Начал накрапывать холодный дождь, и уличные фонари стояли в его пелене, словно призраки в туманной дымке. Кабаки закрывались, разрозненные группки мужчин и женщин, толпившихся у дверей, были едва различимы. Из одних баров доносился ужасный хохот. Из других – шум драк и вопли пьяниц.

Полулежа в кебе с надвинутой на лоб шляпой, Дориан Грей равнодушно наблюдал омерзительные пороки большого города, временами повторяя слова лорда Генри, которые были произнесены в день их знакомства: «Врачевать душу чувствами, а чувства душою». Да, вот в чем весь секрет. Он не раз следовал этому правилу и теперь вновь прибегнет к нему. В опиумных притонах можно купить забвение, а в других, еще более ужасных, уничтожить воспоминания о старых грехах безумством новых.

Луна низко висела в небе, похожая на желтый череп. Иногда огромное бесформенное облако вытягивало свою длинную руку и скрывало ее. Газовых фонарей попадалось все меньше, а улицы становились у́же и мрачнее. Один раз кеб сбился с пути, и им пришлось с полмили ехать назад. От шлепающей по лужам лошади начал подниматься пар. Боковые окошки застилал серый, как фланель, туман.

«Врачевать душу чувствами, а чувства душою!» Эти слова так и звенели у него в ушах. Душа его, безусловно, была смертельно больна. Неужели и вправду ее могут излечить чувства? Пролилась кровь невинного. Чем можно это искупить? Нет, не найти ему искупления! Но если прощение невозможно, значит, остается забвение, и Дориан твердо решил все забыть, растоптать, раздавить, как давят укусившую гадюку. И в самом деле, какое право имел Бэзил говорить с ним в таком тоне? Кто назначил его судьею над другими? Он высказал ему ужасные, отвратительные вещи, которые нельзя было стерпеть.

С каждым шагом лошадь, казалось, плелась все медленнее. Дориан приоткрыл люк в крыше и крикнул кебмену, чтобы тот ехал быстрее. Мучительная жажда опиума грызла его изнутри. Горло горело, тонкие руки нервно сжимались. Он в бешенстве ударил лошадь тростью, после чего кебмен со смехом подстегнул ее кнутом. Дориан захохотал в ответ, и кебмен замолк.

Дорога тянулась бесконечно. Улицы напоминали раскинутую черную паутину. Монотонная тряска в кебе становилась невыносимой, туман сгущался, и Дориан вдруг почувствовал страх.

Они ехали мимо опустевшего кирпичного завода. Здесь туман чуть рассеялся, и можно было увидеть странного вида горны, по форме похожие на бутылки, с веерообразными оранжевыми языками пламени. При приближении кеба залаяла собака, и далеко в темноте закричала одинокая чайка. Лошадь споткнулась на дорожном ухабе, вильнула в сторону и перешла в галоп.

Вскоре они съехали с грунтовой дороги, и кеб вновь загрохотал по кое-как уложенной мостовой. Почти во всех окнах было темно, но время от времени на освещенных лампой шторах вырисовывались фантастические силуэты. Дориан разглядывал их с любопытством. Они двигались подобно чудовищным марионеткам, шевеля руками, точно живые люди. Дориан их ненавидел. Глухая злоба поселилась в его сердце. Когда кеб завернул за угол, какая-то женщина закричала на них из открытых дверей, а двое мужчин бросились им вдогонку. Преследователи пробежали ярдов сто, но кебмен отогнал их кнутом.

Говорят, что страсть заставляет нашу мысль двигаться по кругу. Поэтому неудивительно, что искусанные губы Дориана Грея с исступленной периодичностью вновь и вновь шептали пронзительные слова о душе и чувствах, пока он не нашел в них абсолютного соответствия своему настроению и не оправдал с помощью разума те страсти, которые, впрочем, и без такого оправдания определили бы его нрав. Его мозг, клетку за клеткой, заполняла одна-единственная мысль, и неукротимая жажда жизни, самое страшное из всех человеческих устремлений, придавала силы каждому трепещущему нервному волокну. Безобразие, некогда ему отвратительное, ибо оно придавало вещам реальность, по той же самой причине стало теперь ему угодно. Безобразие превратилось для него в единственную реальность. Грубые уличные скандалы, гнусные притоны, жестокое насилие развратной жизни, низость воров и подонков общества были более яркими по силе своей выразительности, чем все утонченные образы искусства и призрачные мечты поэзии. Именно это требовалось ему, чтобы достичь забвения. Через три дня он будет свободен.

Вдруг в начале темного переулка кеб резко остановился. Над низкими крышами и зубчатыми трубами домов поднимались черные корабельные мачты. Во дворах призрачными парусами висели клочья белого тумана.

– Вроде как тут, сэр? – хриплым голосом спросил кебмен через люк в крыше кеба.

Вздрогнув, Дориан высунулся в окошко и осмотрелся.

– Пожалуй, – ответил он. Потом торопливо вышел, заплатил обещанную цену и быстро зашагал к пристани.

Кое-где на корме больших торговых судов горели фонари, и их дрожащий свет дробился в лужах. На пароходе, который готовили к отплытию и грузили углем, пылал яркий красный свет. Скользкая мостовая походила на мокрый макинтош.

Дориан, не мешкая, свернул налево. Он шел, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что сзади никого нет. Через семь-восемь минут он приблизился к ветхому домику, зажатому между двумя высокими зданиями заброшенных фабрик. В одном из верхних окон горела лампа. Он остановился и постучал необычным стуком.

Вскоре в коридоре послышались шаги, звякнула снимаемая цепочка. Дверь тихо открылась, и он без слов вошел внутрь. Приземистая бесформенная фигура отступила в тень, слившись со стеной и дав ему пройти. В конце коридора висела рваная зеленая занавеска. Она закачалась от ворвавшегося с улицы порыва ветра. Дориан отодвинул ее в сторону и вошел в длинную комнату с низким потолком, которая, возможно, когда-то была третьесортным танцевальным залом. Вдоль стен располагались газовые рожки, их свет криво отражался в мутных, засиженных мухами зеркалах напротив. Засаленные рефлекторы из рифленой жести создавали вокруг рожков дрожащие световые круги. Пол устилали опилки цвета охры, местами затоптанные до грязи или покрытые темными кругами пролитой выпивки. У небольшой угольной печки сидели, согнувшись, несколько малайцев. Они играли в кости и болтали, поблескивая белыми зубами. В углу, навалившись на стол и положив голову на руки, сидел моряк, а за аляповато раскрашенной барной стойкой, занимавшей всю боковую стену, стояли две потасканные женщины и насмехались над стариком, который с отвращением стряхивал что-то с рукавов куртки.

– Думает, что по нему ползают рыжие муравьи! – с хохотом сообщила одна из них, когда Дориан проходил мимо.

Старик с ужасом взглянул на нее и тихонько заплакал.

Комната заканчивалась маленькой лестницей, ведущей в другую затемненную комнату. Дориан быстро поднялся по трем шатким ступеням, и в нос ему ударил тяжелый запах опиума. Он глубоко вдохнул, его ноздри затрепетали от наслаждения. Войдя, он увидел склонившегося над лампой молодого человека с гладкими светлыми волосами, который раскуривал длинную тонкую трубку. Молодой человек посмотрел на него и неуверенно кивнул.

– Ты здесь, Адриан? – пробормотал Дориан.

– А где мне еще быть? – равнодушно ответил молодой человек. – Со мной теперь никто не разговаривает.

– Я думал, ты покинул Англию.

– Дарлингтон ничего не станет предпринимать. Брат наконец оплатил счет. Джордж со мной тоже не разговаривает… Но мне все равно, – добавил он со вздохом. – Покуда есть это снадобье, друзья мне не нужны. Думаю, у меня их и так было слишком много.

Дориан поморщился и посмотрел на жуткие тела, лежащие вокруг на рваных матрацах в самых причудливых позах. Он долго не мог оторвать взгляда от скрюченных конечностей, разинутых ртов и уставившихся в пустоту потухших глаз. Ему было ведомо, в каком странном раю эти люди сейчас принимают муки и какой мрачный ад раскрывает им секреты новых наслаждений. Им было куда лучше, чем ему. У него отрава проникла в мысли. Память, подобно ужасной болезни, разъедала его душу. Иногда ему мерещились глаза Бэзила Холлуорда, которые смотрели прямо на него. И все же Дориан чувствовал, что не надо здесь оставаться. Ему мешало присутствие Адриана Синглтона. Хотелось быть там, где ни одна живая душа его не узнает. Хотелось убежать от самого себя.

– Пойду в другое место, – сказал он после некоторого молчания.

– На верфь?

– Да.

– Но та дикая кошка наверняка там. Сюда ее больше не пускают.

Дориан пожал плечами:

– Мне надоели влюбленные женщины. Те, что ненавидят, гораздо интереснее. Да и зелье там получше.

– Зелье точно такое же.

– Но там мне больше нравится. Пойдем выпьем что-нибудь. Мне надо выпить.

– Не хочу, – сказал молодой человек.

– Все равно пойдем.

Адриан Синглтон лениво поднялся и двинулся в бар следом за Дорианом.

Метис в драном тюрбане и в поношенном пальто осклабился в знак приветствия, поставив перед ними бутылку бренди и две стопки. К ним сразу же приблизились стоявшие у стойки женщины и принялись болтать. Дориан повернулся к женщинам спиной и что-то тихо сказал Адриану.

Кривая, как малайский кинжал, ухмылка прорезала лицо одной из них.

– Надо же, какие мы сегодня гордые! – хмыкнула она.

– Ради бога, отстань! – крикнул Дориан, топнув ногой. – Чего тебе надо? Денег? На, бери. И больше ко мне не приставай!

Две огненные искорки едва успели загореться в ее пьяных глазах, как сразу же потухли, и взгляд снова стал безжизненным и тусклым. Она тряхнула головой и жадными руками сгребла монеты. Подружка смотрела на нее с завистью.

– Все бесполезно, – вздохнул Адриан Синглтон. – Мне незачем возвращаться. Что это изменит? Я здесь вполне счастлив.

– Но ты напишешь мне, если тебе что-нибудь понадобится? – помолчав, спросил Дориан.

– Быть может.

– Тогда доброй ночи.

– Доброй ночи, – ответил молодой человек и стал подниматься наверх, вытирая платком запекшиеся губы.

Дориан направился к двери с искаженным от боли лицом. Когда он отодвинул занавеску, мерзкий смех сорвался с накрашенных губ женщины, взявшей деньги.

– Встречайте, господа, дьявольское отродье! – хриплым голосом возвестила она и икнула.

– Черт тебя побери! – огрызнулся он. – Не смей меня так называть.

Она щелкнула пальцами:

– Тебе нравится, чтоб тебя звали Прекрасный Принц, да? – крикнула она ему вслед.

При этих словах спавший моряк вскочил на ноги и с безумным видом стал озираться по сторонам. До его слуха донесся звук хлопнувшей входной двери. И он бросился туда, словно вдогонку.

Дориан Грей быстро шел по пристани под моросящим дождем. Встреча с Адрианом Синглтоном странным образом тронула его, и он подумал, что, может, эта загубленная молодая жизнь и вправду лежит на его совести, как тогда говорил Бэзил Холлуорд, чем ужасно его оскорбил. Он прикусил губу, и на несколько мгновений глаза его погрустнели. Да, но, в конце концов, какое ему дело до Адриана? Жизнь слишком коротка, чтобы взваливать на свои плечи ответственность за чужие ошибки. Каждый живет своею жизнью и платит за это свою цену. Жаль лишь, что приходится слишком часто платить за один и тот же проступок. Все платишь и платишь до бесконечности. В сделках с человеком Судьба никогда не закрывает счет.

Бывают такие минуты, как говорят нам психологи, когда острое желание согрешить так сильно охватывает человека, что каждый нерв его тела и каждая клеточка его мозга как бы наполняются опасными импульсами. И мужчины, и женщины в такие моменты теряют свободу воли. Они движутся к своему концу, подобно механическим куклам. Способность выбирать у них отнята, а совесть или убита, или, если она еще теплится, нужна, только чтобы придать привлекательность бунту и прелесть непокорству. Именно за мятеж был низвергнут на землю высокий дух, сын зари Люцифер.

С искаженным лицом и мятежной душой Дориан Грей шел все быстрее, ожесточившись и горя желанием скорее предаться пороку. Когда он свернул в темную подворотню, что частенько проделывал, дабы быстрее добраться до злачного места, куда спешил и теперь, то вдруг почувствовал, что кто-то схватил его сзади и, прежде чем он успел защититься, швырнул об стену. Грубые пальцы вцепились ему в горло. Дориан стал вырываться, как безумный, и неимоверным усилием ему удалось разжать эти пальцы. Через секунду он услышал щелчок взводимого курка и увидел блестящий, отполированный ствол револьвера, направленный прямо ему в голову. В темноте он различил фигуру невысокого, крепкого человека, который стоял перед ним.

– Что вам надо? – задыхаясь, спросил Дориан.

– Замолчи, – сказал человек. – Шевельнешься – пристрелю.

– Вы сошли с ума. Что я вам сделал?

– Ты погубил Сибил Вейн, – был ответ. – Это моя сестра. Она покончила с собой, знаю. Но ее смерть на твоей совести. Я поклялся, что, вернувшись, убью тебя. Много лет я пытался тебя найти. У меня не было никакой зацепки, никаких следов. Два человека, которые могли бы тебя описать, уже умерли. Мне было известно лишь прозвище, которое она тебе дала. Сегодня я его случайно услышал. Молись, потому что ты сейчас умрешь.

От страха Дориану стало дурно.

– Я никогда ее не знал, – запинаясь, пробормотал он. – Никогда о ней не слышал. Вы сошли с ума.

– Лучше исповедайся в своих грехах, потому что ты умрешь немедля. И это так же верно, как то, что я Джеймс Вейн.

В этот страшный момент Дориан не знал, что говорить и что делать.

– На колени! – прорычал человек. – Даю тебе одну минуту, чтобы покаяться, – не больше. Завтра вечером я уплываю в Индию, но сначала мне надо с этим покончить. Одна минута – и всё.

Руки Дориана опустились, он стоял не двигаясь, парализованный ужасом. Внезапно в его сознании промелькнула безумная мысль, сулившая надежду.

– Погодите! – воскликнул он. – Сколько лет прошло со смерти вашей сестры? Быстро отвечайте!

– Восемнадцать лет, – ответил человек. – Зачем тебе знать? Какое это имеет значение?

– Восемнадцать? – рассмеялся Дориан Грей с нотками торжества в голосе. – Восемнадцать лет! Подведи меня к фонарю и взгляни на мое лицо!

Джеймс Вейн колебался, не понимая, что от него хотят. Затем схватил Дориана и вытащил из подворотни.

Хотя на ветру фонарь горел неровным и тусклым светом, все же его оказалось достаточно, чтобы увидеть, какую чудовищную ошибку, похоже, он совершил, ибо лицо человека, которого он собрался убить, было лицом цветущей молодости и незапятнанной чистоты. Казалось, юноше чуть больше двадцати, да и то вряд ли. Едва ли он был старше его сестры, когда они расстались с нею много лет назад. Было очевидно, что это не тот, кто ее погубил.

Джеймс отпустил Дориана и отошел.

– Боже мой, боже мой! – воскликнул он. – Я ведь чуть было не убил вас.

Дориан Грей с облегчением выдохнул.

– Вы едва не совершили ужасное преступление, приятель, – сказал он, строго посмотрев на моряка. – Пусть это будет вам уроком. Никогда не берите отмщение на себя.

– Простите, сэр, – пробормотал Джеймс Вейн. – Я обманулся. Случайные слова, услышанные в этом проклятом притоне, направили меня по ложному следу.

– Идите-ка лучше домой и уберите пистолет, иначе попадете в беду, – сказал Дориан и, развернувшись на каблуках, медленно пошел вниз по улице.

Джеймс Вейн остался стоять на мостовой, так и не опомнившись от ужаса. Он весь дрожал. Через некоторое время черная тень, которая проскользнула вдоль мокрой от дождя стены, вышла на свет и, крадучись, подобралась к нему. Джеймс почувствовал, что кто-то дотронулся до его руки, и, вздрогнув, оглянулся. Это была одна из тех женщин, что пили в баре.

– Почему ты его не убил? – прошипела она, вплотную приблизив к нему свое помятое лицо. – Я знаю, что ты пошел за ним следом, когда выскочил от Дэли. Дурачок! Надо было его убить! У него куча денег, и он злодей, каких мало.

– Он не тот, кого я ищу, – ответил моряк. – И чужие деньги мне не нужны. Мне нужна жизнь одного человека. И этому человеку сейчас должно быть около сорока. А этот еще почти мальчик. Благодарение богу, на моих руках нет его крови.

Женщина горько рассмеялась.

– Еще почти мальчик! – передразнила она. – Слушай, без малого восемнадцать лет назад по милости этого Прекрасного Принца я стала тем, что я есть.

– Врешь! – воскликнул Джеймс Вейн.

Женщина подняла руку к небесам:

– Видит Бог, я говорю правду!

– Видит Бог?

– Не сойти мне с этого места, если вру. А этот тип хуже всех тех, кто сюда ходит. Говорят, за красивое лицо он продал душу дьяволу. Я познакомилась с ним без малого восемнадцать лет назад. С тех пор он почти не изменился. Не то что я, – добавила она со слабой усмешкой.

– Клянешься?

– Клянусь, – сорвалось хриплым эхом с ее тонких губ. – Только ты не выдавай меня, – жалобно заныла она. – Боюсь я его. Лучше дай мне денежек на ночлег.

Джеймс с проклятиями ринулся к перекрестку, но Дориан Грей исчез. Когда моряк оглянулся, женщины уже тоже не было видно.