«New York Dolls всегда отличало хорошее отношение к делу. Если не брать в расчет остальные заслуги, то хотя бы это можно занести нам в актив».

В первую половину XX века Нью-Йорк имел репутацию города непрерывно растущих небоскребов. Известный во всем мире порт, куда прибывали иммигранты, лелеющие мечты о светлом будущем, Нью-Йорк быстро заработал репутацию столицы капитализма и стал прототипом всех современных мегаполисов. Сюда со всех уголков света съезжались люди в надежде изменить свою жизнь, реализовать талант и, конечно же, разбогатеть.

Но уже в начале 1970-х годов Большое яблоко накрыл экономический упадок, а к середине десятилетия городской бюджет упал до неприличного уровня. Увеличение квот для приезжающих из Латинской Америки и Карибского бассейна привлекло в город почти полмиллиона мигрантов, что, хронологически совпав со значительным «оттоком белых» в пригороды, привело к хаосу. Резко возросла безработица, тысячи служащих были уволены, парки превратились в заросшие дебри для грабителей, метрополитен регулярно выходил из строя, библиотеки закрывались, а улицы, что, по слухам провинциалов, мостились золотом, покрылись слоем грязи и неубранного мусора. Полицейских становилось все меньше, и разгул уличной наркоторговли и преступности на долгое время подарил Нью-Йорку звание города антиутопической славы Америки. Как говорил солист группы Suicide Алан Вега: «Нью-Йорк рушился на глазах».

«Экономически Нью-Йорк очень изменился и стал похож на условный Бейрут, – рассказывает Дебби. – Город покинули мир и любовь. Разделение по расовому и экономическому признаку стало ощутимо. Нижний Ист-Сайд считался опасным местом, хоть мне там и нравилось. К счастью, он изобиловал русскими, украинскими и испанскими ресторанами, где можно было вкусно и недорого поесть».

Как это часто бывает, обнищание общества породило всплеск творческой активности. Всего за одно десятилетие Нью-Йорк породил несколько эпохальных музыкальных движений, прежде всего непритязательный глэм и колючий панк из Бауэри. Невысокая стоимость аренды жилья привлекала сюда художников и музыкантов, готовых ради мечты смириться с убожеством быта и опасностью в темное время суток.

Район Каст-Айрон, дословно «чугунный» (части которого позже были переименованы в «Сохо» от «South of Houston Street» – «к югу от Хаустон-стрит» и «Трайбека» от «Triangle Below Canal Street» – «Треугольник южнее Канал-стрит»), превратился в заброшенный город-призрак с множеством складских и лофтовых помещений. На востоке район Бауэри поглотила отчаянная пустота, а Алфабет-Сити местами напоминал Лондон после немецких бомбежек. Благодатная почва для развития альтернативных направлений искусства.

Большая часть всей творческой активности попала под определение «андеграунда». Это понятие ввела в оборот «первая в мире андеграундная» нью-йоркская газета «Village Voice», основанная в 1955 году. Но в массовое сознание термин вошел только в 1964 году после волны контркультурных фильмов, публикаций и пьес, когда уже само это слово стало идеальной афишей нестандартного подхода к искусству. Уже к концу 1960-х под «андеграундом» стали понимать антиавторитарное движение, стремящееся к самовыражению. Его последователи стояли за свободный оборот наркотиков, сексуальную свободу и саморазвитие как основу устойчивого альтернативного общества.

Поначалу Дебора Харри слабо ощущала ветер социальных перемен. Вернувшись из недолгого отпуска в Калифорнии, она устроилась в скандально известный клуб «Playboy», где стала одной из «девочек-кроликов». Вспоминая, почему она согласилась на эту работу, Дебби говорит: «Думаю, это произошло из-за знакомого моих родителей, некоего мистера Уиппла[25] – как в рекламе – только он был другой, очень красивый. Я всегда была в него влюблена. Бизнесмен, путешественник, он немного флиртовал со мной, а я буквально таяла. От него я впервые и услышала об этих клубах и часто восхищенно думала о них. Ну, и еще мне нужны были деньги».

«Я не считала это профессией, – добавляет Дебби позже. – Но многие девчонки считали эту работу своим призванием. Они очень хорошо зарабатывали. Цены на выпивку были высоки и “кролики” получали хороший процент. Мои дела тоже шли хорошо. Когда я проработала там семь или восемь месяцев, меня стали подпускать к большим салонам, где нужно было убирать за гостями, зарабатывая за уикенд до полутора штук “зелеными”».

«Для некоторых девочек эта работа стала хорошим подспорьем для запуска своего бизнеса. Они получали 300–500 долларов за вечер. Наличными! За одну вечеринку требовалось обслужить человек 35 и чтобы справиться, приходилось таскать переполненные подносы…. Представьте, что думает мужчина, наблюдая за девушкой в узеньком костюме с торчащими сиськами, которая ловко балансирует с подносом среди толпы: “Вот так номер! Как она это делает?”. Естественно, он расщедрится на хорошие чаевые».

Так как работа «девочкой-кроликом» хорошо оплачивалась, Деборе с лихвой хватало на запрещенные вещества. «Деньги были моей главной задачей, – вспоминает она. – Юность часто порождает идиллические мечты… Да, я занималась этим, но это далеко не лучший пример для подражания. Что говорить, весьма отвратительное место работы».

«Нужно было всегда выглядеть прилично, – вспоминала Дебора позже. – Перед выходом на смену мы проходили линию контроля. Руководство считало, что владеют нами на правах собственности, и могли позвонить в любое время дня и ночи, требуя немедленно явиться на работу. Я не понимала такого отношения».

Дебби не планировала становиться моделью «Playboy», ей и без того хватало гонораров для удовлетворения своих пагубных привычек. «Я была слишком худой и, видимо, не совсем подходила для разворотов журнала… Конечно, я выглядела мило, но этого мало. Им требовался кто-то гораздо сексуальнее».

«Безусловно, это был интересный опыт, но очень недолгий. Эта история получила такую огласку, хотя с тем же Хью Хефнером[26] я впервые встретилась уже на волне популярности Blondie».

Девять месяцев работы в роли девочки-кролика стали последней фазой наркотического угара Дебби после ухода из группы Wind In The Willows. «Я принимала наркотики около трех лет, – призналась она. – И все бы ничего, но приходилось постоянно иметь дело с наркошами. Какое-то время у меня в доме на углу 107-й улицы и Манхэттен-авеню жил дилер, и я едва не сошла с ума. Всюду ходили эти 40-летние мужики с пушкой в кармане и язвами по всему телу… Не думаю, что они хотя бы раз в жизни ходили в душ. Они-то и убедили меня завязать».

Но даже такое сомнительное «избавление» придало Дебби чувство собственного достоинства, которого ей так не хватало. «Я перестала торчать и уже не так сильно нуждалась в деньгах. Поначалу вещества помогали мне стимулировать и контролировать свое душевное состояние, позволяя пережить тяжелые и изматывающие будни. Но как только я почувствовала себя увереннее, то поспешила с ними покончить. Теперь я могла идти вперед и жить без допинга».

Дебби, как это присуще людям ее возраста, старательно искала свое место в мире. Вскоре она вернулась к мечте о карьере исполнительницы. «Я мечтала жить музыкой, а работа “кроликом” только убивала мечту. Желая избавиться от нее, я переехала в квартирку за 75 долларов в месяц. Однажды пришел агент по недвижимости, который управлял всем домом, и предложил мне вообще не платить за аренду, если я буду регулярно с ним, так сказать, “договариваться”. Хорошо помню, как подумала: “Вот дерьмо! Даже не буду с ним связываться!”. Выгоревшая, но полная решимости восстановиться, я собрала вещи и вместе с беременной подружкой переехала на север штата, в Финишию за Вудстоком».

Покинув гнездо наркотической культуры, Дебби продолжила исследовать свою личность в менее хаотичной среде. «Мне захотелось научиться самогипнозу, – рассказывает она. – Я подумала, что, если освою какую-нибудь физическую или ментальную технику, она сможет поддержать меня, поможет снова не сорваться на препараты и окончательно вырваться из этой мышиной возни. Уже потом я поняла, что психоанализ отнимает кучу времени, денег, и, по сути, это те же самые крысиные бега. Так что мне пришлось завязать и с ним».

Дебора прожила в Финишии всего четыре месяца и вернулась домой в Хоторн. «Потребовалось время, чтобы перестроиться. Всплыли прежние проблемы со здоровьем, я сильно прибавила в весе, – вспоминает она. – В 1970 году после Финишии меня вряд ли можно было отличить от моей беременной подруги».

Днем, когда родители уходили на работу, у Дебби освобождалось достаточно времени для самоанализа. «Идея заняться музыкой преследовала меня каждый день, – вспоминает она. – Я постоянно твердила об этом родителям. Мама не возражала, а только советовала: “Будь практичнее”. Я устроилась в спа-салон в Парамусе, делала макияж и проводила уходовые процедуры. Еще возилась с волосами, но на самом деле умела их только подравнивать. Скольким клиентам я испортила жизнь…. Однажды я вызвалась подстричь сестру, но, увидев себя в зеркале, она захотела меня прибить. Ее можно понять – новая прическа напоминала абажур».

В 1971 году Дебби помогла родителям переехать в Куперстаун на севере штата Нью-Йорк, где ее мать открыла сувенирный магазин. В стремлении вновь обрести независимость от родителей, с которыми прожила год, она сняла комнату у дальнобойщика. Его дом находился возле моста Джорджа Вашингтона на джерсийской стороне реки Гудзон в Форт-Ли. Девушка завязала отношения с продавцом автомобилей, который помог ей переехать в другую квартиру. Но пара в основном жила у него. «Внезапно я почувствовала, что готова к такой жизни, с работой и парнем, – вспоминает она. – Но с работой не сложилось, да и с парнем тоже. Мы поняли, что не подходим друг другу, и я съехала в свою квартиру. Окончив школу косметологов, я устроилась на работу в салон красоты подруги из Джерси. Бывший постоянно названивал посреди ночи, чтобы убедиться, что я дома одна. Его собственничество и было основной причиной разрыва».

Итак, Дебби Харри и Крис Стайн стали свидетелями родовых мук и болезней роста андеграундного движения 1960-х, но сами были слишком молоды и неопытны, чтобы играть в нем роли больше второстепенных. Их пути часто пересекались, но судьба в последний момент не давала им встретить друг друга, лишая того короткого контакта, что смог бы высечь искру и зажечь феномен Blondie. Потребовался еще один субкультурный переворот, который смог сблизить их и помочь раскрыться их неординарным и творческим личностям.

* * *

Фурор, который вызвала группа New York Dolls в Центре искусств Мерсера, стал одним из тех редких, волшебных случаев, когда уникальные личности совершенно случайно оказываются в одно и то же время в одном и том же месте. «Порочный гламур», так прекрасно олицетворяемый «куклами» и их экстравагантными последователями, зародился в недрах уже упомянутой Фабрики Энди Уорхола. Собираясь в задней комнате клуба «Max’s», они несколько лет нарушали все мыслимые и немыслимые табу, затрагивая темы, остающиеся запретными на протяжении многих десятилетий.

Недолгий период свободных нравов второй половины 1960-х перевернул представление о моде, поведенческих нормах и допустимом. Новый порядок стал нормой уже к середине 1970-х годов. Немалую роль в раскрепощении нью-йоркских нравов сыграли «Стоунволлские бунты»[27] 1969 года. И хотя они не стали важной вехой на пути к «освобождению», как считают многие, приуменьшать их роль в формировании общественного сознания тоже нельзя.

В 1967 году был отменен закон о запрете продажи алкоголя лицам нетрадиционной ориентации, однако бар «Stonewall Inn» оставался мишенью для полицейских рейдов. Заведение контролировалось мафией и его существование зависело от еженедельных выплат правоохранительным органам. Неудивительно, что рейды на бар были для полиции обычным делом. Из-за просрочки выплаты в июне 1969 года стражи порядка устроили внезапную зачистку, задержав самых эпатажных клиентов. Но вместо того, чтобы разойтись, посетители принялись швырять в полицейских бутылки и другие предметы, попадавшиеся под руку. Конфликт продолжался несколько ночей и перерос в настоящий бунт, став символом новой эры.

Правда, налеты на подобные заведения продолжались еще долгие годы. «Стоунволлский бунт был событием скорее мифологическим, нежели реальным», как выразился журналист Винс Алетти.

Со временем это сообщество примет Blondie, а Дебби станет для него настоящей иконой на много лет вперед. Представители городской сцены (многие из которых нашли себя в Центре искусств Мерсера) восприняли Стоунволлские беспорядки как поворотный момент истории. Отныне выбранный ими образ жизни стал содержать воинственную мотивацию. Нетрадиционный андеграунд перестал быть закрытым, а площадки вроде «Sanctuary» стали местом развития контркультуры, став новой Фабрикой.

Говоря о формировании свободы личности, начало 1970-х можно рассматривать как благотворный результат социальных потрясений 1960-х. Но даже для толерантной части Нью-Йорка Dolls выглядели свыше всякой меры. Сравнимые по уровню влиятельности с The Velvet Underground, «куклы» выражали дух времени в городе, что несколько растерял себя в предыдущее десятилетие. А ведь Гринвич-Виллидж из новаторского, ориентированного на фолк-музыку культурного центра, где гулял уличный музыкант Крис Стейн, на глазах превращался в унылую туристическую тропу, где барды распевали свои унылые авторские песни, изредка вспоминая Дилана. Да, на Бликер-стрит открылся бар «Nobody», известный «дружелюбием к фрикам», но к началу десятилетия прекратили существование многие крупные заведения, в том числе «Steve Paul’s The Scene» и «The Electric Circus», который располагался в бывшем «The Dom» Уорхолла на Сент-Маркс Плейс.

Там, где когда-то виртуозный Джими Хендрикс освещал нью-йоркскую ночь протуберанцами своего музыкального гения, теперь кучковались одноликие посредственности, что тешили свое эго и скучающую толпу заурядными мелодиями. Город должен был вернуться к основам рок-н-ролла, щедро дополненным новаторским духом кричащего эксгибиционизма и декаданса.

New York Dolls появились на сцене как нельзя вовремя. Переняв эпатажную щеголеватость Джаггера-Ричардса и возведя ее до возмутительного абсолюта «сырого» и «грязного» рок-н-ролла, Dolls определили главную повестку нового десятилетия. Квинтет андрогинных сумасшедших бунтовщиков, подпитываемых всеми допустимыми и недопустимыми видами топлива, пронесся ураганом по Америке, Европе и Японии, оставляя за собой разрушительный след. Следующие пять лет весь мир пытался догнать этот ревущий локомотив эпатажной музыки.

Определяя принципы глиттер-рока и панка, этот рок-н-рольный Вавилон из пяти человек притягивал к себе молодых нью-йоркцев, отчаянно жаждущих новых ощущений. Когда Крис Стейн впервые увидел рекламный буклет «кукол» в Школе визуальных искусств, то сразу понял, что мимо этой команды просто невозможно пройти мимо. «То, что я увидел, показалось мне нереально крутым», – вспоминает он.

К 1972 году Крис оставил увлеченность фолком, чувствуя потенциал в зарождающейся глиттер-сцене. «Я, как и многие, проходил через периоды различных архетипов. Одно время я был Элисом Купером. Постоянно красился, каждый день подводил веки. Прохожие шарахались от меня. Я решил, что, возможно, это и есть моя роль в жизни – сводить с ума пассажиров метро. Такой период отличает такое устройство психики, когда хочется быть не таким, как все».

Буклет анонсировал концерт The Dolls в Центре искусств Мерсера – пристройке к бывшему отелю «Grand Central», который на тот момент назывался «Broadway Central Hotel». Здание пользовалось дурной славой: когда-то здесь был гангстерский притон. Но когда им заинтересовался увлеченный театром миллионер Сеймур Кабак, сделавший капитал на кондиционировании воздуха, здание окончательно обветшало и стало представлять собой ночлежку. Желая реализовать свои культурные устремления, Кабак переформатировал сооружение под помещения для культурного досуга, разделив пространство на несколько площадок. Здесь были расположены джазовая гостиная, кинотеатр для показа артхаусных фильмов, зал для постановок «Театра жестокости» (например, пьесы Фернандо Аррабаля[28] «И они надели на цветы наручники») и бар в фойе. Каждый зал носил имя известной личности, от Джорджа Бернарда Шоу до Оскара Уайльда.

«Здание отремонтировали, – вспоминал ударник Dolls Джерри Нолан. – Его интерьеры представляли собой нечто среднее между викторианской эпохой и современным экстравагантным стилем в духе “Заводного апельсина”. В залах кое-где оставались антикварные вещицы, а на некоторых стенах висели канделябры. Убойная игра на контрастах».

И хотя Криса в Центр искусств Мерсера привлекла аутсайдерская эстетика New York Dolls, его еще больше увлекло открывавшее вечер шоу Эрика Эмерсона и группы The Magic Tramps. Так давний знакомый Дебби по клубу «Max’s» Эмерсон сыграл ведущую роль в музыкальном развитии Стейна.

Эрик Эмерсон родился в Нью-Джерси в 1945 году. По настоянию матери он с детства посещал балетную школу, а в апреле 1966 года был замечен Уорхолом во время танцев в «The Dom». Став завсегдатаем Фабрики, Эрик снялся в экспериментальной работе «Девушки из “Челси”», посвященной культовому отелю на 23-й улице, а также в таких фильмах, как «Одинокие ковбои», «Прибой в Сан-Диего» и «Жара». Широкая публика узнала об Эмерсоне благодаря его фотографии на задней стороне обложки дебютного альбома The Velvet Underground. Нуждаясь в деньгах, он попытался отсудить авторские права на ее использование, в результате чего лицо Эрика закрыли наклейкой, а при печати нового тиража удалили полностью.

На съемках «Одиноких ковбоев» Эрик познакомился с гитаристом Янгом Бладом, участником лос-анджелесской экспериментальной рок-группы Messiah, завсегдатая клуба «Temple Of The Rainbow» на бульваре Сансет, и тот пригласил Эмерсона в гости. Группой руководили барабанщик Сесу Коулман и скрипач Ларри Чаплан. Вскоре после того Эмерсон присоединился к команде, у них появились первые собственные тексты. В начале 1971 года Эрик предложил новым товарищам переехать в Нью-Йорк, поближе к миру Уорхола. По прибытии Микки Раскин дал ребятам (уже переименованным в The Magic Tramps) ключи от помещения на верхнем этаже клуба «Max’s», пустовавшего с прошлогодних выступлений Лу Рида и компании. Команда Уорхола тут же приняла их как своих и The Magic Tramps стали участвовать в постановке пьесы Джеки Кертис «Vain Victory», в ходе которой обсыпанный блестками с ног до головы Эмерсон танцевал вместе с Ундиной, Холли Вудлон и Кэнди Дарлинг. К слову, в постановке 1975 года в роли Джуси Люси сыграла Дебби Харри.

Пятничные концерты в «Max’s» помогли The Magic Tramps заработать неплохую репутацию. Джазовый пианист Майкл Чудин предложил им выступить в Центре искусств Мерсера, где им посчастливилось аккомпанировать на мероприятиях Энди Уорхола с участием Джеки Кертис и Джери Миллер. В обмен на возможность проводить репетиции в здании Центра, группа помогла в перестройке бальных залов в театральные помещения. The Magic Tramps стали первой рок-группой, игравшей в этих стенах, приняв вместе с Чудиным участие в художественном видео-мероприятии. К моменту официального открытия «Мерсера» в ноябре 1971 года, The Trumps постоянно играли с Майклом в ночном кабаре в «The Blue Room».

В июне 1972 года New York Dolls начали свои легендарные вторничные выступления в зале Оскара Уайльда, что вмещал порядка 200 человек. По этому поводу Джонни Сандерс отпустил известную шутку: «Нас не хотели пускать в центр искусств Мерсера, пока не подсчитали выручку бара». Примерно то же время в Центр прорвались пионеры электро-панка Suicide и, несмотря на разницу взглядов на музыку и наркотики, они подружились с коллегами из Dolls. «Это было потрясающее место, – вспоминает Мартин Рев из Suicide. – Мы были следующим поколением, живущим в условиях войны и переносящим ее на сцену. В этом было что-то экспрессионистское. Выходя с выступления Dolls, зрители шли к выходу через наш зал. Вы бы только видели их, разодетых в пух и прах. Вечеринки что надо».

«Мы все вышли из глэм-рока, – утверждает Крис Стейн. – Задолго до появления New York Dolls выступали Suicide, и уже тогда сцена заслуживала внимания».

Стейн с Эмерсоном сразу же нашли общий язык: Крис организовал выступление The Magic Tramps на рождественской вечеринке в Школе визуальных искусств и получил должность роуди группы, периодически исполняя обязанности бас-гитариста. Эрик же поселился в квартире Стейна на углу Первой авеню и 1-й улицы. Дебби вспоминала: «В их доме жили малообеспеченные семьи. Крис и Эрик были единственными фриками на все здание, и их соседи всерьез боялись, как бы те не изнасиловали их дочек. Добрососедским отношениям не способствовали и выходки Эрика, любящего по ночам с истошными криками бегать по этажам, или орать в 4 утра с улицы: “Эй, сбрось мне наркоту! Она в ящике!”. Ситуация накалялась, соседи их ненавидели, управляющий бесился, а Эрик превращался в настоящего маньяка. Но Крис не жаловался, наоборот, ему нравилось с ним жить – Эмерсон не давал ему скучать».

При множестве положительных качеств, которыми обладал Эрик, выдержать его образ жизни было действительно нелегко. «Он был звездой Энди Уорхола, настоящим оригиналом – умным, обаятельным, талантливым артистом. Сотни хотели заняться с ним сексом, чем подпитывали его и без того безмерное эго, – утверждает Эльда Джентиле, подруга Эмерсона. – А он никому не отказывал. Мне было всего 18, я жила с родителями и была до жути наивной. И каждый раз, стоило мне оказаться в городе, все его внимание было приковано только ко мне. Мы были безумно влюблены друг в друга. Покинув дом, я поняла, что нужно принимать его целиком; нельзя соглашаться с какой-то частью, а с какой-то нет. Я и не подозревала о свободных отношениях, массе доступных наркотиков, бесконечных ночах социальных и творческих экспериментов, которые его сопровождали».

Дебби, как и Крис, не испытывала сомнений в творческой значимости New York Dolls. Она с энтузиазмом приняла новую группу и часто ездила в «Мерсер» на их выступления. «Дебби приезжала из Нью-Джерси на своей маленькой голубой машинке, а после концертов каталась с нами, веселясь с ребятами», – вспоминает Эльда Джентиле. Особенно Деборе нравился фронтмен Dolls Дэвид Йохансен, с которым у нее была небольшая интрижка: «Я была без ума от Дэвида. Как же он горяч! Но и с остальными ребятами я дружила. Например, мне нравился их первый барабанщик Билли Мурсиа, а потом я познакомилась с Джерри [Ноланом], что потом играл в ранней версии Blondie».

Однажды Дебби чуть было не угодила в полицию вместе с участниками Dolls. Это произошло во время поездки на отцовском «Крайслере». «В машину набилось четырнадцать тощих как смерть людей с всклокоченными волосами и в башмаках на платформе – полный состав New York Dolls с их подружками. Нас остановили на Таконик-Парквей и когда полицейский заглянул в окно, это был полнейший отпад. Только на переднем сиденье он увидел человек шесть, и произнес: “Боже мой! Поверить не могу”. Ошалелый, он развернулся и уехал. Видимо решил, что мы сбежали из какого-то клоунского клуба».

Центр искусств Мерсера исчез с карт рок-н-рольного Нью-Йорка стремительно: 3 августа 1973 года здание рухнуло. «Он относился к историческому отелю “Broadway Central”, к тому времени превратившемуся в полуразрушенный притон для получателей социального жилья, – говорит Дебби. – Из-за того, что обитатели здания годами мочились на пол и блевали по углам, оно обветшало и сгнило». Когда началось обрушение, в Центре искусств репетировали The Magic Tramps. «Группа бросила оборудование и сбежала с репбазы, – вспоминает Эльда. – Их было видно с Бродвея. Спасая свои жизни, они мчались, как сумасшедшие».

Вскоре Дебби Харри узнала, что не только ветхие здания угрожают молодежи Нью-Йорка. Однажды ночью ей чудом удалось спастись от человека, который, по ее мнению, был не кто иной, как серийный маньяк Тед Банди.

«Была глубокая ночь, и я пыталась добраться из Нижнего Ист-Сайда на Седьмое авеню через Хьюстон-стрит. Как назло, мимо не проезжало ни одной машины такси, а я шла в массивных туфлях на платформе…. Рядом со мной наворачивала круги одна тачка, водитель которой вопил: “Давай я тебя подброшу”. В конце концов, я сдалась и села в машину, но тут же поняла, что совершаю ошибку. Во-первых, внутри было очень жарко, а окна подняты почти до самого верха. Парень был одет в белую рубашку и выглядел очень неплохо, но я учуяла ужаснейший запах. Худший запах в моей жизни. Я потянулась к двери, чтобы опустить стекло, и увидела, что у нее нет ни дверной ручки, ни стеклоподнимателя. Оглядевшись, я поняла, что машина буквально выпотрошена, в ней совсем ничего нет. Мои волосы встали дыбом, я просунула руку через щель в окне и каким-то чудом открыла дверь снаружи. Мне очень повезло».

«Я ничего не слышала о Теде Банди, – позже вспоминала Дебора. – Я лишь подумала: “Слава Богу, мне удалось сбежать от этого мудака”. Только спустя много лет, уже после его казни, я читала в самолете “Newsweek” и наткнулась Modus Operandi[29] Теда Банди. Они подробно описали его внешность и обстановку в его тачках. Волосы на затылке вновь встали дыбом, и я воскликнула: “Боже мой, так вот кто это был!”».

«Многие старались меня разуверить, говорили, что мне показалось или я все придумала, – добавляет Дебби спустя почти сорок лет после той ночи. – Якобы в тот день его не было в Нью-Йорке. Но это ошибка, он запросто мог сбежать и отправиться путешествовать по Восточному побережью. Мне кажется, никто так и не расследовал его дело обстоятельно. А у меня до сих пор мурашки по телу».

* * *

Эльда Джентиле не только состояла в нестабильных отношениях с Эриком Эмерсоном (от которого у нее остался сын Бранч), но и создала женскую группу Pure Garbage с уорхоловской суперзвездой, актрисой Холли Вудлон и подружкой Дэвида Йохансена Дианой. «Насколько я знаю, они никогда не давали настоящих концертов, но были довольно известны, – вспоминает Дебби. – Услышав о группе, я захотела к ним присоединиться, но к тому времени, как я связалась с Эльдой, они уже распались».

Желая вернуться на музыкальную сцену, Дебби поддерживала связь с подругой. «Покончив с фолк-роком, я подумывала о том, чтобы снова заняться музыкой, – говорит она. – Я обратилась к Эльде. Та дала мне контакты девушки с потрясающим голосом, Розанны, мы созвонились и уже втроем основали группу The Stillettoes. Так я вернулась. Терять мне было нечего – только приобретать. Я должна петь и выступать – с этой мыслью я просыпалась каждое утро, понимая, что если не дам себе еще один шанс, то никогда этого не прощу. У меня был голос, только он никак не хотел прорезаться, и единственным способом удовлетворить эту навязчивую идею было пойти у нее на поводу».

Вспоминая в 2011 году о зарождении группы, Джентиле рассказывала: «В 1973 году, когда мы с Холли Вудлон основали Pure Garbage, я решила снять лофт в цветочном районе для жизни и репетиций. Ради этого я продала картину Энди Уорхола “Корова” с дарственной подписью “Эльде от Энди” за 3 тысячи долларов. Наше шоу в кабаре-клубе “Reno Sweeney” в Вест-Виллидж получилось фантастическим. Холли предложили обучиться постановке кабаре-шоу, и я поддержала эту идею. До сих пор я несказанно рада, что настояла. Посмотрите, Холли до сих пор выступает на андеграундных кинофестивалях и мероприятиях. Для нее то предложение стало настоящим подарком судьбы».

«Я одолжила у Джейн Каунти акустическую систему в обмен на ее бесплатные репетиции в моем лофте, так что мы быстро собрали новую группу The Stillettoes. Однажды Джейн пригласила на репетицию певицу Розанну Трапани, также известную как Розанну Росс. Я пришла в восторг от великолепного блюзового тембра Роузи и поспешила поделиться с ней идеей создания девичьего трио, исполняющего оригинальный, современный материал. У меня были готовые песни о сексе в общественных местах, о жизни с мужчинами, что красят ногти и носят туфли на высоком каблуке, и даже о графе Дракуле, вернее, его историческом прототипе Владе Цепеше. Тогда в США в массовом сознании еще никто не связывал мифического Дракулу и реально существовавшего князя Валахии. Я же была ассистентом преподавателя искусства по специальной программе в музее средних веков Клойстерс, филиале Метрополитен-музея. Там в библиотеке я и нашла эту информацию».

«Мои тексты содержали в себе тонкую иронию. Роузи в основном использовала материал из уже существующих песен, но со временем мы могли бы написать что-нибудь и под нее. Дебби делала точно также – она исполняла каверы, но сама никогда ничего не писала. Мы познакомились с ней в 1971 году, когда я жила с Сильвеном Сильвеном [из Dolls], а в 1973 году, когда Дебби работала официанткой в «Max’s», я пригласила ее присоединиться к моей группе. Мы с Дебби обменялись номерами, и я сообщила ей, что осталось найти лишь несколько музыкантов».

Дебби была счастлива попасть в группу, где у нее будет право голоса как в вопросах музыки, так и в вопросах имиджа. Но ее родители встретили эту новость с куда меньшим энтузиазмом: «Они попытались убедить меня не ввязываться в черт знает что. Безусловно, на кону была моя жизнь, поэтому отчасти они были правы. Но вряд ли родители имели хоть какое-то представление об искусстве, не будучи к нему причастными, и не понимали мою тягу к тому, что им было неведомо».

Вопреки скептично настроенным родителям, Дебби не остановилась на пути к мечте и очень точно определила концепцию The Stillettoes: «Мне хотелось смешать агрессивный рок Shangri-Las с мягким, уверенным вокалом девичьей R&B группы. Одновременно зрелищная и танцевальная группа».

Вскоре к новоиспеченным The Stillettoes[30] – название придумала Эльда – присоединились гитаристы Томми и Джимми Уинбрандт, будущие участники культовой нью-йоркской пауэр-поп-группы The Miamis. «Отыскать музыкантов оказалось непросто. Всем хотелось играть в бойз-бэндах, носить макияж и туфли на платформе, как Dolls, – вспоминает Джентиле. – В конце концов, мы нашли Томми и Джимми. Тимоти Джексон взял на себя ударные, а мой старый друг Alter Ego, сооснователь Pure Garbage, согласился играть на басу. Вскоре мы созвонились с воодушевленной Дебби. Группа была моим личным проектом и, приняв во внимание множество аспектов, сопровождающих подобные авантюры, я решила вложить в нее все необходимые средства. Дебби и Роузи не стоило беспокоиться. Им оставалось только появиться, улыбнуться и выйти на сцену. Все уже было готово “под ключ” – но сказать легче, чем сделать».

Хореографом стал режиссер андеграундного театра и кино Тони Инграссиа. «Отталкиваясь от настроения песни, он разрабатывал и ставил сценические трюки, чтобы образ группы был еще целостнее. Он часто спорил с Эльдой по поводу имиджа. Но это была ее юрисдикция, – рассказывает Дебби. – Мы работали не покладая рук и пели часами, пока не начинало саднить горло. Я благодарна ему и безмерно уважаю его. Даже психуя и злясь, я получала мощный стимул продолжать, хотя бы и назло».

Эльда рассказывает: «Тони пообещал, что если я позволю ему поставить наше шоу, то он протолкнет нас в тур Мика Ронсона, гитариста Дэвида Боуи и Spiders From Mars. Кроме того, он преподавал актерское мастерство, и мне показалось, что это повысит акции Дебби и Роузи на сцене. Техники актерского мастерства помогают людям раскрыться. Сама я уже через это проходила, а Тони не раз доводил моих девочек до слез».

«Она хотела сделать из нас стильное и китчевое воплощение “Тайны исповеди”[31] от лица очаровательных грязных девочек, изнасилованных и брошенных, или, может быть, овдовевших или просто одиноких. Роузи больше увлекал соул в стиле ритм-энд-блюз, – вспоминала Дебора. – Под рок тогда еще не умели танцевать, а диско только начинало делать первые шаги».

К тому времени, когда в октябре 1973 года The Stillettoes впервые вышли на публику, Инграссиа прекратил с ними сотрудничество, а Роузи Росс покинула группу и была заменена Амандой Джонс, также приглашенной Джентиле. «Мы играли в маленькой, дерьмовой забегаловке “Boburn Tavern” на 28-й улице, где в качестве сцены использовали бильярдный стол с открученными ножками, – вспоминает Дебби. – Мы и не думали, что кто-то придет, но заведение до отказа забилось людьми, а через неделю туда на своем лимузине приехали Дэвид и Энджи Боуи. Нью-Йорк был скуп на события, так что мы легко взяли его за яйца!».

«У Эльды и Холли Вудлон был лофт на верхних этажах, поэтому они поинтересовались у владельца, можно ли им выступать в бильярдной, которая находилась в задней части здания, – поясняет Крис. – Это был маленький безымянный бар, но тогда всем нам приходилось выкручиваться с площадками».

«Холли занималась освещением. Стоя на барной стойке, она держала в руках прожектор красного свечения, – вспоминает Джентиле. – У нас была шикарная публика. Дружба с Эриком Эмерсоном способствовала нашей известности в центре города. Великолепный дебют The Stillettoes».

«Я обожал The Stillettoes, – восхищался Лии Блэк Чайлдерс. – Безусловно, на их стиль повлияли наши андеграундные постановки и мюзиклы. Авторы пьес не были специалистами в написании песен. Поэтому девчонки брали старые мелодии и добавляли к ним новые, часто возмутительно непристойные слова – чего только стоит упоминание о “талидомидовых детях”[32]. The Stillettoes шикарно соединяли старые мелодии со скандальной и эпатажной лирикой. Программа была построена так, что они постепенно переходили от подобных песен к более популярным. Группа помогла с обкаткой в мире шоу-бизнеса Дебби, которая так переживала, что не может петь, и не считала себя красивой».

«В начале семидесятых было весело, – вспоминает Дебби. – The Stillettoes выступали в сомнительных барах, куда приходили только пьяницы и люмпены. Мы ничего не заработали, зато круто провели время. Иногда я скучаю по тем временам.… По выступлениям чудаковатых добротных групп, элегантным вокалистам в блестках и башмаках на высоких платформах, по New York Dolls, от которых искрило весельем… Прекрасное время. Мы в The Stillettoes выбрали эстетику кэмпа[33], пели такие песни как “Narcissisma”, “Goldfinger”… Еще в нашем репертуаре была “Rouge”, песня, написанная Элис Гостли, очень странной комедийной актрисой сериала “Моя жена меня приворожила”. Она и сама была такой: долбанутой, сумасшедшей тетушкой-ведьмой».

«Лучшая песня нашего репертуара называлась “Dracula What Did You Do To My Mother?” (“Дракула, что ты сделал с моей матерью?”), – вспоминала Эльда. – Для нее мы надевали на себя зеленые кресты и очки с черепами, которые приобрели на 42-й улице, это было весело».

«Пару концертов мы дали в расклешенных брюках, – добавляла Дебора. – А потом вырядились в мини и обтягивающие брючки. Похоже кто-то прошвырнулся по близлежащим секонд-хендам».

Независимо от того, насколько успешным было второе появление The Stillettoes под сводами «Boburn Tavern», в этот день произошло нечто горадо более важное. Крис Стейн и Дебби Харри наконец-то встретили друг друга. «Эльда звала на концерты всех знакомых, и так я о нем и узнал, – вспоминал Крис. – Я встречался с Эльвирой, бывшей девушкой барабанщика Dolls Билли Мурсиа. Нашим отношениям было около девяти месяцев, у Эльвиры была замечательная маленькая дочь. В общем, Эльда позвала Эльвиру, и я отправился за компанию».

«Он заявился на шоу в компании Эрика Эмерсона и Эльды. Эльда часто приводила Эрика. И хотя Крис сидел в тени, я ощущала на себе его пронзительный взгляд на протяжении всего выступления, – вспоминает Дебора. – Он сидел боком и я не могла разглядеть его лицо, только какое-то свечение. Судьба ли, случай – но мы были обязаны встретиться. Наверное, прозвучит нелепо, но в тот вечер я посвятила ему все шоу. Я уже не могла смотреть куда-то еще».

Позже Дебби признавалась, что сразу почувствовала между ними «телепатическую» связь, а ее будущий возлюбленный вспоминал: «Я был так потрясен. Она сразила меня наповал». Неудивительно, что они сразу поладили. «Меня тянуло к нему. У него такие красивые глаза, и темные волосы – обожаю брюнетов, – мурлычет Дебора. – Крис замечательный парень, с которым легко дружить. В нем удивительным образом сочетаются острый ум и совсем детская непосредственность – то, что всегда сражает меня наповал».

«Возможно, я был первым, кто увидел в ней то, что позже увидели все остальные», – предположил Крис. Отношения между ними завяжутся позже, а пока сразу же после знакомства Дебби предложила Крису присоединиться к их группе. «Я узнала, что тот человек, который смотрел на меня весь концерт – музыкант, и знаком одной из участниц The Stillettoes. Мы предложили ему войти в состав нашей группы. Мы с самой первой минуты подходили друг другу. Его звали Крис».