«Василиса Прекрасная», подобно многим другим народным сказкам, начинается со смерти матери главной героини. Она оказывается сиротой, положение которой связано с архетипическими темами ущербности, голода, беззащитности, уязвимости и несправедливости. Согласно Владимиру Яковлевичу Проппу, смерть родителей – усиленная форма отлучки[42], в результате которой герои остаются брошенными на произвол судьбы, один на один с демоническими угрозами. Елеазар Моисеевич Мелетинский связывал происхождение мотива «сироты», одинокого, социально ущербного, гонимого персонажа, с социальными потрясениями и трансформациями, через которые проходит человеческое общество. По Мелетинскому, фольклорный герой-сирота появляется в процессе разложения первобытного рода и появления патриархальной семьи[43]. Таким образом, герой этого типа и более одинок и несчастен, и более индивидуализирован. Лишенный поддержки рода, он обращается за поддержкой к нечеловеческим силам, демонам и духам.
Следует сказать, что тема сиротства находит воплощение не только в волшебной сказке, но и в целой череде мифологических и легендарных образов, где в роли гонимого сироты оказывается будущий спаситель своего народа, герой, царь или бог[44]. В психологическом плане это означает, что субъект, оказавшийся в архетипической ситуации сиротства, приобретает возможность раскрыть свой индивидуальный, героический и даже божественный потенциал.
Наставление матери. Константин Маковский, вторая половина XIX – начало XX в.
© Екатеринбургский музей изобразительных искусств
Тема смерти, потери – это всегда тема отношений. В контексте нашей сказки речь должна в первую очередь идти об отношениях матери и дочери, которые во многих случаях принимают форму идентификации. Идентификация в целом – здоровый механизм развития: подражая взрослым, ребенок осваивает проверенные временем родительские способы взаимодействия с реальностью. Многие из этих способов, освоенных в детстве, остаются востребованными в течение всей жизни. Мария-Луиза фон Франц описывает этот процесс следующим образом.
У большинства дочерей формируется определенная архаическая идентичность с собственной матерью, если, конечно, между ними устанавливаются добрые отношения; особенно сильно это проявляется в детстве, когда девочка разговаривает с куклой так, как мать разговаривает с ней, при этом она имитирует материнский голос и говорит ее словами. Многие женщины, которым присущ позитивный материнский комплекс, раскладывают постельное белье, готовят на семью и украшают новогоднюю елку так, «как делала мама», они даже детей воспитывают по тому же образцу. Благодаря этому создается повторяющаяся последовательность жизни, в которую заложена мысль о том, что все идет гладко, без потрясений, что жизнь продолжается[45].
В то же время идентификация содержит в себе и определенные риски. Как пишет фон Франц, «она препятствует индивидуации дочери; она продолжает автоматическую цепочку положительных женских образов своего рода, но как типичный образец, а не как личность со своими индивидуальными особенностями. Она неспособна осознать и реализовать свои особенности, которыми она отличается от матери»[46]. В таком случае психологическая «смерть хорошей матери» соответствует отделению дочери от материнских стереотипов, другими словами, «символически означает, что дочь не может более продолжать этот путь идентификации себя с ней»[47].
В психотерапевтической практике архетипическая «смерть матери» вовсе не обязательно буквальна. Это событие может представляться в сновидениях и фантазиях, принимать форму тревог о здоровье родителей. Часто эти проявления имеют другой смысл, касаются не конкретных матерей, а материнских аспектов реальности. Эти аспекты могут носить поддерживающий и одновременно ограничивающий развитие индивида характер, принимать формы комфортных отношений, стабильной работы или гарантированной поддержки со стороны «высших сил» (которая отражается в убеждениях типа «со мной точно ничего не случится», «я могу справиться с любой задачей», «что бы я ни предпринял, Бог будет на моей стороне»). «Утрата родителей» сталкивает человеческое эго с неизбежностью и трагичностью перемен: так, как было раньше, больше не будет никогда, мир не будет стабильным, предсказуемым и безопасным, а я в нем – таким уверенным и спокойным, каким был раньше. Сопровождающие это открытие (или предшествующие ему) чувства смутного внутреннего разлада, тревоги, страха, одиночества, непонятности, ощущения надвигающейся или уже свершившейся катастрофы нередко служат поводом для обращения за психотерапевтической помощью.
Крестьянка с детьми. Владимир Маковский, 1883 г.
© Екатеринбургский музей изобразительных искусств
На фоне болезненных переживаний разлуки, утраты и нестабильности часто остается незамеченным, что «смерть матери» открывает перед индивидом новые возможности. Анализируя мотив смерти матерей в сказках, израильская писательница Симона Мацлиах-Ханох пишет: «По негласным законам сказочных сюжетов смерть матери является почти обязательным условием для начала испытаний, которым неизбежно подвергается взрослеющая душа, а их удачным завершением является открытие внутренней, достаточно хорошей (преданной) матери»[48]. Отлучка родителей стимулирует героев действовать самостоятельно, использовать новые, недоступные или не востребованные ранее ресурсы. В каком-то смысле отлучка родителей – это рождение героя (и во многих случаях также – начало психотерапии, как я уже упоминал). Разлука с матерью способна знаменовать собой не только потерю, но и освобождение от навязанного «материнского образа жизни», соответственно, возможность открыть для себя мир за его пределами.
«Материнскую скорлупу» обычно покидают в подростковом или зрелом возрасте, тем не менее мне кажется неслучайным, что на момент смерти матери Василисе всего восемь лет. В психоанализе принято называть наступающий после семи лет период развития латентным. Психоаналитик Гертруда Дим-Вилле характеризует его следующим образом.
Необузданные аффекты раннего детства смягчаются, эмоциональный фон развития стабилизируется – латентный ребенок ищет свое место в мире. Его любопытство и интересы теперь уже не сосредоточены на родителях, а открыты целому миру. Развитие в латентном периоде включает новые физические и умственные возможности, а также совершенно новую способность справляться с социальными задачами. Достигнутая независимость чрезвычайно радует ребенка, доставляя ему огромное удовольствие, отчего Фрейд первым назвал латентность «золотыми годами»[49].
Безусловно, в начале сказки не происходит освобождения от «родительского» и «открытия целого мира», есть только разлука с «хорошим материнским». На смену «хорошей матери» приходит «злая мачеха», которая как будто в еще большей степени не дает Василисе «жить своей жизнью». Тем не менее смерть «хорошей матери» и вызванные ею страдания, утрата ощущения стабильности и благополучия оказываются необходимыми условиями для того, чтобы героиня начала свой путь. С приходом мачехи формируется центральная оппозиция сказки, становится очевидно, кто мешает жить Василисе, на смену инертному благополучию приходит конфликт, который в то же время становится движущей силой сюжета и процесса трансформации героини. Мария-Луиза фон Франц, характеризуя появление мачехи в сказке, писала: «Где есть жемчужина, там непременно окажется и дракон (впрочем, верна и обратная закономерность)»[50].
Говоря о матери героини, невозможно не сказать о роли отца. Мария-Луиза фон Франц, анализируя сказку о Василисе, замечает: «Вся драматическая завязка развивается исключительно в женской области»[51]. Эта мысль в целом верна: на фоне ярких женских персонажей отец выглядит незначительным и пассивным. При этом его легко обвинить в попустительстве, в том, что он закрывает глаза на участь своей дочери, не пытается напрямую защитить ее от притеснений мачехи, оставляет одну во враждебном окружении. Эти черты в общем вписываются в роль зависимого отца при злой мачехе, характерную для сказок этого типа.
Иллюстрация к сказке «Морозко». 1906 г.
Российская государственная библиотека
В то же время отец Василисы не становится активным соучастником преступления, как это происходит в других сюжетах, например в сказке «Морозко»: «Старик затужил, заплакал; однако посадил дочку на сани, хотел прикрыть попонкой – и то побоялся; повез бездомную во чисто поле, свалил на сугроб, перекрестил, а сам поскорее домой, чтобы глаза не видали дочерниной смерти»[52]. Таким образом, отец Василисы не включается непосредственно в жизнь дочери: ни в роли опоры и защитника, ни в роли безвольного орудия в руках мачехи. В то же время опосредованное влияние отца весьма значительно.
Однако его образ необходим, чтобы создать картину исходной и финальной целостности, полноты и благополучия. В обоих случаях отец является элементом идеальной семейной жизни. В начале семья героини состоит из отца, матери и Василисы, а в конце отец как бы образует пару «безродной старушке». Возвращение отца совпадает с созданием собственной семьи Василисы. Таким образом в финале появляются две симметричные пары: отец и старушка, Василиса и царь. В психологическом плане образ идеальной семьи соотносится с тем влиянием, которое на нас оказывает наша собственная родительская семья. Она может восприниматься как незыблемый эталон счастливого детства, правильной семьи, одно из воплощений архетипической идеи «золотого века» и «рая на земле».
В то же время злая мачеха – в первую очередь новая супруга, избранница отца. В этом смысле именно отец оказывается виновником всех бед Василисы, а мачеха – как бы его воплощенной негативной стороной. Жизнь Василисы с мачехой можно соотнести с теми ситуациями, когда детство и собственная родительская семья представляются несчастными и неблагополучными. Однако жестокость мачехи поначалу не выходит за рамки бытовой тирании и рукоприкладства. Она делает жизнь Василисы почти невыносимой, но замысел погубить падчерицу и отправить ее в лес на верную смерть становится очевидным только после того, как отец покидает дом.
Итак, «плохой» отец как будто равнодушен к страданиям дочери, но в то же время «хороший» отец является частью «светлых» ранних воспоминаний, смягчая неистовую ненависть мачехи. Получается, в сказке образ отца остается целостным, хоть и противоречивым. «Хорошие» и «плохие» элементы в его образе можно соотнести с «хорошими» и «плохими» образами родительской семьи в целом. В психологическом плане удерживание вместе «хороших» и «плохих» элементов, противоположных стремлений построить собственную семью по подобию или совершенно иначе, чем у родителей, требует мобилизации внутреннего ресурса и потому удается не всегда. Нередко происходит раскол на идеальное и ужасное. Линия раскола может восприниматься как граница «до и после» (например, «счастливое детство» до развода родителей и «ужасный подростковый возраст» – после) или разделять «хорошие» и «плохие» родительские фигуры. Иногда все детство целиком остается по ту сторону невидимой границы, как прошлое, которое нельзя изменить и о котором слишком больно вспоминать.
Картина такого рода раскола ярко представлена в сказке. Это классическое противопоставление доброй матери и злой мачехи, трудолюбивой падчерицы и ленивых сестер, благожелательных помощников и беспощадных врагов, изначального благополучия, резко сменившегося «недостачей». В то же время сказка чудесным образом оставляет пространство для объединения противоположностей. «Хорошие» родители оказываются покидающими и равнодушными, участие волшебных помощников имеет свою цену, а «злая мачеха» толкает героиню вперед, навстречу ее судьбе.
Присмотревшись к отлучкам в сказке про Василису, мы тоже увидим их относительность. Мать умирает и в то же время остается в виде куколки, отец уезжает, но возвращается в самом конце. Открытие обратной стороны нередко составляет нерв психотерапевтической работы. Например, иногда выясняется, что навязчивое давление со стороны родителей в вопросе выбора профессии помогло определиться с собственными предпочтениями, а слишком хорошее родительство привело к параличу воли во взрослом возрасте. Как бы странно это ни звучало, психотерапевтическая работа порой позволяет изменить не только настоящее и будущее, но и прошлое. Меняя отношение к событиям и их последствиям, выстраивая целостную картину из противоречивых элементов, мы открываем темные стороны «безоблачного детства» и обнаруживаем сокровища во мраке.
Как видно, отец – важный элемент в самом начале и в финале сказки, его отъезд и возвращение знаменуют собой существенные сюжетные сдвиги. К этому образу примыкают и образы женихов: в начале сказки они появляются, когда отец еще дома, в конце – после того, как Василиса возвращается в город, где она «живет себе и поджидает отца»[53]. Таким образом буквальное, человеческое, мужское отчетливо проявляется в первом и в пятом эпизоде, образует как бы рамку сюжета.
Одно из воплощений фигуры отца в сказке – это образ его дома. В отличие от самого отца, который является действующим лицом, отчий дом – это место действия, то есть фон, на котором разворачиваются события первого эпизода. Отцовское пространство становится ближе также в пятом эпизоде: Василиса возвращается в тот же город, однако селится уже у «безродной старушки», то есть на женской территории.
Образ отцовского дома содержит в себе те же противоречия, что и сам образ отца. С одной стороны, в отцовском доме хозяйка – злая мачеха, Василиса же терпит притеснения и побои. С другой стороны, это место, где прошло, по-видимому, счастливое детство Василисы до смерти матери, где девушка находится в относительной безопасности (по сравнению с третьим эпизодом). В психологическом плане дом отца можно рассматривать как отцовские интеллектуализированные модели мышления и поведения, которые освоила героиня.
В крестьянской избе. Михаил Зощенко (1857–1908).
© Краснодарский краевой художественный музей имени Ф. А. Коваленко
В рамках этих моделей, где Василисе дано определенное место, удается чувствовать себя относительно уверенно и безопасно, пользоваться материнскими ресурсами и «хорошеть», то есть взрослеть и развиваться. В то же время эти модели несовершенны. Героине в них отведена роль бедной, беспомощной жертвы. В этих рамках ее удерживают построенные исключительно на интеллекте попытки разобраться в себе и вызванные ими приступы навязчивого самокопания и самокритики. Такого рода критика часто строится на жестком противопоставлении «правильного» и «неправильного», «себя» и «других», «прошлого», которое невозможно изменить, и «будущего», которое как будто полностью зависит от воли индивида.
Самокритика часто выглядит «рационально-отцовской», однако она очень эмоциональна. На фоне отцовской идеи самосовершенствования субъект начинает преследовать, корить, критиковать самого себя до тех пор, пока не погружается в пучину собственной ущербности и беспомощности. Таким образом в его (или ее) жизнь постоянно вторгается злая мачеха, истинная хозяйка отцовского дома. Влияние злой мачехи прослеживается также во внезапных переменах настроения, вмешательстве форс-мажорных обстоятельств в ситуациях, когда, казалось бы, все продумано и схвачено и до успешной реализации проекта уже рукой подать.
Давайте подробнее остановимся еще на одном любопытном мотиве. В сказке злая мачеха прогоняет женихов Василисы. Выдав ненавистную падчерицу замуж, можно было бы избавиться от нее. Однако этого не происходит – мачеха нарочно удерживает Василису в детском, зависимом состоянии. Я предполагаю, что здесь идет речь о подавленной сексуальности взрослеющей девушки, раскрытие которой означало бы новый уровень сепарации. Женщина, оказавшаяся в архетипической ситуации Василисы, может достичь определенного профессионального успеха, но раз за разом терпеть неудачи при построении личных отношений. Во взрослом возрасте эта ситуация вовсе не обязательно предполагает присутствие внешней материнской фигуры с ее пуританскими запретами и предписаниями. Тем не менее женщина смутно ощущает, что близкий контакт с мужчиной невозможен, пока ее внутренняя мать остается «злой мачехой». Другими словами, пока женское не перестанет быть настолько требовательным и поглощающим, что станет надежной и безопасной внутренней опорой. В этой ситуации женщина может чувствовать себя вечно одинокой и вечно «ответственной» (или «виноватой»). Для преодоления этого «проклятья» героине мало иметь волшебную куколку, она должна освоить женскую территорию.
Первые шаги на этом пути – удаление отца и переселение в дом мачехи, то есть отказ от идеи самосовершенствования в том виде, в котором она существовала ранее, и непосредственное столкновение с ее негативным эмоциональным содержанием. Эти события знаменуют собой глубокий кризис, разочарование в привычных и до известной степени эффективных отцовских моделях и столкновение лицом к лицу сначала с негативным (мачеха), а затем с архетипическим (Яга) материнским. На субъективном уровне этот процесс может переживаться как еще одна утрата, «потеря последней опоры», низвергающая героиню в пучину окончательного сиротства: мать умерла, отец далеко, отцовский дом приходится покинуть. Однако это только часть правды, ведь у Василисы остается куколка и материнское благословение.
Итак, отец Василисы образует три важные для сюжета пары (отец и мать, отец и мачеха, отец и старушка), дополняет картину благополучия в самом начале, в известном смысле становится источником всех бед середины сказки и снова дополняет картину благополучия в финале. Он одновременно виновник появления мачехи в доме и «ограничитель» для ее жестокостей по отношению к Василисе. Отцовский дом представлен как фон всех событий первого эпизода сказки, события пятого эпизода также можно соотнести с отцовской территорией, хотя и в меньшей степени. Наконец, отец – существенная часть «мужского» в сказке, его присутствие или появление совпадает с актуализацией темы брака. Появившись в конце сказки, отец «порадовался об ее судьбе»[54], что, по-видимому, является симметричным ответом на материнское благословение в начале.
Иллюстрация к сказке «Злая мачеха». Елена Поленова, 1906 г.
© Государственное бюджетное учреждение культуры Тверской области «Тверская областная картинная галерея»
Смерть матери, второй брак и отъезд отца рисуют картину горя и одиночества. В то же время эти события формируют, запускают сюжет сказки, следовательно, содержат в себе зерно чудесной трансформации. В целом родители скорее начинают и завершают сюжет, благословляют грядущий и уже проделанный путь Василисы, чем принимают в нем непосредственное и активное участие. В каком-то смысле и мать, и отец бросают Василису на произвол судьбы, представленной в образе мачехи и сестер, а затем и Яги, хотя материнское благословение не покидает Василису, как и память об отце. Получается, родительские архетипы сопровождают Василису на протяжении всего сюжета, то там, то здесь принимая конкретные, образные воплощения. В то же время буквальные родители, едва появившись в начале, довольно быстро уходят со сцены, освобождая пространство для новых персонажей.