Когда появился Виктор, Дориан Грей испытующе посмотрел на него, раздумывая, не пытался ли камердинер заглянуть за ширму. Тот стоял с невозмутимым видом, ожидая распоряжений. Закурив папиросу, Дориан подошел к зеркалу. Ему было прекрасно видно отражение лица камердинера. Этакая бесстрастная маска услужливости. Похоже, бояться нечего. И все-таки, решил Дориан, следует быть настороже.

Неторопливо растягивая слова, он велел Виктору сказать экономке, что он желает ее видеть, после чего пойти в багетную мастерскую и попросить хозяина немедленно прислать ему двух рабочих. Было заметно, что, уходя, Виктор украдкой взглянул на ширму. Или Дориану это только почудилось?

Вскоре в библиотеку суетливо вошла миссис Лиф в черном шелковом платье и в старомодных нитяных митенках на морщинистых руках. Дориан попросил дать ему ключ от детской классной комнаты.

– От старой классной, мистер Дориан? – переспросила она. – Но она же вся в пыли! Мне надобно сначала распорядиться, чтобы ее прибрали и привели в порядок. Вам ни к чему туда заходить, сэр. Совсем ни к чему.

– Я не хочу, чтобы ее приводили в порядок, миссис Лиф. Я просто прошу ключ.

– Но, сэр, вы же будете весь в паутине, сразу как войдете. Ведь ее почти пять лет не открывали – с того дня, как скончался его светлость.

При упоминании деда юноша поморщился. О нем у него остались самые неприятные воспоминания.

– Это неважно, – ответил он. – Просто захотелось взглянуть, вот и всё. Дайте мне ключ.

– Пожалуйста, возьмите, сэр, – сказала старая дама, перебирая нетвердыми, трясущимися руками связку ключей. – Вот ключ. Сейчас я его отстегну. Но вы ведь не собираетесь туда перебраться, сэр? Здесь у вас так уютно.

– Да нет же! – нетерпеливо воскликнул он. – Спасибо, Лиф. Больше ничего не нужно.

Экономка ненадолго задержалась, пустившись в разговоры о домашнем хозяйстве. Он со вздохом предложил ей делать все, как она считает нужным. И старушка вышла из библиотеки, сияя улыбкой.

Когда дверь за нею закрылась, Дориан положил ключ в карман и осмотрел комнату. Его взгляд упал на большое пурпурное атласное покрывало, богато расшитое золотом, – великолепную работу венецианских мастеров конца семнадцатого века. Дед обнаружил его в каком-то монастыре неподалеку от Болоньи. Да, оно вполне подойдет, чтобы завесить ужасный портрет. В былые времена оно, быть может, нередко служило саваном. Теперь же оно будет укрывать нечто, подверженное еще худшему разложению, чем разложение смерти, нечто, вызывающее ужас, но не способное умереть. Его грехи сделают с живописным образом на холсте то же самое, что черви обыкновенно делают с трупом. Они уничтожат красоту, полностью сожрут его прелесть. Осквернят и покроют позором. И все же портрет будет жить. Он никогда не умрет.

Дориан содрогнулся и на мгновение почувствовал сожаление, что не открыл Бэзилу истинную причину, по которой ему понадобилось спрятать портрет. Бэзил помог бы ему справиться с влиянием лорда Генри и с еще более тлетворным влиянием собственной натуры. Любовь, которую питает к нему Бэзил, – а это истинная любовь – благородна и умозрительна. Это не чисто физическое влечение к красоте, порожденное чувствами и исчезающее, когда чувства прошли. Это любовь, которую знали Микеланджело, Монтень, Винкельман[54] и сам Шекспир. Да, Бэзил мог бы его спасти. Впрочем, теперь уже слишком поздно. От прошлого всегда можно избавиться. Помогут раскаяние, сожаление и забвение. Неизбежно одно лишь будущее. В Дориане кипят страсти, которым суждено найти ужасный выход, и мечты, которые превратят в реальность собственную зловещую тень.

Он снял с дивана огромное пурпурно-золотистое покрывало и, держа его в руках, зашел за ширму. Стало ли лицо на картине более порочным, чем раньше? Как будто нет. И все же оно показалось ему еще отвратительнее. Золотые волосы, голубые глаза, розовые лепестки губ – все было на месте. Изменилось одно лишь выражение. Оно было ужасно в своей жестокости. По сравнению с осуждением и укором портрета, сколь легковесными показались ему упреки Бэзила! Сколь легковесными и сколь ничтожными! Его собственная душа смотрела на него с полотна, призывая к ответу. С искаженным от боли лицом Дориан набросил на картину роскошное покрывало. В этот момент послышался стук в дверь. Юноша вышел из-за ширмы, и в комнате появился камердинер.

– Багетчики прибыли, месье.

Дориан почувствовал, что Виктора надо немедленно отослать. Слуга не должен знать, куда унесут картину. Было в камердинере что-то настораживающее, в его глазах светились хитрость и ум. Дориан сел за стол и быстро написал записку лорду Генри с просьбой прислать ему что-нибудь почитать и с напоминанием о встрече сегодня вечером в четверть девятого.

– Дождитесь ответа, – распорядился он, передавая записку, – и проводите сюда багетчиков.

Через две или три минуты в дверь снова постучали, и в комнату вошел сам мистер Хаббард, знаменитый багетчик с Саут-Одли-стрит, в сопровождении грубоватого молодого помощника. Мистер Хаббард был цветущий мужчина невысокого роста с рыжими бакенбардами, чье восхищение искусством в значительной степени поутихло из-за постоянного безденежья большинства его клиентов-художников. Как правило, он не покидал стен своего магазина, ожидая, когда заказчики придут к нему сами. Но для Дориана Грея мистер Хаббард всегда делал исключение. Было в юноше что-то такое, что неизменно к нему располагало. Людям доставляло удовольствие просто на него смотреть.

– Чем могу служить, мистер Грей? – спросил он, потирая свои пухлые веснушчатые руки. – Решил, что лично приду засвидетельствовать свое почтение. Мне только что доставили раму исключительной красоты, сэр. Купил на распродаже. Старинная флорентийская. Думаю, из Фонтхилла. Прекрасно подойдет для картины на религиозный сюжет, мистер Грей.

– Мне очень жаль, что вы взяли на себя труд прийти, мистер Хаббард. Я непременно зайду к вам и посмотрю на раму – хотя сейчас религиозное искусство меня мало интересует, – но сегодня мне всего лишь нужно отнести наверх картину. Она довольно тяжелая, поэтому я решил попросить вас одолжить мне своих людей.

– Мне это совершенно нетрудно, мистер Грей. Буду рад помочь. Какую картину нести, сэр?

– Вот эту, – ответил Дориан Грей, отодвинув ширму. – Вы могли бы отнести ее как есть, в закрытом виде? Чтобы она не поцарапалась на лестнице.

– Тут нет ничего сложного, сэр, – сказал добродушный багетчик, вместе с помощником начав снимать с крюка портрет, подвешенный на длинных медных цепях. – Куда прикажете отнести, мистер Грей?

– Следуйте за мной, мистер Хаббард, прошу вас. Я покажу дорогу. Или, наверное, будет лучше, если вы пойдете первым. Боюсь, нам придется подняться на самый верх. Пройдем по парадной лестнице, она шире.

Дориан открыл дверь, все трое вышли в холл и начали подниматься. Причудливый узор рамы делал картину весьма громоздкой ношей, и время от времени, несмотря на подобострастные протесты мистера Хаббарда, искренне, как всякий мастер, негодующего, когда джентльмен делает что-то полезное, Дориану все же пришлось им помочь.

– Да, вес немалый, сэр, – задыхаясь, проговорил маленький багетчик, когда они добрались до верхней площадки, и вытер блестящие капельки пота со лба.

– Она и в самом деле очень тяжелая, – подтвердил Дориан и отпер дверь, ведущую в комнату, которой отныне надлежало хранить невероятную тайну его жизни и прятать от посторонних глаз его душу.

Он не заходил сюда более четырех лет – с тех самых пор, как в детстве играл в ней ребенком, а потом, став старше, использовал для занятий. Это была просторная удобная комната, специально обустроенная последним лордом Келсо для своего малолетнего внука, которого старый лорд ненавидел как из-за его удивительного сходства с матерью, так и по ряду других причин, а потому предпочитал держать от себя подальше. Дориану показалось, что комната почти не изменилась. Там стоял огромный итальянский cassone[55], в котором мальчик частенько прятался в детстве, с панелями, расписанными фантастическими рисунками, и с потускневшей позолоченной лепниной. На своем месте был и книжный шкаф из атласного дерева, забитый его потрепанными учебниками, а сзади на стене висел все тот же ветхий фламандский гобелен, на котором полинялые король и королева играют в саду в шахматы, а мимо них проезжает компания охотников, и у каждого на защищенном перчаткой запястье сидит ястреб в колпачке. Как все это было знакомо! Глядя вокруг, он вспомнил свое беззаботное детство. Перед глазами возникли картины его ничем не запятнанной мальчишеской жизни, и ему стало жутко оттого, что именно сюда он собирается спрятать роковой портрет. Как мало думал он в те навсегда ушедшие времена о том, что ждет его в будущем!

Но в доме не было другого места, которое было бы так удачно спрятано от любопытных глаз. Ключ он будет держать при себе, и никто посторонний сюда не войдет. Под пурпурным саваном лицо на холсте может стать зверским, одутловатым и порочным. Ну и пусть! Его никто не увидит. Сам он тоже не станет смотреть. Зачем ему наблюдать отвратительное разложение собственной души? Он сохранит молодость – этого довольно! И потом, разве его характер не может исправиться? Совсем необязательно будущее Дориана станет таким уж постыдным. А вдруг в его жизни появится любовь? Она очистит и спасет от пороков, которые как будто уже зарождаются в его душе и теле – от пленительных, неописуемых пороков, сама таинственность которых придает им изысканность и очарование. Возможно, в один прекрасный день жестокая ухмылка покинет этот алый чувственный рот, и он откроет миру шедевр Бэзила Холлуорда.

Но нет, такое невозможно. Час за часом, неделя за неделей человек на портрете будет делаться старше. Даже если он избежит уродства, наложенного пороком, то уродства старости ему не избежать. Щеки ввалятся или обвиснут. Желтые морщины проберутся в уголки потухших глаз и изуродуют их еще больше. Волосы утратят свой блеск, рот приоткроется, придавая лицу дурацкий, отталкивающий вид, какой бывает у стариков. У него будет морщинистая шея, холодные, покрытые синими венами руки, кособокое тело, как у деда, который в детстве был с ним так суров. Портрет надлежит спрятать. Ничего не поделаешь!

– Пожалуйста, заносите картину, мистер Хаббард! – устало сказал он, обернувшись. – Простите, что задержал вас. Задумался о своем.

– Отдохнуть всегда приятно, мистер Грей, – ответил багетчик, все еще тяжело дыша. – Куда ее поставить, сэр?

– О, куда хотите. Можно вот здесь. Я не хочу ее вешать. Просто прислоните к стене. Спасибо.

– Позволите взглянуть, сэр?

Дориан вздрогнул.

– Едва ли она вас заинтересует, мистер Хаббард, – ответил он, не спуская глаз с мастера. Он был готов наброситься на багетчика и швырнуть его на пол, если бы тот попытался приподнять роскошную ткань, скрывающую тайну его жизни. – Не стану вас больше утруждать. Очень признателен, что нашли время прийти.

– Не стоит, не стоит, мистер Грей. Всегда рад услужить, сэр.

И мистер Хаббард затопал вниз по лестнице в сопровождении помощника, который оглянулся с выражением застенчивого изумления на грубом, невзрачном лице. Никогда в жизни парень не встречал человека такой поразительной красоты.

Когда звук их шагов затих вдали, Дориан запер дверь, а ключ положил в карман. Теперь он чувствовал себя в безопасности. Больше никто не увидит этот жуткий портрет. Ему одному суждено смотреть на свой позор.

Вернувшись в библиотеку, он обнаружил, что уже пробило пять часов и чай подан. На столике из темного благоухающего дерева, богато инкрустированного перламутром, – это был подарок от леди Рэдли, жены его опекуна, милой дамы, постоянно занятой своим здоровьем и проведшей прошлую зиму в Каире, – лежала записка от лорда Генри, а рядом обернутая в желтую бумагу книга с надорванной обложкой и замусоленными краями. На чайном подносе он увидел третий выпуск «Сент-Джеймс газетт». Было ясно, что Виктор вернулся. Дориан заволновался: не встретился ли камердинер с багетчиками в холле, когда те выходили из дома, и не выведал ли у них, зачем их вызывали? Виктор наверняка заметит отсутствие картины – вернее, уже заметил, пока накрывал к чаю. Ширму обратно не поставили, и пустое место на стене бросалось в глаза. Не исключено, что однажды ночью он увидит, как камердинер пробирается по лестнице наверх и пытается вскрыть замок. Страшно иметь в доме шпиона! Не раз он слышал истории о богатых людях, которых всю жизнь шантажировал какой-нибудь слуга, прочитавший письмо, подслушавший разговор, нашедший визитную карточку с неким адресом, извлекший из-под подушки засохший цветок или помятое кружево.

Вздохнув, он налил себе чаю и принялся читать записку от лорда Генри. Тот писал, что посылает ему вечернюю газету и книгу, которая, возможно, его заинтересует, и что он собирается быть в клубе в четверть девятого. Дориан неспешно развернул «Сент-Джеймс газетт» и начал перелистывать страницы. На пятой странице его внимание привлекла отчеркнутая красным карандашом заметка. Прочел он следующее:

«СУДЕБНЫЙ ДОПРОС ПО ДЕЛУ О СМЕРТИ АКТРИСЫ. Сегодня утром окружным коронером мистером Дэнби был проведен судебный допрос в Белл-Таверн, на Хокстон-роуд по поводу скончавшейся Сибил Вейн, молодой актрисы, в последнее время выступавшей в Королевском театре в Холборне. Было вынесено решение о смерти в результате несчастного случая. Глубокое сочувствие было высказано матери покойной, которая пребывала в чрезвычайном волнении во время дачи собственных показаний, а также во время показаний доктора Биррелла, проводившего вскрытие».

Нахмурившись, Дориан, разорвав газету надвое, прошел в другой конец комнаты и выбросил обрывки. До чего мерзко! И как эта мерзость все испортила! Досадно, что лорд Генри ее прислал. А уж отчеркивать красным карандашом заметку было просто неразумно. Виктор мог прочесть. Не так уж плохо он знает английский.

Не исключено, что камердинер и в самом деле что-то прочитал и уже начал его подозревать. Впрочем, какое это имеет значение? Какая связь между Дорианом Греем и смертью Сибил Вейн? Бояться нечего. Дориан Грей ее не убивал.

Взгляд юноши упал на присланную лордом Генри желтую книгу. Любопытно, о чем она? Он подошел к восьмиугольному газетному столику жемчужно-серого цвета, который всегда казался ему произведением каких-то удивительных египетских пчел, строивших свои соты из серебра, взял томик и, усевшись в кресло, начал его перелистывать. Через несколько минут он увлекся. Столь странная книга еще никогда не попадалась ему в руки. В изысканном облачении под звуки флейт перед ним как будто двигались безмолвным шествием все пороки мира. То, о чем он лишь смутно мечтал, вдруг стало обретать реальные черты, а то, о чем он даже не думал мечтать, постепенно открывалось ему.

Это был роман, но без сюжета и с одним героем. Скорее просто психологическое исследование личности некоего молодого парижанина, который в девятнадцатом веке попробовал воплотить в собственной жизни все существующие страсти и образ мыслей других веков, вобрав в себя различные настроения, подверженные воздействию мирового духа. По причине их искусственной природы ему нравились те формы отречения, которые человечество неразумно зовет добродетелями, но не меньше его привлекали и естественные проявления бунтарства, которые мудрецы все еще называют грехом. Стиль книги отличался редкой изощренностью, одновременно яркой и туманной, обилием арго и архаизмов, технических терминов и витиеватых парафраз, характерных для работ лучших французских символистов. Там встречались метафоры, причудливые, как орхидеи, и столь же тонких оттенков. Чувственная жизнь описывалась в терминах мистической философии. Иногда трудно было понять, читаешь ли ты о религиозном экстазе какого-то средневекового святого или о нездоровых признаниях современного грешника. Книга источала яд. Тяжелый аромат благовоний, витающий на ее страницах, словно одурманивал мозг. Сама ритмика фраз, тонко выверенная размеренность их музыки, наполненной сложными рефренами и блестящими повторами отдельных частей, по ходу чтения одной главы за другой рождала в сознании юноши подобие забытья, болезненной мечтательности, и он уже не замечал, что день угасает и в комнату начинают прокрадываться тени.

В окнах сияло безоблачное небо цвета зеленой меди, пронзенное одной-единственной звездой. Он читал при ее тусклом свете, пока мог разбирать слова. Потом, после нескольких напоминаний камердинера, что время позднее, он поднялся и по дороге в другую комнату положил книгу на флорентийский столик, всегда стоявший у кровати. После чего начал переодеваться к ужину.

В клуб он приехал около девяти и нашел там лорда Генри, со скучающим видом сидевшего в маленькой столовой в полном одиночестве.

– Прощу прощения, Гарри! – воскликнул он. – Но, честное слово, ты сам виноват в моем опоздании. Меня так увлекла книга, которую ты прислал, что я совершенно забыл о времени.

– Да, я был уверен, что она тебе понравится, – ответил лорд Генри, поднявшись.

– Я не сказал, что она мне понравилась. Я сказал, что она меня увлекла. Между первым и вторым огромная разница.

– Ага! Значит, ты уже это понял? – пробормотал лорд Генри.

И они направились в столовую.