По той или иной причине театр в тот вечер был переполнен, и толстый еврей-антрепренер встретил их у входа, сияя угодливо-елейной улыбкой от уха до уха. Он проводил их в ложу со смиренной торжественностью, размахивая толстыми руками в перстнях и громогласно приветствуя. Дориану Грею он был сегодня особенно противен, как будто он пришел на встречу с Мирандой, а попался Калибану[41]. Зато лорду Генри их провожатый понравился. По крайней мере, он объявил об этом друзьям и непременно захотел пожать ему руку, уверив, что гордится знакомством с человеком, открывшим поистине гениальную актрису и обанкротившимся из-за любви к поэзии. Холлуорд занялся разглядыванием физиономий зрителей на местах за креслами. Жара стояла невыносимая, огромная люстра пылала, как чудовищный георгин с огненно-желтыми лепестками. Молодые люди на галерке развесили на перилах снятые пиджаки и жилеты. Они переговаривались друг с другом через зал и угощали апельсинами своих разряженных в пух и прах спутниц. Смеялись какие-то женщины, и их пронзительный визг резал слух. Из бара доносилось хлопанье пробок.

– Ну и местечко! Так, значит, здесь ты нашел свое божество? – сказал лорд Генри.

– Да! – ответил Дориан Грей. – Именно здесь я ее и нашел, богиню среди смертных! Когда она играет, забываешь обо всем. Эти грубые простолюдины с вульгарными лицами и жестами совершенно меняются, стоит ей выйти на сцену. Они сидят молча, не отрывая от нее глаз. По ее воле они плачут или смеются, такие же податливые, как скрипка в руках скрипача. Она их одухотворяет, и кажется, что ты с этими людьми одной крови.

– С этими людьми одной крови? Боже упаси! – воскликнул лорд Генри, рассматривая в театральный бинокль публику на галерке.

– Не обращай на него внимания, Дориан, – сказал художник. – Я тебя понимаю и верю в твою девушку. Твоя избранница должна быть великолепной, да и любая девушка, которая способна вызвать описанное тобою впечатление, будет непременно прекрасна и благородна. Вносить одухотворенность в свой век – дело в высшей степени достойное. Если она может пробудить душу у тех, кто жил без души; если она создает ощущение прекрасного в людях, чьи жизни уродливы и грязны; если она лишает зрителей привычного эгоизма и заставляет их плакать над чужим несчастьем – она достойна твоего восхищения, как и восхищения всех нас. Ты прав, что решил жениться. Поначалу я думал по-другому, но сейчас я с тобой согласен. Сибил Вейн послана тебе богами. Без нее твоя жизнь была бы неполной.

– Спасибо, Бэзил, – ответил Дориан Грей, сжав его руку. – Я знал, что ты меня поймешь. Гарри бывает так циничен, что мне страшно. Но глядите, выходит оркестр. Они играют ужасно, но всего минут пять. Потом поднимется занавес, и вы увидите девушку, которой я собираюсь посвятить всю свою жизнь и которой я уже отдал все лучшее, что есть во мне.

Через четверть часа под гром аплодисментов на сцену вышла Сибил Вейн. Да, она, безусловно, хорошенькая, подумал лорд Генри, одна из самых хорошеньких женщин, каких ему случалось видеть. В ее скромной грации и испуганном взгляде было что-то от олененка. Легкий румянец, словно тень розы в серебряном зеркале, выступил на ее лице, когда она увидела переполненный восторженный зал. Она отступила на несколько шагов назад, и губы ее как будто дрогнули. Бэзил Холлуорд вскочил на ноги и принялся хлопать. Дориан Грей сидел неподвижно, точно во сне, не спуская с девушки глаз. Лорд Генри смотрел в бинокль и бормотал: «Прелестна! Прелестна!»

Сцена представляла зал в доме Капулетти, куда вместе с Меркуцио и другими друзьями пришел Ромео, переодетый пилигримом. Оркестр, как умел, сыграл несколько тактов, и начались танцы.

Среди сборища неуклюжих, плохо одетых актеров Сибил Вейн двигалась как существо из иного, лучшего мира. Ее тело раскачивалось в танце, подобно цветку на воде. Линии ее шеи походили на очертания белой лилии. А руки, казалось, были выточены из слоновой кости.

Однако играла девушка на удивление вяло. Никакой радости не отразилось на лице Джульетты, когда ее взгляд упал на Ромео. Несколько слов, которые ей следовало произнести в последующем диалоге:

прозвучали совершенно фальшиво. Тембр голоса был очарователен, но интонация совершенно лишена естественности. Героине не хватало настроения, из стихов пропала жизнь, и потому возникновение страстного чувства оказалось невозможным.

Глядя на Сибил, Дориан Грей побледнел, озадаченный и взволнованный. Ни один из друзей не набрался мужества сказать ему, что девушка выглядит совершенно бездарной. Их постигло ужасное разочарование.

Однако все знали, что настоящая проверка таланта любой Джульетты – это сцена на балконе из второго акта. Они стали ждать. Если и там Сибил провалится, значит, все безнадежно.

Войдя в пятно лунного света, девушка была само очарование. Этого невозможно было отрицать. Но играла она невыносимо театрально, и чем дальше, тем хуже. Ее жесты становились неестественными до нелепости, все свои слова она произносила с ненужной выспренностью. Великолепный монолог:

она произнесла с мучительным старанием ученицы, которую учил декламации преподаватель красноречия средней руки. Когда же она наклонилась с балкона и перешла к чудесным строчкам:

они прозвучали так, словно она и вовсе не понимала их смысла. И дело было не в том, что она нервничает. Наоборот, она выглядела совершенно спокойной, без капли волнения. Это была просто плохая игра. Полный провал.

Даже невзыскательная, необразованная публика задних рядов и галерки потеряла интерес к происходящему на сцене. Зрители начали шуметь, громко разговаривать и свистеть. Еврей-антрепренер, стоявший за бельэтажем, топал ногами и яростно ругался. И только сама девушка оставалась ко всему равнодушной.

По окончании второго акта в зале поднялся шквал шиканья. Лорд Генри встал и надел плащ.

– Она весьма красива, Дориан, – сказал он, – но играть не умеет. Пойдем.

– Я досмотрю до конца, – резко ответил юноша с горечью в голосе. – Мне очень жаль, что я испортил тебе вечер, Гарри. Приношу вам обоим свои извинения.

– Дорогой мой Дориан, я думаю, мисс Вейн больна, – прервал его Холлуорд. – Мы придем в другой раз.

– Если бы больна! – возразил Дориан. – Но мне кажется, она просто холодна и бесчувственна. Ее словно подменили. Вчера она была великим художником, а сегодня это всего лишь обыкновенная, средненькая актриса.

– Не говори так о тех, кого любишь, Дориан. Любовь прекраснее искусства.

– И то, и другое только формы подражания, – заметил лорд Генри. – Но, право же, уйдем отсюда. Дориан, тебе незачем здесь оставаться. Смотреть на плохую игру вредно для нравственности. Кроме того, ты наверняка не захочешь, чтобы твоя жена играла на сцене. Так какая тебе разница, что она изображает Джульетту как деревянная кукла? Она очень хорошенькая, и, если о жизни знает столько же, сколько об актерстве, ты получишь замечательный опыт. По-настоящему интересны только два типа людей – те, кто знают абсолютно все, и те, кто абсолютно ничего не знают. Боже правый, мой дорогой мальчик, оставь этот трагический вид! Секрет сохранения молодости состоит в том, чтобы не допускать чувств, которые тебе не идут. Пойдем все вместе в клуб, будем курить папиросы и пить за красоту Сибил Вейн. Она красивая девушка. Что тебе еще нужно?

– Уходи, Гарри! – воскликнул юноша. – Я хочу побыть один. Ты тоже уходи, Бэзил. Ах, неужели вы не видите, что у меня разрывается сердце?

Его глаза наполнились горячими слезами, губы задрожали. Бросившись внутрь ложи, он прислонился к стене и закрыл лицо руками.

– Пойдем, Бэзил, – сказал лорд Генри со странной нежностью в голосе, и оба молодых человека ушли.

Через несколько мгновений зажглись огни рампы, поднялся занавес и начался третий акт. Дориан снова сел на свое место. Он был бледен и имел гордый, безразличный вид. Пьеса тянулась все так же скучно и нудно. Казалось, ей не будет конца. Половина зрителей покинула зал, топая тяжелыми сапогами и хохоча. Спектакль провалился. Последнее действие разыгрывалось перед почти пустым залом. Занавес опустился под смешки и недовольное ворчание.

Как только все закончилось, Дориан Грей бросился за кулисы в грим-уборную Сибил. Девушка стояла там одна с торжествующей улыбкой на устах. В ее глазах горел огонь. Вся она как будто светилась. И приоткрытые губы улыбались какой-то ей одной ведомой тайне.

Когда Дориан вошел, она посмотрела на него с выражением бесконечной радости.

– Как плохо я сегодня играла, Дориан! – воскликнула она.

– Ужасно! – подтвердил он, пораженный ее словами. – Ужасно! Это было чудовищно. Может, ты больна? Ты даже не представляешь, как это было плохо, не представляешь, что мне пришлось пережить!

Девушка улыбнулась.

– Дориан, – сказала она, протянув его имя своим мелодичным голосом, как будто оно было слаще меда для красных лепестков ее губ. – Дориан, ты должен был догадаться. Но теперь-то ты догадался, да?

– Догадаться о чем? – злобно спросил он.

– Почему я сегодня так плохо играла. Почему я теперь всегда буду плохо играть. И почему никогда больше не буду играть хорошо.

Он пожал плечами:

– Наверное, ты больна. Когда болеешь, не играй. Ты выглядишь смешно. Моим друзьям было скучно. И мне тоже.

Сибил, казалось, не слушала. От радости девушка вся переменилась. Она пребывала в восторге от переполнявшего ее счастья.

– Дориан, Дориан! – воскликнула она. – До встречи с тобой игра на сцене была единственной реальностью в моей жизни. Я жила только театром. Мне казалось, что все происходящее на подмостках истинно. Сегодня я Розалинда, завтра – Порция. Радость Беатриче была моей радостью, горе Корделии – моим горем[43]. Во все это я верила. Простые люди, игравшие вместе со мной, казались мне почти божественными. Мой мир создавался раскрашенными декорациями. Мне известны были лишь тени, но я считала, что это все настоящее. И вот пришел ты, о мой прекрасный возлюбленный, и освободил мою душу из темницы. Ты научил меня, какова реальная жизнь на самом деле. Сегодня впервые в жизни я разглядела пустоту, обман и глупость бессмысленных представлений, в которых играла. Сегодня впервые в жизни я осознала, что мой Ромео уродлив, стар и загримирован, что лунный свет в саду ненастоящий, что декорации примитивны, а слова, которые я должна произносить, придуманные, что это не мои слова, что вовсе не это мне хочется сказать. Ты принес мне нечто куда более возвышенное, то, чему все искусство служит лишь отражением. Ты научил меня понимать, какой бывает истинная любовь. Любовь моя! Любовь моя! Прекрасный Принц! Принц моей жизни! Я устала от теней. Ты для меня больше, чем все искусство на свете. Что мне теперь делать с этими куклами-марионетками из пьес? Сегодня вечером выйдя на сцену, я сначала даже не поняла, как же так случилось, что все ушло. Я думала, что сыграю великолепно, но оказалось – у меня ничего не получается. Неожиданно меня осенило, и я поняла, в чем дело. Это знание дало мне многое. Я слышала шиканье публики и улыбалась. Что они могут знать о такой любви, как наша? Забери меня, Дориан, забери с собой туда, где мы сможем остаться вдвоем. Я ненавижу сцену. Я могу изображать страсть, которой не чувствую, но я не могу имитировать на сцене ту страсть, что сжигает меня, как огонь. О Дориан, Дориан, теперь ты понимаешь, что это значит? Если бы я могла играть, для меня это было бы осквернением моей любви. Благодаря тебе я во всем разобралась.

Дориан резким движением опустился на диван и отвернулся.

– Ты убила мою любовь, – пробормотал он.

Она с удивлением посмотрела на него и рассмеялась. Он не ответил. Девушка подошла к нему и провела тонкими пальчиками по его волосам. Потом наклонилась и прижала к губам его руки. Он с содроганием их вырвал.

Вскочив, он подошел к двери.

– Да! – вскричал он. – Ты убила мою любовь! Раньше ты волновала мое воображение, а сейчас не вызываешь даже любопытства. Ты просто ни на что не способна. Я любил тебя, потому что ты была великолепна, потому что в тебе жили гений и ум, потому что ты воплощала мечты великих поэтов и делала живыми тени искусства. И все это ты выбросила вон! Ты ограниченная и пустая. Боже мой! Каким я был безумцем, влюбившись в тебя! Каким я был глупцом! Теперь ты для меня ничто. Больше я тебя не увижу. И никогда больше о тебе не вспомню, не упомяну твоего имени. Ты не представляешь, как много ты для меня значила когда-то. Да, когда-то… Я даже не в силах об этом говорить! Лучше бы я никогда тебя не видел! Ты испортила роман всей моей жизни. Как мало ты знаешь о любви, если говоришь, что она вредит твоему искусству! Без этого искусства ты пустое место. Я сделал бы тебя знаменитой, великолепной, блистательной. Тебя боготворил бы весь мир, и ты носила бы мое имя. А сейчас ты кто? Третьесортная актриса со смазливым личиком.

Девушка побледнела и, затрепетав, сжала руки. Когда она заговорила, голос ее почти не слушался:

– Ты ведь несерьезно, Дориан? – прошептала она. – Ты как будто играешь.

– Играю? Играть я предоставляю тебе. Ты так хорошо это делаешь, – с горечью ответил он.

Она поднялась с колен и подошла к нему с жалобным выражением на искаженном от боли лице. Коснулась его руки и заглянула в глаза. Дориан ее оттолкнул.

– Не трогай меня! – закричал он.

С губ Сибил сорвался глухой стон, и девушка бросилась к его ногам. Она лежала на полу, как растоптанный цветок.

– Дориан, Дориан, не покидай меня! – прошептала она. – Прости, что я так плохо играла. Просто я все время думала о тебе. Но я попытаюсь, правда попытаюсь. Любовь пришла ко мне так внезапно… любовь к тебе. Наверное, я бы ее никогда не узнала, если бы ты меня не поцеловал… если бы мы не поцеловались. Поцелуй меня опять, любимый. Не уходи от меня. Я этого не вынесу. Только не уходи! Мой брат… нет, ничего… Он так не думал, он шутил… Но ты… разве ты не можешь простить мне сегодняшнюю игру? Я буду очень стараться и попробую все исправить. Не будь со мной жестоким только потому, что я люблю тебя больше всего на свете. Ведь моя игра не понравилась тебе всего один раз. Но ты прав, Дориан, мне не следовало забывать, что я актриса. Я поступила глупо, но ничего не могла с собой поделать. О, только не уходи, только не уходи!

Сибил душили рыдания. Она корчилась на полу, словно раненое животное, а Дориан Грей смотрел на нее сверху вниз своими прекрасными глазами. Его тонко очерченные губы кривились в презрительной усмешке. В чувствах людей, которых мы перестаем любить, нам всегда видится что-то смехотворное. Поведение Сибил Вейн представлялось ему до нелепости мелодраматичным. Ее слезы и всхлипывания его лишь раздражали.

– Я ухожу, – наконец сказал он спокойно и громко. – Не хочу показаться бессердечным, но я не смогу больше с тобой встречаться. Ты меня разочаровала.

Сибил молча плакала и ничего не отвечала. Но она подползла ближе, и ее ручки ощупью протянулись вперед, словно хотели найти и удержать его. Дориан круто развернулся и вышел. Через несколько мгновений он уже был на улице.

Он сам не знал, куда шел. Помнил лишь, что бродил по тускло освещенным улицам, мимо заброшенных темных арок и домов зловещего вида. Какие-то женщины кричали хриплыми голосами и грубо смеялись ему вслед. Шатаясь и сквернословя, брели пьяницы, похожие на чудовищных обезьян, и что-то бормотали себе под нос. Он видел уродливых детей, свернувшихся калачиком на ступеньках, и слышал пронзительные крики и ругань, доносившиеся из мрачных подворотен.

Перед самым рассветом он оказался недалеко от Ковент-Гардена[44]. Тьма начала рассеиваться, и озаренный слабым светом небесный купол стал похож на чудесную жемчужину. По наезженной мостовой безлюдной улицы медленно прогрохотали телеги, доверху заполненные лилиями, которые кивали ему своими цветками. В воздухе разливался их густой аромат, и красота цветов успокоила душевную боль Дориана. Юноша пошел следом за ними к рынку и там смотрел, как торговцы принялись разгружать телеги. Возчик в белой блузе предложил ему вишен. Дориан поблагодарил и, не понимая, почему с него не взяли денег, начал рассеянно их есть. Вишни были собраны в полночь и все еще хранили лунную прохладу. Перед ним, прокладывая путь среди гор нефритово-зеленых овощей, тянулась длинная вереница мальчишек, несших ящики пестрых тюльпанов, желтых и красных роз. Под портиком с серыми, выбеленными солнцем колоннами слонялась компания чумазых, простоволосых девиц, ждущих, когда закончится торг. Другие девицы толпились у дверей кофейни на Пьяцце[45]. Грузные ломовые лошади скользили и спотыкались на неровных камнях мостовой, тряся колокольчиками и сбруей. На кипах мешков спали извозчики. Повсюду, поклевывая зерно, сновали голуби с розовыми лапками и шейками цвета ириса.

Вскоре Дориан взял кеб и поехал домой. На несколько мгновений он задержался у порога, оглянувшись на тихий сквер в обрамлении домов с пустыми окнами, которые были плотно закрыты ставнями или яркими шторами. Небо теперь стало чистейшего опалового цвета, и на его фоне крыши отливали серебром. Из трубы в доме напротив поднималось тоненькое колечко дыма, а потом разворачивалось лиловой лентой в перламутровом воздухе.

С потолка просторного, обшитого дубовыми панелями холла свисал огромный позолоченный венецианский фонарь – трофей, снятый с церемониальной барки какого-то дожа. В нем все еще горели три рожка, и казалось, что тонкие лепестки их голубого пламени обрамлены белым огнем. Дориан погасил фонарь и, бросив шляпу и плащ на стол, прошел через библиотеку к двери своей спальни, большой восьмиугольной комнаты на первом этаже, которую, следуя недавно обретенной тяге к роскоши, он украсил по своему разумению, развесив в ней любопытные ренессансные шпалеры, обнаруженные на заброшенном чердаке в Сэлби-Роял. Когда он поворачивал ручку двери, его взгляд упал на свой портрет кисти Бэзила Холлуорда, и он, пораженный, отпрянул. Затем с озадаченным видом вошел к себе. Вынув из петлицы бутоньерку, он как будто заколебался. Наконец вернулся к картине и принялся внимательно ее разглядывать. В тусклом свете, едва пробивавшемся сквозь кремовые шелковые шторы, он заметил, что лицо на портрете чуть изменилось. Выражение стало другим. В уголках рта словно появилась какая-то жестокость. И это было очень странно.

Он повернулся, подошел к окну и поднял штору. Комнату залил яркий утренний свет, сметя причудливые тени в темные углы, где они улеглись, содрогаясь. Но странное выражение на портрете не исчезло и даже, наоборот, проявилось резче. Жаркие, трепещущие солнечные лучи отчетливо высветили жестокость, таившуюся в складках у губ, словно Дориан смотрел на себя в зеркало после совершения какого-то ужасного поступка.

Юноша отшатнулся и, схватив со стола овальное зеркало в рамке с амурами из слоновой кости – один из многочисленных подарков лорда Генри, – поспешил вглядеться в его блестящую глубину. Никакой складки, кривившей его алые губы, там не было. Что это значило?

Он протер глаза, подошел к картине еще ближе и вновь принялся ее рассматривать. Собственно, в самой живописи не обнаруживалось никаких изменений, и тем не менее выражение лица на портрете стало другим. Ему это не померещилось. Все было до ужаса очевидно.

Сев в кресло, Дориан задумался. В памяти вдруг возникли слова, которые он произнес в мастерской Бэзила Холлуорда в день, когда портрет был закончен. Да, теперь он точно вспомнил. Тогда он высказал безумное желание: чтобы сам он оставался молодым, а портрет старился бы вместо него; чтобы его красота не меркла, а лицо на холсте несло бы отпечаток его страстей и грехов; чтобы созданный красками образ прорезывали морщины страданий и раздумий, но чтобы он сам сохранил нежное цветение и прелесть едва осознанной в тот час юности. Неужели его желание исполнилось? Но этого не может быть! Чудовищно само предположение. И все же перед ним был его портрет, и в углах рта явно сквозила жестокость.

Жестокость? Был ли он жесток? Но Сибил сама виновата! Он воображал ее великой актрисой и потому отдал ей свою любовь. А она его разочаровала. Оказалась никчемной и недостойной. И все-таки, когда он вспомнил, как она лежала у него в ногах и плакала, словно маленький ребенок, его охватило чувство сожаления. Он не забыл, с каким бессердечием смотрел на нее тогда. Почему он такой? Зачем ему была дана такая душа? Но ведь и он тоже страдал. За три ужасных часа, пока шел спектакль, он пережил сотни лет страданий и целую вечность мучений. Их жизни схожи. Она лишь на время омрачила его существование, тогда как он ранил ее на века. Но ведь женщины переносят несчастья куда лучше мужчин. Они живут чувствами. И думают только о чувствах. А если заводят любовников, то лишь для того, чтобы устраивать им сцены. Так говорит лорд Генри, а уж лорд Генри знает женщин. Так что зачем беспокоиться о Сибил Вейн? Теперь она для него ничего не значит.

Но портрет? Как это понять? Портрет хранит секрет его жизни и может поведать его историю. Портрет научил его любить собственную красоту. Научит ли он его ненавидеть собственную душу? Станет ли Дориан снова на него смотреть?

Нет, это была всего лишь иллюзия, вызванная смятением чувств. Прошедшая ужасная ночь породила призраков, и внезапно в его мозгу появилось алое пятнышко, которое сводит людей с ума. Портрет не изменился. Что за вздорная мысль!

И все же с портрета на него смотрело прекрасное, искаженное лицо с жестокой улыбкой. Светлые волосы позолотило утреннее солнце, голубые глаза встретились с глазами Дориана. Юноша почувствовал бесконечную жалость не к себе, но к своему изображению. Оно уже изменилось и будет меняться дальше. Золото волос померкнет, превратившись в седину. Увянут белые и красные розы. После каждого совершенного греха лицо на портрете покроется следами, уродующими его красоту. Значит, он больше не должен грешить. Эта картина, какой бы она ни была, станет для Дориана зримым символом его совести. Он не поддастся новым искушениям. И не будет больше встречаться с лордом Генри – по крайней мере, не будет слушать его хитрые, источающие яд теории, которые в саду у Бэзила Холлуорда впервые пробудили в нем тягу к невозможному. Он вернется к Сибил Вейн, искупит свою вину, женится и постарается вновь полюбить девушку. Да, это его долг. Наверное, она все же страдала больше, чем он. Бедняжка! Он думал только о себе и был с ней жесток. Очарование, которое она всегда вызывала в нем, скоро вернется, и они будут счастливы вместе. Их жизнь станет прекрасной и чистой.

Он поднялся со стула, поставил перед портретом большую ширму и, еще раз увидев свое изображение, содрогнулся.

– Как страшно! – пробормотал он про себя, подошел к окну и открыл его. Потом вышел на лужайку и глубоко вздохнул.

Свежий утренний ветерок словно унес с собою все его мрачные мысли и чувства. Он думал только о Сибил и вскоре почувствовал слабый отзвук былой любви. Он снова и снова повторял ее имя. Птицы пели в промокшем от росы саду, и казалось, что они рассказывают о девушке садовым цветам.