На вопрос о том, могли ли отношения Эдуарда и Уоллис до брака носить платонический характер, придворный Алан «Томми» Ласселс презрительно ответил, что это столь же невероятно, «как если бы в Гайд-парке паслось стадо единорогов, а в озере Серпентайн плескался косяк русалок»[49]. И хотя Ласселс, в пору принца Уэльского служивший помощником его личного секретаря, едва ли мог претендовать на беспристрастность в оценке событий, предшествовавших отречению, его суждения об Уоллис Симпсон в целом точно отражали общее настроение, царившее в придворных и политических кругах тех лет.

Ласселс резко отзывается о событиях 1936 года: вину за «кошмар» он безоговорочно возлагает на Уоллис. «Философы школы принца Гарри[50], – писал он с сарказмом, – тешили себя несбыточными грезами… Леопард, как и следовало ожидать, не только не поменял свои пятна, но и приобрел новые – все под влиянием своей леопардессы»[51]. Признавая Эрнеста, второго супруга Уоллис, «не более чем жалким недотепой», Ласселс тем не менее главной причиной отречения считал денежный вопрос. Завещание Георга V оставило Эдуарда ни с чем, кроме доходного герцогства Корнуолл, тогда как его братья стали наследниками состояния, исчислявшегося в три четверти миллиона фунтов стерлингов на каждого.

Ласселс с горечью отмечал: «Деньги и все, что на них можно приобрести, были главной ценностью в мировоззрении миссис Симпсон, а возможно, и его, и когда они обнаружили, что им, так сказать, досталась Корона, но без звонкой монеты, я убежден, что именно тогда, в том нескончаемом телефонном разговоре, они и сговорились отказаться от своих планов на обычную жизнь и решить, как им нажиться на королевском сане, не упуская из виду и дальнейшую перспективу восшествия ее на трон в качестве королевы»[52].

Мотивы Уоллис оставались предметом нескончаемых споров при ее жизни и не утихают по сей день. Адепты романтической версии настаивают, что Эдуарда и Уоллис связывала неземная любовь, и лишь злая ирония судьбы превратила их роман в драму, возведя его на престол в самый разгар их отношений. Ее искреннее и бескорыстное великодушие, дескать, даже толкнуло ее на отчаянный шаг – попытку отказаться от возлюбленного и покинуть обретенную родину, лишь бы удержать его от непоправимого – отречения от короны. Эта интерпретация пользовалась – и по-прежнему пользуется – особой популярностью в Америке, где журнал Liberty однажды сорвал куш, выпустив колоссальный тираж в два с половиной миллиона экземпляров под кричащим заголовком «Британка, которой все завидуют». Именно эта неувядающая народная любовь и подвигла Мадонну, поп-икону, сменившую микрофон на режиссерское кресло, воплотить их историю на экране в фильме «М.Ы.» (W.E.) 2011 года, представив ее как один из самых величайших романов в истории, где Андреа Райзборо сыграла Уоллис, а Джеймс Д’Арси – Эдуарда[53].

Попытки представить историю в таком свете кажутся не слишком убедительными, учитывая факты биографии Эдуарда, где романтика уступала место трезвому практицизму. Ласселс, не стесняясь в выражениях, высмеивал расхожий миф, что «одинокий холостяк “воспылал страстью” впервые в жизни к долгожданной родственной душе». Предостерегая «слезливых биографов», готовых поверить в эту версию, он отмел ее как «полнейшую чушь», не скрывая иронии: Эдуард, дескать, «никогда не выходил из-под каблука одной дамы, чтобы тут же не угодить под башмак другой… Всегда была grande affaire[54], а параллельно, поверьте моему опыту, тянулась бесконечная вереница petites affaires[55][56]». Хрестоматийным примером тому послужила история с обольщением Эдуардом некой миссис Барнс, супруги местного комиссара в Додоме, Танзании, в 1928 году. Причина, по которой негодующий Ласселс заклеймил этот поступок «невероятно бесчеловечным», крылась в том, что известие о тяжелой болезни отца достигло принца буквально накануне. Эдуард же, отмахнувшись от тревожных новостей, назвав их «дешевым предвыборным трюком Болдуина»[57], вернулся к своим разгульным забавам.

Уоллис явила собой нечто доселе невиданное, выходящее за рамки привычного. Циники твердили, что она была тщеславна, алчна и своенравна, искусно манипулируя Эдуардом с помощью экзотических сексуальных чар и непоколебимой внутренней силы. Уже одного того факта, что она дважды побывала замужем и встретила принца, будучи замужем во второй раз, было достаточно, чтобы разжечь негодование в обществе. Она и сама, не таясь, признавала, что не блистала красотой – «Мне нечем похвастаться, так что единственное, что я могу сделать, это постараться одеваться лучше всех»[58] – и не отличалась особой интеллектуальностью, хотя не была лишена сухого, порой колкого, остроумия. Даже ее крылатая фраза «Нельзя быть слишком богатой или слишком худой» звучала плоско и самодовольно. И все же именно она, неустанно преследуемая фотографами женщина, сумела пленить сердце принца, едва не сокрушив монархию и став предметом бесчисленных статей, биографий и ожесточенных дискуссий. Кто же она, эта непостижимая Уоллис Симпсон?

Поговаривают, где-то в пыльных архивах томится некий документ – тот самый, что хоть и не тянет на тайну убийства Кеннеди или загадку «Марии Селесты», но все же обрел собственный, причудливый мифический флер. Речь о легендарном «китайском досье», якобы составленном по указанию самого Болдуина, чтобы во всех красках описать «год лотоса», проведенный Уоллис в Шанхае в 1924–1925 годах. И хотя ни один биограф или историк так и не увидел это досье собственными глазами – даже скептик Зиглер не исключает его существования, признавая: «Что-то там несомненно было, но в воображении толпы оно раздулось до неимоверных размеров»[59], – именно китайские приключения Уоллис породили упорные слухи о ее неведомой власти над Эдуардом, которые смакуются с разной степенью достоверности и пикантности. И даже если она и впрямь была той еще искательницей сексуальных приключений, посвятившей своего высокопоставленного любовника в тайны восточной страсти, – это лишь один – хотя и весьма красноречивый – штрих к ее портрету.

Уоллис Уорфилд родилась 19 июня 1896 года в Блу-Ридж-Саммит, штат Пенсильвания. Обстоятельства ее рождения были окутаны тайной. Ходили слухи, что она была рождена вне брака, а также что она была интерсексуальна, то есть имела признаки обоих полов. Многие из ее поздних биографов, в частности Майкл Блох и Энн Себба, предполагали, что эти обстоятельства во многом объясняют отношение к ее внешности и сексуальности. Однако Филипп Зиглер выразил сомнение в этой версии, отметив: «Я не обнаружил никаких сведений, которые подтверждали бы ее интерсексуальность, и убедительных доказательств этому нет»[60]. Ее характерная квадратная челюсть и несколько андрогинная внешность нередко становились предметом слухов о ее особенностях еще при жизни. Так, писатель Джеймс Поуп-Хеннесси в 1958 году заметил: «Она – одна из самых необычных женщин, которых мне доводилось видеть… Я был бы склонен назвать ее образцовой американской женщиной … если бы не подозрение, что она и вовсе не женщина»[61].

Однако, независимо от вопроса о женственности Уоллис, ее детство сложно назвать безмятежным. Ее мать Элис овдовела, когда девочке едва исполнилось несколько месяцев, и их жизнь превратилась в беспокойное и полное лишений странствие. К этому, вероятно, добавилось и тягостное внимание «дядюшки Сола», Соломона Уорфилда, приходившегося Уоллис дядей. Нужда была постоянным спутником ее детства, и именно близость к матери помогла Уоллис осознать: путь к успеху лежит не через внешнюю красоту или знатное происхождение, а через собственный ум и упорство. Элис, несмотря на трудности, сделала все возможное, чтобы дать дочери достойное образование, и Уоллис училась в лучших школах, которые мать могла себе позволить. Именно там Уоллис и обрела изысканную манеру держать себя, которая впоследствии стали ее визитной карточкой, а также взрастила в себе трепетное отношение к миру красоты и роскоши.

Едва вступив во взрослую жизнь, очаровательная дебютантка Уоллис повстречала военно-морского летчика Эрла Уинфилда Спенсера-младшего. Сын состоятельного брокера, он пленил ее воображение своей статью и галантностью, его волевой подбородок казался сошедшим со страниц рыцарских романов. Они поженились 8 ноября 1916 года, но союзу не суждено было быть счастливым. Уоллис, воспитанная в пуританских традициях, с отвращением отмечала неумеренность мужа, горько констатируя, что «бутылка редко покидала мысли или руку моего мужа»[62]. Ее бравый избранник оказался неотесанным грубияном и невыносимым занудой, а его запойное пьянство могло быть вызвано горьким разочарованием из-за отсутствия близости в их браке. По непроверенным слухам[63], Уоллис якобы обмолвилась, что до встречи с Эдуардом «никогда не знала плотской любви ни с одним из своих первых мужей и не позволяла никому переступать границу того, что называла своей неприкосновенной линией Мейсона – Диксона»[64]. Спенсера, вероятно, бесили ее «живость и кокетство»[65], а Уоллис, издерганная «бесконечными потоками издевательских намеков и оскорблений», сопровождавшимися порой и физическим насилием, решилась на разрыв, получив долгожданный развод в 1927 году. Но сначала она отправилась в далекий Китай на поиски особенного опыта.

Даже если «китайское досье», окутанное мраком неизвестности, так и не будет обнаружено, кое-что о его содержании все же просочилось наружу. Близкие подруги Уоллис, такие как Синтия Джебб и леди Глэдвин, пытаясь обелить ее репутацию, утверждали, что ее «восточные навыки» не выходили за рамки приличий и ограничивались лишь оральным сексом – «ничего китайского, обычная практика»[66], – настаивая на ее консервативных взглядах. Сын Даффа и Дианы Куперов, Джон Джулиус Норидж, вторил им, описывая Уоллис как женщину «[не] особенно сексуально озабоченную… и вовсе не распущенную»[67]. Однако другие придерживались куда менее благостного мнения о ее китайских приключениях. В своем путешествии Уоллис порхала между Гонконгом, Шанхаем и Пекином, заведя знакомства с архитекторами, дипломатами и итальянским военно-морским атташе Альберто Да Зара, «лихим кавалеристом, ценившим женскую красоту и быстро попавшим под ее чары»[68]. По более темным слухам, одна из этих связей обернулась для Уоллис «неким загадочным недугом», сразившим ее по пути домой в сентябре 1925 года, хотя природа этой болезни осталась неясной – то ли последствия неудачного аборта, то ли следствие венерического заболевания, то ли просто недомогание, – Уоллис избегала прямых ответов, лишь уклончиво намекая на «весьма запутанный случай»[69].

Посещения «домов пения» в Гонконге Уоллис не отрицала, хотя и поясняла, что лишь потакала прихоти Спенсера, «демонстративно окружавшего вниманием местных девиц»[70]. Как в гонконгских, так и в шанхайских заведениях, которые она сама окрестила «райскими островками на дне ада»[71], она очутилась в мире, где для благовоспитанной американки просто не было места. В Китае лишь недавно кануло в прошлое узаконенное наложничество, и Уоллис стала свидетельницей трагических судеб бывших наложниц и куртизанок, прошедших путь от признания и достатка в состоятельных семьях до банальной проституции, если еще хранили былую красоту, или до участи наставниц, обреченных обучать молодых девушек своему занятию.

Предназначение девушек в «домах пения» – привлекать состоятельных мужчин своим обаянием, безупречным внешним видом и изысканной тактичностью, особенно это относилось к changsan[72] – элите среди платных спутниц, отличавшихся наивысшей степенью взыскательности и утонченности. В отличие от доступных yao’er[73], почти неотличимых от уличных девиц, и горделивых shuyu[74], для которых продажа секса была табу, changsan владели уникальным даром – влюблять в себя высокопоставленных клиентов, но при том искусно откладывать удовлетворение их желаний, испытывая их терпение и заставляя заслужить долгожданный дар любви.

Посещала ли Уоллис «дома пения» лишь как праздный турист или искала там нечто большее, – история умалчивает. Но именно это краткое китайское путешествие обернулось настоящим клондайком скабрезных слухов, каждый из которых старался перещеголять другой в возмутительности и недостоверности. Доподлинно известно лишь то, что она позировала перед камерой в двусмысленных позах, одетая лишь в спасательный круг, – эти кадры так и не дошли до нас, – и, весьма вероятно, обучалась сексуальным практикам в шанхайских притонах, в том числе особым техникам обольщения чансань. По легендам, она была способна «заставить спичку почувствовать себя сигарой»[75], а один из биографов с уверенностью заявлял, что она освоила особую китайскую технику «длительного и тщательно выверенного массажа горячим маслом сосков, живота, бедер и, после нарочито затянутой, почти садистской паузы, гениталий»[76].

Разумеется, значение ее «года лотоса» нередко преувеличивается в угоду пикантным слухам. В конце концов, чтобы пленить королевское сердце или расположить к себе простого смертного, вовсе не обязательно совершать паломничество в Поднебесную. И тем не менее, независимо от того, насколько развратным или невинным было ее восточное путешествие, приобретенный там опыт неизбежно оставил отпечаток на ее образе, окутав его аурой загадочности.

После развода Уоллис вновь вступила в брак – с Эрнестом Симпсоном, судовым брокером, который разительно отличался от решительного и требовательного Спенсера – спокойный, незаметный мужчина, не требовавший к себе особого внимания. «Я очень к нему привязана, и он добрый – полная противоположность»[77]. В июле 1928 года они поженились, и Уоллис переехала с ним в Лондон, где, однако, так и не смогла обрести покой и чувствовала себя чужой и потерянной. До сих пор она не знала подлинного счастья, лишь равнодушие и пренебрежение, редкие минуты покоя и воспоминания о насилии – и все эти тяготы она держала в себе, скрывая за непроницаемой маской сдержанности, которую впоследствии демонстрировала на публике. Вопрос о детях в новом браке не обсуждался. Вместо этого Уоллис увлеклась обустройством их квартиры в Брайанстон-Корт и со временем сумела создать вокруг себя небольшой светский кружок, заслужив репутацию искусной хозяйки и устроительницы роскошных приемов. «На вечерах у Уоллис жизнь бьет ключом, никто не рвется домой»[78], – с удовольствием подтверждал один из гостей. И все же ее щедрость – вино и коньяк лились рекой – была продиктована отнюдь не альтруизмом или желанием подружиться с лондонскими дамами. Ее цель была куда более конкретной.

В 1931 году принц Эдуард, известный в узком семейном кругу как Дэвид, пребывал в золотой клетке уныния. Ему шел четвертый десяток, а вся его прежняя жизнь казалась чередой бесплодных усилий и незавершенных начинаний. Отношения с родителями были скованы льдом отчуждения и холода, и те не скрывали своей благосклонности к его младшему брату Георгу, или Берти, герцогу Йоркскому. Принц посещал Магдален-колледж в Оксфорде, но не доучился, поступил на службу в Гренадерскую гвардию – ему запретили отправляться на фронт Первой мировой войны из соображений безопасности. Он изнурял себя мазохистскими диетами и оздоровительными практиками, стремясь скорее наказать свою юношескую стройность, чем укрепить здоровье. По всем признакам он страдал от нервной анорексии.

Романы, которые Ласселс осуждал с таким гневом, будь то мимолетные petites или серьезные grandes, можно трактовать как отчаянные попытки взбодриться и завоевать хоть каплю внимания. Но даже они были заражены его патологической тягой к сексуальной зависимости – лишь унижение и повиновение приносили ему извращенное удовлетворение. Как точно заметил Зиглер, «секс значил для Эдуарда непомерно много, но это был весьма специфический вид секса. Он жаждал доминирования над собой, и миссис Симпсон оказалась искусной исполнительницей этой роли»[79]. Эта склонность проявлялась во всех его отношениях с женщинами. В юности, в 1918 году, он писал Фреде Дадли Уорд («влияние благое, но недостаточное»)[80], называя ее «единственной и неповторимой мамочкой»: «Тебе следует быть порой беспощадной ко мне… Я из тех людей, кому необходима известная доза жестокости, иначе они становятся непозволительно изнеженными и слабыми»[81].

Публично же он сохранял жизнерадостное и непринужденное отношение к своим будущим подданным, порхая от одного роскошного стола к другому. Его нынешняя пассия, Тельма Фернесс, наполовину американка, была прекрасно осведомлена о влечении принца ко всему современному и модному, что олицетворял Новый свет. И вот, январским днем 1931 года, в своем загородном имении в Мелтон-Моубрей, она представила его своей подруге Уоллис и ее супругу Эрнесту. Беседа за обедом оказалась пустой формальностью, вертясь вокруг дежурных тем о культурных различиях, но для Уоллис, проведшей предыдущий день в суетливых приготовлениях, одержимо занимаясь «волосами и ногтями и т. д.»[82], этого было достаточно, чтобы в приливе восторга набросать письмо к тете Бесси, не скрывая ликования: «Представьте себе, какая удача – встретить принца в такой простой обстановке… Ведь с самого начала моего пребывания здесь я мечтала о встрече с ним и теперь чувствую огромное облегчение»[83].

Следующая встреча Уоллис и Эдуарда состоялась 15 мая, вновь в гостях у Тельмы Фернесс, где принц заметил, как ему пришлась по душе их первая беседа. Вскоре последовала и более весомая награда – 10 июня Уоллис была представлена ко двору. И пусть возраст ее уже не вполне соответствовал амплуа дебютантки[84], обаяние ее не знало границ: Эдуард осыпал ее комплиментами. На его замечание, что яркий свет не делает чести собравшимся дамам, она тут же дерзко парировала: «Но, сэр, мне казалось, что все мы страшны как смерть!»[85] Принц, не привыкший к подобной американской прямоте, был покорен. Их общение продолжалось, и вскоре он уже ужинал в Брайанстон-Корт, восхищаясь кулинарным искусством Уоллис и особенно малиновым суфле, рецепт которого он тут же истребовал. И вот настойчивость миссис Симпсон, стремившейся ли в высший свет или к чему-то большему, была вознаграждена: последовало приглашение погостить в Форт-Бельведере, любимом поместье Эдуарда в Суррее, – разумеется, вместе с мужем Эрнестом.

Одним из немногих заметных достижений Эдуарда в те годы стало преображение ветхого и несколько чудаковатого миниатюрного замка в роскошное убежище, достойное не только принца, но и короля. И если светская дама Диана Купер лишь презрительно морщила нос от некоторых излишне кричащих декоративных излишеств («Розовая спальня, розовые жалюзи, розовые простыни, да еще розово-белые горничные в придачу!»[86]), то Уоллис была покорена очарованием Форт-Бельведера, назвав его «удивительно теплым и симпатичным уголком»[87]. Ей мерещилось, что это уединенное пристанище сошло со страниц волшебных сказок, а сам принц, неспешно расхаживающий по его залам в брюках для гольфа, насвистывая мотивчик, в сопровождении своих любимых керн-терьеров Коры и Джаггса, казался ей таким одиноким и печальным, что его хотелось спасти. Джон Саймон, министр внутренних дел, подтверждал ее наблюдения, отмечая, что «почти невозможно вообразить себе бремя одиночества монарха, не ведающего радости семейного очага, компании жены и детей»[88]. Как писала Уоллис позднее, опираясь на богатый жизненный опыт, «я одной из первых сумела проникнуть в самое сердце его сокровенного одиночества»[89].

Выходные, состоявшие из садоводства днем и выпивки по ночам, прошли успешно. В какой-то момент Уоллис уловила на лице Эдуарда, только что вышедшего из жаркой парной, выражение «полного блаженства»[90]. Вернувшись домой, они с Эрнестом поспешили отблагодарить хозяина льстивыми стихотворными опусами. Типичные строки гласили, в частности: «Мы провели в “Форт-Бельведере” выходные / Храним воспоминания живые / Часов чудесных вереница, / Поистине гостеприимство принца»[91]. Любого человека, не лишенного поэтического слуха, от такой белиберды просто замутило бы; как бы то ни было, Уоллис почти исчезла из жизни Эдуарда до конца 1932 года. Этот год стал для нее черной полосой. Дела Эрнеста шли все хуже, ее здоровье пошатнулось, а положение в высших слоях общества казалось ненадежным. Единственное, что ей оставалось, – цепляться за дружбу с Тельмой Фернесс, которая, чувствуя, что Эдуард теряет к ней интерес, отчаянно пыталась представить себя в выгодном свете – как особу легкую, любящую компанию интересных и веселых людей – таких как Уоллис.

План сработал безупречно. Уоллис впоследствии вспоминала, что с начала 1933 года они «обнаружили, что становимся постоянными гостями на уик-эндах в Форте», и, торжествуя, что «общение незаметно, но стремительно переросло из знакомства в дружбу»[92]. «Мы» звучало теперь по-королевски – как символ их нерушимого союза; в то время как Эрнест бесцельно курсировал между Сити, Европой и Америкой, Уоллис могла «сопровождать» Тельму Фернесс еженедельно. Она стала настолько незаменима для Эдуарда, что к его дню рождения 23 июня – всего через четыре дня после собственного – ей было дозволено «кутить» в его доме до 4:30 утра. Первое письмо, что она написала принцу, – официальная записка с подарком, венчала подпись «Ваша покорная слуга». Вопросы повиновения и того, кто кому служит, оставались дразняще двусмысленными.

Точная дата начала романа Эдуарда и Уоллис остается неизвестной. Однако обоснованно предполагается, что это случилось в январе 1934 года, когда Тельма покинула Англию, чтобы навестить свою семью в Соединенных Штатах. Обе женщины вспоминают разговор, в котором обсуждалось будущее одиночество «малыша» в разлуке с любовницей; Уоллис же, словно принимая вызов, писала тете Бесси, что «приложит все силы, чтобы его развеселить»[93]. И ей это удалось блестяще – слишком даже блестяще. И хотя в мемуарах она и пыталась убедить читателей, что лишь откликнулась на его «глубокое одиночество и духовную изоляцию»[94], уже в феврале, в письме к той же, несомненно, заинтригованной тете, она почувствовала необходимость откреститься от слухов, уклончиво заметив: «Это все вранье насчет принца… Я не из тех, кто уводит кавалеров у подруг»[95]. Это звучало, мягко говоря, неискренне. Иные бы назвали это ложью в чистом виде. Когда же Тельма вернулась в Лондон, она быстро поняла, что между ее подругой и ее возлюбленным произошли необратимые перемены. 1 апреля 1934 года она с нескрываемым шоком наблюдала их нежное общение. «Тут-то я и поняла, – признавалась позже Тельма, – что она присмотрела за ним более чем хорошо»[96].

Тельма была удалена от двора без лишних слов, и «легкая дружба» между Эдуардом и Уоллис расцветала пышным цветом, пока Эрнест все чаще и чаще уезжал в удобные командировки. Эдуард же позже уверял, что решение о браке с Уоллис было принято им еще в 1934 году и с тех пор уже не менялось. Однажды в отпуске королевский конюший Джон Эйрд с удивлением отметил, что принц «растерял остатки самостоятельности и ходит за ней, словно верный пес»[97]. Вскоре Уоллис получила первый из роскошных подарков – бриллиантовую подвеску Cartier с изумрудами, – и, возможно, именно этот дар небывалой цены позволил ей позже признать, что они «перешли ту невидимую грань, что отделяет дружбу от любви»[98][99].

К ноябрю черта была пройдена окончательно, и Эдуард, забыв о протоколе и благоразумии, или же нарочито пренебрегая ими, явился с Уоллис в Букингемский дворец, представив ее королю Георгу и королеве Марии для «нескольких слов формального приветствия»[100], как она сама позднее назвала это событие, в то время как Эрнест робко топтался в углу. Король, потрясенный до глубины души наглостью сына, разразился громовым рыком: «Эта женщина – в моем доме!»[101]. И с этого дня он наотрез отказался видеть ее вновь до конца своих дней. Придворный Годфри Томас в начале следующего года с горечью жаловался Уиграму, когда Эдуард вновь удалился в Австрию в компании Уоллис, что «Его Королевское Высочество, похоже, сам себе указ и начисто лишен какого-либо понятия о здравом смысле в подобных делах. Он просто не способен постичь, почему кто-либо может отнестись критически к его поступкам… Я в отчаянии от этой безысходной ситуации и, право слово, не знаю, как долго смогу еще выполнять свои обязанности»[102].

Не добившись признания королевской семьи, Уоллис избрала иной путь – демонстрацию непоколебимого королевского достоинства. Эрнест, по ее словам, «все больше утрачивал интерес к ее новостям и увлечениям, связанным с принцем»[103], а она взялась за создание своего нового образа – теперь Уоллис появлялась в дорогих нарядах и драгоценностях с «ужасно крупными камнями»[104], – как шептались за спиной, оценивающихся в состояние, превышающее сто тысяч фунтов, сумму, неподъемную для большинства англичан, чей средний доход не дотягивал и до двух сотен в год. Лайонел Хэлси, казначей принца Уэльского, впоследствии подтвердил опасения короля относительно истинных мотивов Уоллис, цинично заявив Уиграму: «В настоящее время она живет на широкую ногу, получая весьма солидный доход. [И это], – добавлял он, – было бы, конечно, грубым нарушением долга с моей стороны как казначея Его Королевского Высочества, но Его Величество дал слово хранить это в тайне… Я также осмелился доложить Его Величеству свое личное мнение, что миссис С. и ее супруг – не кто иные, как слаженная команда аферистов, стремящихся выжать из Его Королевского Высочества все до последней капли»[105].

В переписке Эдуарда и Уоллис все чаще мелькало многозначительное WE[106] – код, по которому они узнавали своих, символ их нерушимого единства, и в одном из писем весны 1935 года он признавался: «О! Моя Уоллис, люблю тебя все крепче с каждым мигом и ужасно скучаю без тебя», – завершая письмо привычно сдержанным «Боже, благослови WE»[107]. И все же Уоллис не спешила с окончательным решением, не без тревоги ощущая напор его неистовой страсти. Память о судьбе Тельмы, отвергнутой и забытой в мгновение ока, подсказывала ей, что необходимо либо разорвать эту опасную игру, либо научиться держать в узде его губительную одержимость.

В одном из писем, написанном в начале лета 1935 года, она обратилась к нему по-свойски «Дэвид» и бросила ему в лицо горькую и неумолимую правду: «Твоя жизнь сложилась так, что… совершенно естественно, ты поглощен лишь собственными желаниями, не замечая окружающих». В отчаянной попытке воззвать к его лучшим чувствам, Уоллис с вызовом спросила: «Неужели твоя любовь ко мне не способна хоть немного облегчить мою участь?» И тут же, с горькой иронией, отозвалась о его «мальчишеской страсти»: «как же одинока я окажусь однажды», и завершила письмо не без самоиронии признанием: «Я потеряла нечто ценное ради мальчика, который, вероятно, так и останется вечным Питером Пэном»[108]. Она попросила его уничтожить это «весьма нескладное» письмо; Эдуард, вопреки ее просьбе, сохранил его.

Возможно, в ответ на это она завязала дружбу с продавцом автомобилей и автомехаником Гаем Трандлом. Между тем за каждым ее шагом уже следили детективы из Особого отдела, проявлявшие пристальный интерес к ее перемещениям. В полицейском отчете от 25 июня 1935 года отмечалось: «Миссис Симпсон снедает ревность к некой даме, с которой ПУ [принц Уэльский] познакомился во время недавней поездки в Австрию. Эта женщина уже наведывалась в Лондон и проводила время с ПУ. Миссис Симпсон, опасаясь утратить расположение принца – чего она отчаянно желает избежать из-за финансовых соображений, – проявляет крайнюю осмотрительность и неотступно пребывает рядом с ПУ, тщательно скрывая своего тайного любовника»[109]. Ее шаткое положение не было секретом – «Она заявила, что не хочет, чтобы с ней обращались как с леди Фернесс», – а еще говорили, что Эрнест Симпсон, подвыпив, признавался: он рассчитывал «получить баронский титул, как минимум»[110].

Вскоре стало известно, что Трандл, который был женат, слыл «“очаровательным авантюристом”, отличался “породистой” внешностью и прекрасно танцевал… Поговаривали, он не стеснялся хвастать, что любая женщина теряет голову от его чар»[111]. Ходили слухи, будто Уоллис щедро осыпает его деньгами и дорогими подарками – возможно, из вещей, которые «не пригодились» принцу, – но более всего боится огласки своей связи, опасаясь скорее гнева принца, нежели упреков супруга. Были ли между ними интимные отношения – вопрос открытый, – но для сторонних судей и этих домыслов хватило, чтобы вынести вердикт: Уоллис ненадежна и не ценит преданность Эдуарда. Редактор The Reuters[112] Бернард Рикатсон-Хатт высказал мнение: «Не будь король столь упрям и ревнив, эта интрижка заглохла бы сама собой, не тронув брак Симпсонов»[113]. Зиглер, в свою очередь, отметил: «Уоллис обладала невероятной способностью вызывать неприязнь. Она словно напрашивалась на злословие; трудно представить, как в ее положении можно было бы вести себя иначе. Злого умысла в ней не было, лишь амбиции и отсутствие моральных ориентиров. Но плохой женщиной ее не назовешь»[114].

Хотя газеты хранили молчание о новой «дружбе» принца Эдуарда, в высшем свете не было никого, кто не ведал бы о статусе Уоллис. Ее американское происхождение придавало ей флер экзотики и притягательности, но в то же время делало фигурой, вызывающей подозрения и недоверие. Алек Хардинг, тогда еще помощник личного секретаря Георга V, и его супруга Хелен питали к ней сдержанную неприязнь, разделяемую большинством членов королевской семьи, но иные, менее родовитые, особы относились к ней с большей благосклонностью. Сесил Битон «безмерно симпатизировал ей» за ее «ослепительную живость, остроумие и лоск»[115], и подобно тому как Уоллис некогда искала расположения таких дам, как Тельма Фернесс, чтобы обрести доступ в избранные круги, так и так называемая публика из бара Ritz увидела в ней «дарованную свыше возможность проникнуть в королевское общество»[116]. Главное отличие, однако, заключалось в том, что на сей раз едва ли кто мог оказать столь сокрушительное воздействие на сердце принца.

Уоллис продолжала быть неотъемлемым элементом светской жизни, появляясь на приемах с Эрнестом или в одиночестве. В июне 1935 года она красовалась на торжествах Серебряного юбилея, после того как Эдуард лживо уверил отца, будто она всего лишь приятельница. Она с иронией взирала на почести, оказываемые ей знатнейшими дамами по обе стороны Атлантики, обмолвившись тете, что «забавно, на какие приемы меня теперь зазывают в надежде [заманить и Эдуарда]… Вся знать ломится ко мне, хотя прежде миссис Симпсон никто и не замечал»[117]. Летом того же года она наслаждалась отдыхом в Каннах в обществе принца и его друзей, среди которых был Луис Маунтбеттен, энергично взяв на себя хозяйственные хлопоты (сохранилась записка с ее рекомендациями относительно коктейлей и вин для гостей) и получая от Эдуарда письма, пропитанные приторной романтикой в стиле дешевых любовных романов. В одном из посланий значилось: «Мальчик сегодня вечером так крепко обнимает девочку… Девочка знает, что никто и ничто не сможет разлучить нас – даже звезды, – WE навеки принадлежат друг другу»[118]. Версия о платонических отношениях кажется как никогда эфемерной.

К концу 1935 года Уоллис с тревогой взвешивала свои перспективы. К Эрнесту она по-прежнему питала теплые чувства, но едва ли их отношения сохраняли хоть намек на физическую близость. Он заводил интрижки на стороне, к которым она оставалась безучастна, а сама продолжала наслаждаться своим положением «девушки принца Уэльского». Одержимость Эдуарда была для нее и упоительна, и тягостна. В письме от 1 января 1936 года он писал: «О, моя Уоллис, я верю, что судьба дарует нам Viel Glück[119], чтобы в этом году мы стали единым целым»[120]. Она вступала в новый год королевой своего окружения, в редком положении, когда можно было наслаждаться всеми благами мира, не жертвуя ничем.

Но внезапно… все изменилось.