабочие развесили фонари, из замка пришли другие девушки и приняли участие в танцах. Там я увидел одну девушку, родом из Швабии, служившую в горничных. Она была маленькая, худенькая, как щепочка, но ее глаза я не могу забыть до сего времени и даже теперь вижу их, как наяву. Она только один раз танцевала со мной. Когда мы возвращались, она шла с толстой кухаркой по дороге и пела. Звук ее голоса всю ночь раздавался в моих ушах. Я не спал всю ночь и лежа на койке смотрел на тусклый свет фонаря. Вечером я снова спустился в Вильдег за забытой корзиной, горничная пошла со мной на нижний двор под скалы и подставила свой рот для поцелуев.

Когда я возвращался – здесь в груди что-то болело. Я не знал причины, так как я никогда не хворал. Во второй вечер я снова был там и просил разрешить мне остаться у нее до утра, но она отказала. Я плакал. Три дня я напрасно принимался за работу: у меня ничего не клеилось. Сутер говорил: что с Гансом? Он не есть, не пьет, не работает. – Тогда ночью я снова направился в Вильдег. С каждым шагом мне становилось лучше. Ворота были закрыты, все спало. Я просидел там до утра и больше уже не вернулся в Еглисвиль; в ближайшей деревне я нанялся на работу. Когда опускались сумерки, я поднимался каждый вечер к замку и, если я видел лишь кончик ее фартука, я был счастлив. Однажды я поехал с дровами в Ленцбург. Там я купил кольцо, чтобы при встрече подарить ей. Она смеялась, когда я отдал ей его, и разрешила поцеловать себя. Затем она сказала, что послезавтра, когда стемнеет, я снова могу прийти. Когда я спускался с горы, я думал: Еглисвиль остался там далеко, теперь ты сделался хорошим человеком, и ты будешь счастлив в этой жизни. И поработал-же я эти три дня, пока я снова не увидел Марию – так было ее имя, – хозяин никогда не имел такого хорошего работника. Во время работы мне приходили в голову такие мысли: после солдатчины ты будешь беречь каждый грош, пока не накопишь достаточно для покупки дома и земли. Тогда ты направишься в замок и спросишь Марию, захочет-ли она быть твоей женой. Если она скажет нет, ты поедешь в Америку и никогда не женишься. Но Мария не сделает этого, иначе она сказала бы уже теперь нет и не просила бы тебя прийти после завтра.

«Семь лет я думал, но никак не мог понять, что привело меня в тюрьму, что заставило меня так глупо испортить себе лучшие годы жизни. – Мария была ветреным существом, погуляв со мной внизу под скалами три недели по снегу и холоду, она захотела тепла, и я не мог сердится на нее за это. Она показала мне в скалах, где я могу забраться в ее комнату. Она жила в маленькой комнатке, вырубленной в диком камне, под большим окном, где спала хозяйка дома. Когда внизу в деревне пробило двенадцать, я вскарабкался наверх, дрожа от страха, чтобы сорвавшийся камень не разбудил спавших господ. – Мария отворила тихонько окно и также неслышно его закрыла. В молчании прошел час. Между нами ничего не произошло. Я оставил ее такой какой же, какой она была до моего прихода.

«По обрыву я ринулся вниз. Мои руки и ноги были, как неживые. У меня было такое чувство, как будто мое горло стягивала и душила веревка. И в груди, и в спине везде было это проклятое чувство, а временами мне казалось, что мне вырвали сердце. Я был отравлен с ног до головы. Сперва я хотел утопиться, но потом пришла мысль: Нет, что она обо мне подумает! Боже мой, что она обо мне подумает! Она не плакала и не смеялась. Она была холодна, как лед. Потом я вспомнил о Сусанне, о Веронике, о Марианне. Они во всем виноваты, убеждал я себя, одни они! Я знаю, что это была неправда, но тогда я поверил этому и побежал по дороге к Еглисвилю.

За эти семь лет тюрьмы на меня иногда находили минуты отчаяния, я выл, как дикий зверь, и катался по плитам, пока меня не закрывали в помещение без света и без воздуха. В такие минуты я вспоминал эту ночь и думал: пусть они делают с тобой, что хотят, то, что ты пережил в ту ночь, больше никогда не повторится: оно пережито, оно осталось в прошлом. Если бы меня в то время кто-нибудь схватил, связал, бросил бы на скамью и избил, я не знаю, как бы я был ему за это благодарен. Но тогда никто не пришел. Когда я по лесу перебирался через гору, я кричал и выл, как бык на бойне. Бушевавшее во мне пламя разгоралось все сильней и сильней. Мне казалось: я нахожусь в горящем доме. В окнах, в дверях, куда бы я не кинулся, везде мое лицо лизали языки пламени. Промерзшая земля горела под ногами, и я бежал все дальше и дальше. Неведомая сила толкала меня вперед; сперва я не знал, что я должен был делать, но вдруг мое сознание прояснилось. Мне сделалось легче, но я не переставал бежать: я боялся, что день наступит раньше и разрушит мои планы. Я видел только огонь и огонь. По вершинам деревьев прошумел ветер. Он дует справа, подумал я. Оттуда ты должен начать, ветер разнесет дальше. Пруд замерз, подумал я, тем лучше, тем лучше.

Когда я подошел к Еглисвилю, я прокрался с левой стороны деревни – откуда дул ветер. Я обошел пять домов. Третий с краю быль дом Лезера, я вспомнил Веронику, которая могла сгореть вместе с остальными, и развел огонь. Затем я побежал обратно. Когда я достиг леса, огонь уже разгорелся, и мое сердце радостно забилось. Проходя по лесу, я услышал звуки набата в Ленцбурге, Штрауберге и по другую сторону в Амрисвиле. Потом раздалось: бум-бум! Ночной сторож в замке Ленцбург выстрелил из пушки. Я подумал: огонь занялся, зарево будет видно далеко в окрестностях. Когда я вышел из леса, небо сзади меня пылало, внизу по дороге громыхала пожарная машина. Старайтесь, старайтесь, подумал я, что-то вы сделаете без воды, и побежал дальше к Вильдегу. Я не помню, как я поднялся по скале и осторожно постучал в окно. К окну подошла Мария. Открой окно, Мария, сказал я: Впусти меня! Она открыла окно. Посмотри, там пожар! – Где пожар? Что такое? – Разве ты не видишь? Все небо объято заревом! О, мой Бог! – Вся деревня горит! Весь Еглисвиль! Я сделал это. Посмотри, какое пламя. Я поджег в пяти местах! Посмотри! посмотри!

«Но она по-прежнему оставалась холодной. Это не задело ее. Ее лицо было бледно. Она, как могла, оделась и разбудила весь замок. Затем она побежала вниз в канцелярию, собрала народ и заявила, что она знает, кто поджег Еглисвиль, и назвала меня. После совершения поджога я хотел скрыться у нее в комнате, – так она меня ненавидела. Тогда они пришли наверх. Я все еще стоял у окна, следил за разгоравшимся заревом и радовался. – Тут они меня забрали и отвели на замковый двор. Мария была при этом. Правда, она не смеялась, но почему – я не знаю».

Мы подошли к месту обвала. На склоне противоположной горы лежал замок Вильдек, залитый мягкими лучами заходящего солнца. Стекла горели тысячами огней. Мой отец без сомнения охотно отправил бы меня прочь во время рассказа арестанта, но дорога не представила для этого благоприятного повода. Теперь арестант выпрямил свою костлявую фигуру и опустил трубу на лужайку. – Возможно, что отец думал, что я ничего не понимаю из слов арестанта. Действительно, я все понял только гораздо позднее. Арестант тогда, вероятно уже давно был на свободе.