Юра явился в шесть. Мы успели принять символические дозы шампанского и приступили к сорокоградусным напиткам. Ребята галдели на кухне, Толя сражался с неисправной блютус-колонкой, сплетничали девчонки, чьим детям исполнилось столько же, сколько было им, когда наша компания формировалась. Я сказал: «Кого-то черт принес», – и пошел открывать дверь. Черт принес Юру, худого, потрепанного, в джинсовых шмотках, которые пора было утилизировать.

– Ну, с днем рождения, что ли.

Юра улыбался неестественной, напряженной улыбкой и двумя руками сжимал бутылку недорогого виски; сжимал горлышко так, словно душил гуся. Его волосы торчали в разные стороны, бесцветные и ломкие, вокруг рта засохло что-то вроде майонеза. Глаза… Я старался не смотреть в его глаза.

– Спасибо, – вымолвил я. Хорошего настроения как не бывало. – Вот так сюрприз. Ты… Ты…

– Собственной персоной. – Неискренняя, чуть испуганная улыбка растягивала бескровные губы. Я не видел Юру шесть лет. – Так что, юбиляр? – Как плохой актер, напяливший маску и вызубривший фразы моего древнего товарища, он тряхнул бутылкой. – Накатим, обсудим дела минувшие?

В подъезде быстро замигала лампочка. Юрина улыбка, темнота. Вспышка. Опущенные уголки плотно сжатых губ. Вспышка и улыбка.

Я вцепился в ручку, готовый захлопнуть дверь перед незваным гостем.

– Рад тебя видеть, правда. – Я тщательно подбирал слова. – Спасибо, что помнишь. Но я сейчас слегка занят…

– Занят? Сегодня же такой день.

Я смотрел на руки Юры, белые кисти, торчащие из рукавов, пальцы с черными обломанными ногтями.

– Я не отмечаю… сорок лет, дурная примета…

На кухне грянула музыка, победоносно рявкнул Толик. Я сконфузился, вышел из квартиры и прикрыл за собой дверь.

– Послушай… – сказал я. – Не хочу тебя обидеть, но… Мы не общались так долго…

Юра продолжал улыбаться. Желтые зубы. Желтое восковое лицо. Будучи октябрьским Скорпионом, я сразу продрог в тапочках и подарочном свитере, но по вискам Юры лился обильный пот. Мой нюх уловил запах прелой листвы.

– На то были причины, старик. Ты же в курсе.

– Ага. – Я косился куда-то в сторону, переминался с ноги на ногу. – Но… Та авария, чувак. Ты был пьяный… Мы постоянно говорили тебе…

– Пара рюмок, – сказал Юра жалобно. – Это не оправдание, но… Пара рюмок. И до дома было совсем ничего.

– Погибли люди, Юра.

– Но ведь теперь все хорошо.

Я нехотя посмотрел на него. Виноватая улыбка. Грязь на воротнике куртки. Я посмотрел в его глаза, и холод разлился у меня в желудке.

– Ты умер, старик. Тебя сшивали по частям.

– Давай не будем об этом. – Мутные, остекленевшие глаза Юры слезились. – Сегодня праздник, не будем о смерти. Впусти меня, старик, впусти, впусти меня.

– Нет. – Я попятился в квартиру, где голосили и звенели столовыми приборами друзья из числа живых, где пел Кипелов. – Уходи.

– Я не опасен. – Юра протянул ко мне руку. Этими кривыми пальцами он рвал тафту, ломал крышку гроба, упрямо рыл червивую землю. – По телевизору сказали, мы не опасны.

– Извини. – Я покачал головой.

– Я просто хочу, чтоб все было как раньше. – Голос Юры дрогнул. Я захлопнул перед мертвецом дверь и секунд десять простоял в коридоре, успокаивая нервы.

На кухне друзья уплетали жарко́е.

– Штрафная! – сказал Толик. – Кто приходил?

– Юра.

Воцарилась тишина.

– Юра Шефнер, – уточнил я.

– Мужик, Юра Шефнер умер. Имениннику, походу, больше не наливаем.

– Это старческий маразм, – сказал Влад. – Приехали.

– Да ну вас, – отмахнулась Лена. – Петросяны. – Она посмотрела на меня сочувственно. – Реальный Юрка?

Я кивнул.

Друзья побросали вилки и бокалы и ринулись к окну. Я присоединился к ним, глянул поверх Лениной макушки. Юра брел прочь от подъезда, ссутулившийся и неприкаянный. Он прижимал к груди бутылку виски.

– Боже, как зомби, – вздохнул кто-то.

– Он и есть зомби, – сказал Толик. – Вот вам и канун Хеллоуина.

– Их некорректно так называть.

– Да шли бы вы с вашей толерантностью. Он сдох и вылез из могилы. По мне, он – зомби.

– Зомби едят людей, – сказал я, думая о пустых глазах покойника.

– Может, эти тоже едят, – ответил Толик презрительно. – Мы ничего про них не знаем, ученые ничего не знают. Почему они воскресли, почему восстановилась их плоть. Что им нужно.

– У нас в бюро работает возвращенец, – сказал Влад, и процитировал наизусть: – «Согласно закону об основах социальной защиты умерших особ, установлен норматив рабочих мест для трудоустройства воскресших граждан в размере четырех процентов от численности штатных работников».

– А в переводе с бюрократического, отдел кадров? Как он?

Влад пожал плечами:

– Чудной. Работает вроде ничего, но такой прилипала. Ко всем в курилке пристает, анекдоты тупые травит… И пахнет… не гнилью, конечно, но чем-то таким…

– Осенью, – тихо сказала Лена. – Они пахнут осенью.

Под нашими озадаченными взорами она отошла от окна и поежилась.

– Моя свекровь вернулась. Я не хотела говорить.

– Черт, – сказал Толик. – Вы живете под одной крышей?

– Да. Уже привыкли. – Я прекрасно видел, что Лена врет. – Она ведь такая же, как раньше. Сидит в своей комнате, смотрит телик, любит куриный бульон и халву.

– Халва, – прогнусавил Влад, выпрастывая руки на манер киношных кадавров.

– Ну хватит, – сказал Толя. – Забыли, зачем мы собрались? Кто на разливе? Вот! Новый поворот! Что он нам несет?

Я принужденно улыбнулся. Аппетит пропал, но водка пилась, как колодезная вода.

В восемь гости стали расходится. В девять ушел Толик, и квартира опустела. Я загрузил посуду в раковину, добрался до спальни и рухнул на постель. Я не был женат, не завел детей, спьяну не мог вспомнить, как звали последнюю пассию, с которой проваландался весь август. Одиночество, обычно вполне меня устраивающее, вдруг отрастило клыки и когти и терзало душу. Спасаясь, я взял мобильник, и социальные сети одарили меня клишированными поздравлениями и пошлыми открытками. Я благодарил и расставлял лайки. Мое сердце пропустило удар, а телефон выпал из дрогнувшей руки и ударил по зубам. Я снова подобрал его.

«Тебе сорок, – прочел я. – Помнишь, мы планировали, что в сорок будем жить в огромном особняке у моря и уже обзаведемся внуками?»

Я сглотнул, приближая к глазам дисплей. С аватарки улыбалась Майя. Мне показалось, что в спальне запахло гудроном и нагретой галькой, пубертатным по́том и дыней, которую мы ели, лишившись девственности друг с другом. Запах две тысячи третьего года.

«Привет, – выщелкал я. – Ты не забыла».

Майя была онлайн и набирала сообщение. Я на миг зажмурился. Воспоминания захлестнули. Я так сильно любил ее, мою первую, мою зеленоглазую. Она была синонимом лета, ощущения, что все на свете мне по плечу. И конечно, подобные отношения, – о, наивная юность! – как правило, не заканчивались свадьбой. Родители увезли мою Майю в Москву, через полгода она письмом сообщила, что встретила другого, а я поцарапал запястье кухонным ножом и блевал от слоновьей дозы аспирина.

Мы не виделись двадцать два года. Пару лет назад она нашла мой аккаунт, завязалась нерегулярная переписка. Майя была разведена, воспитывала дочь-подростка, пополнела, но выглядела эффектно.

Майя ничего от меня не хотела, и я ничего не хотел от нее. Мы были чужими людьми, давно прошла любовь – но мы еще лелеяли олицетворенную друг в друге беспечную нашу молодость.

Я открыл глаза. Слезинка стекла по виску. Текст двоился.

«Совершенно случайно я рядом. Хочешь, приду?»

«Рядом, рядом», – повторил внутренний голос, и я зачем-то посмотрел в коридор, словно Майя могла прятаться там, укутанная сумерками. Но в коридоре, конечно, никого не было. А может, и сообщений никаких не было, может, я уснул, и мне приснилась весточка из прошлого.

«Так что, я уже крашусь?»

Я закрыл глаза и тут же открыл их, увидев в секундном промежутке, во тьме за прикрытыми веками, странный и невероятно четкий образ: Майя сгорбилась над грязной, кишащей тараканами раковиной, наносит щеточкой тушь на ресницы, а из приоткрытого рта и широко распахнутых красных глаз сочится кровь.

Я помотал головой, прогоняя наваждение.

«Шучу, – написала Майя. – Конечно, ты занят. Празднуй, милый друг. Думаю о тебе».

Был бы я трезвым, поставил бы большой палец вверх и завершил разговор. Но спиртное пробудило ностальгию, вызвало из небытия образ тонкокостной девочки, танцующей на пляже, и хмельного от любви мальчишки. И я позвонил ей.

Она словно бы ждала.

– Здравствуй, милый друг. Как ты?

– Живой.

– А я – нет. – Майя гортанно засмеялась. Точно так же она смеялась двадцать два года назад.

– Мне жаль, – сказал я, растирая ладонью лицо.

– В чем прикол. Я же была из этих. Не верила в коронавирус. А потом – бах. Ковид, пневмония, и я уже на небе.

– На небе?

– Видел иллюстрации из «Сторожевой башни»? Вот там так же. И животные разговаривают.

– Круто, – сказал я.

– Да я шучу, – засмеялась Майя. – Ничего я не помню. Выключилась в больнице, включилась на кладбище, у разрытой могилы. Как я эту крышку голыми руками пробила – ума не приложу. Но… хочешь прикол? Я знаю, почему ожила. Не знаю откуда, но знаю. Мы все знаем, кто вернулся, просто это так тупо, что мы молчим.

– Почему? – спросил я. В Сети писали об экологии, метеоритном дожде и Судном дне.

– Между нами, хорошо? Это из-за Прокопа.

– Какого Прокопа?

– Святой Прокоп. Правда, он тогда не был святым, он был типа пустынником. Этот Прокоп поймал дьявола и заставил его пахать поле. Типа думал, это отличная идея. Фигушки. Вместо колосьев из земли выросли мы.

– Когда это было? – Я чувствовал, что засыпаю. Веки слипались, телефон выскальзывал из пальцев.

– Тысяча какой-то год… Дьяволова пшеница зреет медленно. А хочешь еще прикол?

Я замычал и уснул. Мне приснились огромный черный зверь, тянущий орало, распаханное поле, бородач, хлещущий зверя плетью… Я проснулся от нестерпимой жажды. Часы показывали половину двенадцатого. Чертов день рождения все длился, как и канун Хеллоуина.

Не прикасаясь к мобильнику, я поковылял на кухню и напился воды из-под крана. Вода была горькой. Стены давили. Мерещилось, что я в гробу, что много лет назад мне таки удалось вскрыть вены, и вот я вернулся и не понимаю для чего.

Изнывая от нехватки кислорода, я обулся, накинул куртку и выскользнул из квартиры. Я думал о Майе: почему-то был уверен, что она говорила со мной, пока я дрых. Что-то ласково шептала мне на ухо. Невпопад вспомнились Юра и другие встреченные мной возвращенцы. Была ли сегодняшняя, воскресшая Майя такой же несчастной и потерянной, восковой копией себя, ходячей мумией, утратили ли восхитительную зелень ее глаза, стали ли красными, как в видении, сочатся ли кровавыми слезами?

Подошвы отсчитывали ступеньки, я хватался за перила, чтобы не упасть.

А Юра выскочил из-за лифта, наперерез, ох, блин, действительно – вылитый быстрый зомби из фильмов. В его кулаке был нож, и прежде, чем я что-либо сообразил, он воткнул мне этот нож в сердце. Он обнял меня, окутал запахом увядания, поздней осени, долгих сумерек, коснулся сухими губами моей щеки и прошептал:

– Я просто хочу, чтоб все было как раньше, старик.

Я захрипел, и Юра позволил мне лечь на бетон. Мир распадался, осыпался сегментами, за тонкой пленкой реальности бурлила тьма. Было больно. А потом легко. А потом я выплюнул глину, искалеченными пальцами вырвал из шеи вонзившийся деревянный шип, оглянулся на надгробие. Дождь хлестал меня, как плеть Прокопа, и затоплял могилу. И кто-то шел навстречу из мрака, я прищурился, посмотрел сквозь пальцы и спросил сипло:

– Майя?

– С днем рождения, – сказала она и взяла меня за руку.