Вечером того же дня, в половине девятого, лакеи с поклонами проводили в гостиную леди Нарборо изысканно одетого Дориана Грея с большой бутоньеркой из пармских фиалок. После недавних переживаний у него стучало в висках и он весь был охвачен безумным волнением, однако молодой человек наклонился к ручке хозяйки со свойственной ему непринужденностью и изяществом. Наверное, мы никогда не ведем себя с большей естественностью, чем когда играем какую-то роль. Без сомнения, никто из тех, кто видел его в тот вечер, не подумал бы, что молодой человек только что пережил трагедию, ужаснее которой не знал наш век. Не может быть, чтобы эти изящные пальцы держали нож с преступной целью, а этот улыбающийся рот поносил Господа и добродетель. Он сам удивлялся своему спокойствию и в тот момент остро чувствовал, как ужасающе приятна такая двойная жизнь.

Гостей было немного, их довольно спешно собрала леди Нарборо, женщина очень умная, со следами, как сказал лорд Генри, поразительной некрасивости. Она была хорошей женой одному из наших самых занудных послов и, похоронив мужа со всеми подобающими почестями в мраморном мавзолее, сооруженном по ее собственному рисунку, выдала дочерей за людей богатых и весьма пожилых, после чего принялась наслаждаться французскими романами, французской кухней и французским esprit[136], если ей удавалось его найти.

К Дориану она питала особенно нежные чувства и любила повторять, как рада она тому, что не встретилась с ним в юности. «Я знаю, дорогой мой, что безумно влюбилась бы в вас, – говорила она, – и, потеряв от счастья голову, подкидывала бы свою шляпку так высоко, что она улетела бы за мельницу[137]. Большая удача, что вас тогда еще и на свете-то не было! Правда, наши шляпки в те годы вовсе не отличались красотой, а мельницы крутились ужасно бестолково, так что мне ни с кем не удалось даже пофлиртовать. Однако виноват во всем Нарборо. Он был страшно близорук, а что за удовольствие обманывать мужа, если он вечно ничего не видит?

В тот вечер компания собралась довольно скучная. Как объяснила Дориану хозяйка, закрывшись от чужих ушей весьма потрепанным веером, все дело было в том, что к ней совершенно неожиданно приехала погостить одна из дочерей и, что еще хуже, привезла с собою супруга.

– По-моему, с ее стороны это просто жестоко, мой милый, – шепотом пожаловалась она. – Конечно, я сама каждое лето навещаю их, когда возвращаюсь из Хомбурга. Но ведь такой пожилой даме, как я, просто необходимо иногда глотнуть свежего воздуха, и, кроме того, мне все-таки удается их расшевелить. Вы не представляете, какое существование они там ведут! Абсолютно стерильная деревенская жизнь. Рано встают, потому что много всего надо сделать, ложатся тоже рано, потому что мало о чем приходится думать. В тех краях со времен королевы Елизаветы не случилось ни одного скандала, и поэтому после ужина все отправляются спать. Я вас с ними не посажу. Сядете рядом со мной и будете меня развлекать.

Дориан сделал ей в ответ галантный комплимент и оглядел комнату. Да, компания действительно подобралась прескучная. Двоих он никогда раньше не видел. Из прочих он знал Эрнеста Харроудена, человека средних лет, ничем не примечательного, типичного завсегдатая лондонских клубов. У таких людей нет врагов, но зато их терпеть не могут друзья. Леди Ракстон, слишком кричаще одетая дама сорока семи лет с крючковатым носом, вечно пыталась как-нибудь себя скомпрометировать, но отличалась столь бесцветной внешностью, что, к несчастью, никто не мог поверить в ее порочность. Миссис Эрлин, энергичная пустышка, имела милый лепечущий голосок и рыжие волосы с красноватым отливом. Леди Элис Чапман, дочь хозяйки, унылая молодая женщина, была безвкусно одета, и лицо ее принадлежало к тем типичным английским лицам, которые никогда не запоминаются. С нею сидел ее муж, краснощекий господин с седыми бакенбардами, который, как многие люди этой породы, полагал, что чрезмерная веселость с успехом компенсирует полное отсутствие мыслей.

Дориан уже жалел, что пришел, но вдруг леди Нарборо, взглянув на огромные часы из позолоченной бронзы, занявшие своими вычурными завитками почти всю каминную полку, покрытую сиреневой тканью, воскликнула:

– Очень дурно со стороны Генри Уоттона так опаздывать! Я утром послала к нему справиться, сможет ли он быть сегодня к ужину, и он клятвенно обещал меня не разочаровывать.

Известие, что Гарри должен прийти, несколько утешило Дориана, и, когда дверь открылась и раздался мелодичный голос, придававший очарование неискреннему извинению опоздавшего гостя, молодой человек и вовсе перестал скучать.

Однако за ужином Дориан не мог есть. Его тарелки одну за другой уносили нетронутыми. Леди Нарборо неустанно выговаривала ему за «оскорбительное поведение по отношению к бедному Адольфу», который составил меню специально для него. Время от времени и лорд Генри поглядывал на Дориана, удивляясь его молчаливости и рассеянности. Дворецкий то и дело подливал ему в бокал шампанского, и он пил его с жадностью, хотя жажда от этого, казалось, только усиливалась.

– Дориан, – наконец обратился к нему лорд Генри, когда подали chaudfroid[138], – что с вами сегодня такое? Вы сами на себя не похожи.

– Думаю, он влюбился, – предположила леди Нарборо, – и боится признаться, потому что я стану ревновать. И он абсолютно прав. Конечно же, стану.

– Дорогая леди Нарборо, – с улыбкой ответил Дориан, – я уже целую неделю никого не люблю – с тех самых пор, как мадам де Ферроль уехала из города.

– И как вы, мужчины, способны влюбляться в такую женщину! – воскликнула старая дама. – Мне этого никогда не понять.

– Все потому, что она помнит вас маленькой девочкой, леди Нарборо, – откликнулся лорд Генри. – Таким образом она является связующим звеном между нами теперешними и вами в то время, когда вы носили короткие платьица.

– И вовсе она не помнит моих коротких платьиц, лорд Генри! Зато я прекрасно помню ее в Вене тридцать лет назад и как она была тогда décolletée[139].

– Она и сейчас décolletе́е, – ответил лорд Генри, беря оливку своими тонкими пальцами. – И если наденет роскошное платье, становится похожа на édition de luxe[140] скверного французского романа. Право же, она удивительна и полна сюрпризов. Чего стоит ее поразительная приверженность семейной жизни! Когда умер ее третий муж, ее волосы стали совершенно золотыми от горя.

– Ну как вы можете, лорд Генри! – воскликнул Дориан.

– Весьма романтическое объяснение, – рассмеялась хозяйка. – Но третий муж, лорд Генри! Неужели вы хотите сказать, что Ферроль – четвертый?

– Разумеется, леди Нарборо.

– Я не верю ни одному вашему слову.

– Тогда спросите у мистера Грея. Он один из ее самых близких друзей.

– Это правда, мистер Грей?

– Она уверяла, что так, леди Нарборо, – ответил Дориан. – Я спросил ее, не подвешивает ли она к поясу, подобно Маргарите Наваррской, забальзамированные сердца своих возлюбленных[141]. Она сказала, что нет, ибо все они были людьми без сердца.

– Но четыре мужа! Честное слово, это уж trop de zêle![142]

– Trop d’audace[143]. Я ей так и сказал, – поправил хозяйку Дориан.

– Да, отваги у нее хватит на что угодно, дорогой мой. А что вы скажете о Ферроле? Я его совсем не знаю.

– Мужей очень красивых женщин я бы отнес к разряду преступников, – сказал лорд Генри, потягивая вино.

Леди Нарборо ударила его веером:

– Лорд Генри, меня нисколько не удивляет, что в свете вы слывете ужасно аморальным.

– Это в каком же свете? – спросил лорд Генри, приподняв брови. – Вероятно, на том. Потому что с этим светом я вполне лажу.

– Все, кого я знаю, утверждают, что вы чрезвычайно аморальны, – сказала старая дама, покачав головой.

На несколько мгновений лорд Генри посерьезнел.

– Просто чудовищно, – наконец сказал он, – что в наше время люди говорят за твоей спиной оскорбительные вещи… которые целиком и полностью соответствуют действительности.

– Он совершенно неисправим! – воскликнул Дориан, подавшись вперед.

– Похоже, что так, – ответила леди Нарборо. – Но, в самом деле, если вы все по такой странной причине преклоняетесь перед мадам де Ферроль, придется мне тоже выйти замуж, чтобы не отставать от моды.

– Вы больше никогда не выйдете замуж, леди Нарборо, – заявил лорд Генри. – Вы были слишком счастливы в браке. Женщина выходит замуж во второй раз, если терпеть не могла первого мужа. Мужчина же женится вторично, если обожал первую жену. Женщины хотят еще раз попытать счастья, тогда как мужчины ставят свое счастье на кон.

– Нарборо не был идеальным мужем, – возразила старая дама.

– Будь он идеален, вы не любили бы его, моя дорогая леди, – последовал ответ. – Женщины любят нас за наши недостатки. Если их наберется немало, они прощают нам все, даже ум. Боюсь, после этих слов вы больше не пригласите меня на ужин, леди Нарборо, но тем не менее я прав.

– Конечно, правы, лорд Генри. Если бы мы, женщины, не любили вас за ваши недостатки, что бы со всеми вами сталось? Ни один не смог бы жениться. И вы так и бродили бы по миру несчастными холостяками. Правда, это бы вас совсем не изменило. В наше время женатые мужчины живут как холостяки, а холостяки живут как женатые.

– Fin de siècle[144], – проговорил лорд Генри.

– Fin du globe[145], – подхватила хозяйка.

– Я бы предпочел fin du globe, – со вздохом сказал Дориан. – Жизнь – сплошное разочарование.

– Ах, мой дорогой, – воскликнула леди Нарборо, надевая перчатки, – только не говорите, что устали от жизни. Когда такое говорят, сразу ясно, что это жизнь изрядно потрепала человека. Лорд Генри очень аморален, и иногда мне хочется быть такой же. Но вы-то не можете не быть добродетельным – вы так хороши! Надо найти вам подходящую жену. Лорд Генри, как вы думаете, не пора ли мистеру Грею жениться?

– Я постоянно твержу ему об этом, леди Нарборо, – ответил лорд Генри с поклоном.

– Значит, нам надо найти ему удачную партию. Вечером я внимательно изучу справочник Дебретта[146] и составлю список всех достойных молодых особ.

– С указанием возраста, леди Нарборо? – поинтересовался Дориан.

– Безусловно, с указанием возраста, только слегка подредактирую. Но никакой спешки. Я хочу, чтобы получился, как пишут в «Морнинг пост», гармоничный союз и чтобы вы оба были счастливы.

– Сколько чепухи принято говорить о счастливых браках! – возмутился лорд Генри. – Мужчина может быть счастлив с любой женщиной, покуда он ее не любит.

– Какой же вы циник! – воскликнула старая дама, отодвинув стул и кивнув леди Ракстон. – Непременно приходите ко мне на ужин в самое ближайшее время. Вы оживляете мое существование гораздо лучше, чем все тонизирующие средства, которые прописывает мне сэр Эндрю. Но обязательно скажите, с кем вы хотели бы увидеться. Я намерена устроить вечер, приятный для всех.

– Я люблю мужчин с будущим и женщин с прошлым, – ответил он. – Как вы думаете, в этом случае у вас, скорее всего, соберется исключительно женская компания?

– Боюсь, что да, – смеясь ответила хозяйка и встала. – Тысяча извинений, моя милая леди Ракстон, – спохватилась она, – я не заметила, что вы не докурили папиросу.

– Ничего страшного, леди Нарборо. Я и так слишком много курю. Надо бы начать себя ограничивать.

– Ради бога, не делайте этого, леди Ракстон, – сказал лорд Генри. – Умеренность – страшная вещь. Достаточно – это все равно что невкусная еда, а более чем достаточно – это уже роскошный пир.

Леди Ракстон взглянула на него с любопытством.

– Как-нибудь зайдите ко мне, лорд Генри, и растолкуйте мне все подробнее. Ваша теория весьма увлекательна, – проговорила она, выплывая из комнаты.

– И постарайтесь не слишком много обсуждать политику и скандалы, – бросила от дверей леди Нарборо. – Иначе мы там, наверху, успеем перессориться.

Мужчины рассмеялись. Мистер Чапман с важным видом поднялся с другого конца стола и пересел на хозяйское место. Дориан Грей тоже пересел и теперь оказался рядом с лордом Генри. Мистер Чапман тут же начал громогласно рассуждать о ситуации в палате общин, поднимая на смех своих противников. Среди взрывов его хохота периодически звучало слово «доктринер», вызывающее ужас в сознании истинного британца. Раскатистая аллитерация украшала разглагольствования оратора, водружавшего британский флаг на самую вершину Мысли. Глупость, унаследованная от предков, – ее мистер Чапман жизнерадостно именовал крепким здравым смыслом англичанина – воспевалась им как надежный оплот общества.

Губы лорда Генри искривила ухмылка, и он повернулся к Дориану.

– Тебе лучше, дорогой мой? – спросил он. – За ужином ты был как будто не в себе.

– Я совершенно здоров, Гарри. Просто устал, вот и всё.

– Вчера вечером ты был очень хорош и совсем очаровал маленькую герцогиню. Она сказала мне, что приедет в Сэлби.

– Она обещала быть там двадцатого.

– И Монмут с ней?

– Ох да, Гарри.

– Он ужасно надоел мне, почти так же, как ей. Герцогиня очень умна, пожалуй, даже слишком умна для женщины. Но ей не хватает невыразимого очарования слабости. Ибо не что иное, как глиняные ноги, внушает нам нежность к золотому колоссу. У нее же ножки хорошенькие, но совсем не глиняные. Пожалуй, скорее белоснежно-фарфоровые. Они побывали в пламени, а то, что огонь не уничтожает, он закаляет. Она дама с опытом.

– Давно она замужем? – спросил Дориан.

– По ее словам, целую вечность. В книге пэров, насколько я помню, сказано, что десять лет, но десять лет с Мамутом и в самом деле покажутся вечностью. А кто будет еще?

– Чета Уиллоби, лорд Рагби с женой, наша теперешняя хозяйка, Джеффри Клустен – обычная компания. Да, я, кроме того, пригласил лорда Гротриана.

– Мне он нравится, – сказал лорд Генри. – Очень многие со мной не согласятся, но я нахожу его приятным. То, что он иногда слишком претенциозен в одежде, искупается его исключительной образованностью. Он человек весьма современный.

– Не могу обещать, что он приедет, Гарри. Возможно, ему придется ехать с отцом в Монте-Карло.

– Ах, что за наказание эти родители! Пожалуйста, попытайся его уговорить. Кстати, Дориан, ты вчера вечером сбежал так рано, еще не было одиннадцати. Что ты делал? Сразу отправился домой?

Дориан бросил на него быстрый взгляд и нахмурился.

– Нет, Гарри, – наконец ответил он. – Я добрался до дома почти в три часа.

– Был в клубе?

– Да, – сказал Дориан и прикусил губу. – Нет, я не то хотел сказать. В клубе я не был. Просто гулял. Не помню, что делал… Какой ты дотошный, Гарри! Тебе все время надо знать, кто что делает. А я всегда хочу забыть, что я делал. Домой я вернулся в половине третьего, раз уж тебя так интересует точное время. Забыл ключ дома, и слуге пришлось открывать мне дверь. Если нужны подтверждающие доказательства, можешь спросить у него.

Лорд Генри пожал плечами.

– Да какое мне до этого дело, дорогой друг! Пойдем в гостиную. Благодарю, мистер Чапман, хереса не надо. С тобой что-то произошло, Дориан. Расскажи, в чем дело. Ты сегодня сам не свой.

– Не обращай на меня внимания, Гарри. Просто я раздражен и сердит. Обещаю заглянуть к тебе завтра или послезавтра. Передай мои извинения леди Нарборо. Я не стану подниматься. Поеду домой. Мне очень нужно домой!

– Хорошо, Дориан. Надеюсь, увидимся завтра у меня за чаем. Герцогиня собиралась прийти.

– Постараюсь быть, Гарри, – сказал Дориан, уходя.

По дороге домой он чувствовал, что ужас, который ему как будто удалось заглушить, вновь вернулся. Случайные вопросы лорда Генри заставили его потерять самообладание, а сейчас ему надо было держаться с абсолютной невозмутимостью. Все опасные улики следовало немедленно уничтожить. Он зажмурился. Ему было жутко даже прикасаться к ним.

Однако другого выхода не было. Он это понимал и, запершись в библиотеке, открыл потайной шкаф, куда той ночью сунул пальто и саквояж Бэзила Холлуорда. В камине пылал яркий огонь, но Дориан подложил еще полено. Запах схваченных пламенем одежды и кожи был ужасен. На то, чтобы все уничтожить, у него ушло три четверти часа. Под конец, почувствовав слабость и тошноту, он зажег на медной курильнице алжирские благовонные свечи и обтер себе лоб и руки прохладным уксусом с мускусным ароматом.

Внезапно Дориан вздрогнул. В его глазах появился странный блеск, и он начал нервно кусать нижнюю губу. Между двух окон стоял большой флорентийский комод черного дерева, инкрустированный слоновой костью и синим лазуритом. Он смотрел на него так, словно тот вызывал у него восторг или ужас, словно в нем хранилось нечто желанное и в то же время почти ненавистное. Его дыхание участилось. Дориана неистово потянуло туда. Он закурил папиросу, потом бросил. Веки его опустились так низко, что густые, длинные ресницы почти коснулись щек. Но и с полузакрытыми глазами он все равно смотрел на комод. Наконец, встав с дивана, на котором лежал, он приблизился к комоду, открыл его и нажал на потайную пружину. Медленно выдвинулся треугольный ящик. Пальцы Дориана сами потянулись к нему, забрались внутрь и что-то схватили. Искомым предметом оказалась лакированная китайская шкатулочка, черная с золотом, весьма тонкой работы, по бокам украшенная волнистыми линиями и шелковыми шнурками, на которых висели хрустальные бусины и кисточки из сплетенных металлических нитей. Он открыл ее. Внутри поблескивала какая-то воскообразная зеленая масса, источавшая удивительно тяжелый и стойкий запах.

Несколько мгновений Дориан колебался, и странно-неподвижная улыбка не сходила с его лица. Затем, дрожа, хотя в комнате было очень жарко, он выпрямился и посмотрел на часы. Было без двадцати минут двенадцать. Он положил шкатулку на место, задвинул ящик и направился в спальню.

Когда в полночной темноте раздался бронзовый бой часов, Дориан Грей переоделся в одежду простолюдина и, замотавшись шарфом, выскользнул из дома. На Бонд-стрит он заметил кеб с хорошей лошадью и, подозвав его, тихо назвал адрес.

Кебмен покачал головой.

– Далековато, – проворчал он.

– Вот тебе соверен, – сказал Дориан. – Дам второй, если поторопишься.

– Ладно, сэр, – ответил кебмен. – Через час довезу до места.

Получив плату, он развернул кеб, и они быстро двинулись в сторону реки.