— Вот вы где, мои дорогие, — голос королевы был шёлком и дымом, обвил их, как запах старого ладана. Она полулежала на бархатной оттоманке — воплощённая непринуждённая грация. Её рога, высокие, изящные, украшенные чёрными камнями, мерцавшими в полутьме, — отмечали в ней одно из красивейших созданий, какие только были.

Мэл замялась, наблюдая, как Хейвен пересекла зал к матери и обняла её так, словно они расставались на целую жизнь.

Мэл не подошла.

Её мать была женщиной мудрости и доброты, королевой, любимой народом. Существо света в королевстве теней. Мэл не понимала, как такая светлая может быть её матерью.

Что-то мягко коснулось кончиков пальцев.

Мэл опустила взгляд. К королеве кралась пантера — телом чёрная, как пустота; очертания текли, словно живая дымка.

Тень.

Каждому королевскому ребёнку давали такую — зверя, рождённого из ночных кошмаров и полуночи, связанного защитить, сражаться, провести в Лес Безмолвных Криков, когда придёт смерть. Они являлись при рождении — выходили из тьмы, будто призваны из подземного мира.

У Мэл никогда не было своей.

Ни одно создание не поднялось из Леса Безмолвных Криков, чтобы претендовать на неё; ни один призрак не шепнул её имени, присягая на верность.

Ещё одно напоминание, что она — чужая.

В детстве она видела в родителях невысказанную печаль — жалость в глазах, когда её оставляли, а братья и сестра играли с существами, ставшими их спутниками на всю жизнь.

Мэл завидовала. Глубоко.

С тех пор она игнорировала тени.

— Мэл, что с тобой?

Голос матери был мягок. Знающий.

— Где отец?

— С твоим братом Кейджем, смотрят карты, — ответила королева. — Почему ты спрашиваешь?

Мэл не ответила. Она лишь подняла взгляд на голубое пламя в камине и проследила, как пантера свилась у огня, вперив в неё расплавленные глаза.

Как же ей хотелось опуститься рядом. Почувствовать, как тьма обнимает, позволить утащить себя в пустоту, где она наконец, наконец-то исчезнет.

Вместо этого она отвернулась и шагнула к открытому проёму окна. Внизу зевала бездна — растянутая в вечность.

Падение с такой высоты убило бы любого другого.

Но вивериане не боялись падать — когда у них были Виверны, которые не дадут им упасть.

Нет, Мэл боялась многого, но только не падения.

Тяжёлые двери Большого зала застонали, и их эхо ушло по пещеристому пространству, как вздох древнего зверя.

Первым вошёл король Озул; его теневые гончие рванули вперёд — призрачные силуэты текучим дымом скользили по воздуху. Они обнюхали воздух, стены, души внутри; светящиеся глаза прошили зал, будто могли прозреть сквозь кость и кровь и вкусить тайны, прячущиеся под ними.

Через секунду вошёл Кейдж — движения выверенные, лицо выточено из тихого раздражения. Никто не скрывал, как он недолюбливает, когда его выдёргивают из убежища книг: третий ребёнок всегда был книжником, мечтателем; его ладони лучше держали корешок тома, чем рукоять меча. Он был тонок там, где отец широк; собран там, где брат бурен; а взгляд — тёмный, острый, непостижимый — он весь был от матери.

Мамин любимчик.

Никто не дерзал бы сказать это вслух, и всё же это читалось в мягкой дуге её губ, когда она смотрела на него; в тихом благоговении их прогулок; в том, как она застывала, когда он играл на скрипке — будто его музыка могла привязать её душу к миру. Годами Мэл делала вид, что не замечает; отворачивалась, когда их смех летел по коридорам — лёгкий, беззаботный, как ветер в шуршащих мёртвых листьях садов.

Она давно поняла: зависть — вещь тихая, подкрадывающаяся.

Король направился к каменному столу, шаги отмеренные, присутствие — как гора: несокрушимое. Один короткий свист — и гончие беспрекословно легли у ног, как тени, получившие форму.

Он сел со вздохом, и в морщинах лица уже лежал груз мира.

Мэл вгляделась и отметила серебряные пряди в чёрных волосах, усталую осанку — король, который знал любовь, но не войну; построил правление на верности, а не на страхе. Он всё ещё был грозен, как в юности, и всё же Мэл видела — время, медленное, неумолимое, настигло его.

Она знала, как служанки украдкой смотрят ему вслед, как блеск восхищения вспыхивает у них в глазах. И понимала почему. Дело было не только в силе, не только в красоте, не только в короне. А в том, как он правил, как любил, как нес бремя королевства без жалобы.

Их взгляды встретились.

Мэл без колебаний уселась на подлокотник его кресла и коснулась губами его щеки. От него пахло землёй и железом, дымом и сталью — и чем-то древним. Его крупная ладонь накрыла её пальцы, тёплая, возвращающая в тело.

— Нам нужно поговорить наедине, — сказала она, голосом — шёпот грома.

Пальцы Мэл сильнее сжали его руку.

— Я сегодня видела Провидицу, — прошептала она.

В тёмных глазах на миг мелькнуло нечто неразличимое. Он коротко кивнул, лицо осталось непроницаемым; кашлянул, будто прочищая горло. Отвёл внимание. Миг растворился — семья вошла, и хрупкая интимность их обмена растворилась в присутствии других.

Это был их секрет много лет.

Началось, когда она была ещё малышка — шла рядом, и мир будто сжимался до двоих. Ей казалось: наконец моя очередь; будет нечто только её — связь, близость, что-то святое.

И всё же их прогулки вели не в сады смеха и историй, а к кромке Леса Безмолвных Криков.

К Провидице.

Король Озул водил её туда снова и снова — шаг ровный, голос спокойный — и искал что-то: ответ, истину, спрятанную между пророчеством и безумием. А потом вдруг перестал.

Словно то, что он искал, было не найти.

Но Мэл не перестала. Она продолжала ходить.

— Любимчик пожаловал! — воскликнул кто-то, и голос разорвал зал, как солнце тучу; в нём плясала привычная проказа говорящего.

Мэл обернулась ровно в тот миг, когда вбежал Кай Блэкберн — руки раскинуты, улыбка полумесяцем лукавства. В тёмных глазах искрилась беда — вечный огонёк игривого мятежа. На ходу он стянул с подноса служанки чёрное, гнилое яблоко, подмигнул — легко и убийственно. Бедняжка прыснула в смущённый смешок и поспешила скрыться, пока не опозорилась.

— Ты опоздал, — голос Хейвен резанул воздух; брови выгнулись, притворно укоряя.

Кай расплылся ещё шире. Его обаяние было оружием — и он владел им виртуозно.

Он подскочил к сестре, театрально поднёс её руку к губам и поцеловал костяшки.

— Тренировался стать твоим лучшим хранителем, моя будущая королева.

Хейвен фыркнула, закатив глаза, хотя уголки губ дрогнули:

— Замолчи, Кай. Ты закончил тренировку часами раньше. Опять шалил, как всегда.

Его смех раскатился по сводам, расплескал застоявшийся воздух.

Кай Блэкберн был — несомненно — зрелищем. Годы тренировок выточили в нём нечто смертоносное, несгибаемое: сила улеглась в крепком теле; мышцы под чёрной тканью перекатывались, как натянутая сталь. Глаза — миндалевидные, ночные — имели ту же бездонность, что у всех вивериан: пустоту, пожирающую свет и тайны.

Мэл двинулась прежде, чем подумала — шагнула к нему и крепко обняла.

— Позже пойдём в храм, — шепнул он ей в ухо, обещание только для неё.

В ответ она чмокнула его в щёку.

Кай перестал верить в богов, едва вырос, чтобы спросить в ответ тишину. И всё же её — он не оставил. Каждый день сидел рядом, пока она стояла на коленях перед богами, которые не отвечали, не двигались, не шевелились. Молчаливая преданность ей — пусть не им.

Они расселись вокруг каменного стола; в воздухе гудело нечто невысказанное — беспокойство, которому Мэл ещё не могла дать имя.

Отец занял место во главе — грозный, как всегда, — и всё же в нём что-то сдвинулось.

Мэл смотрела пристально: как он рассеянно бормочет ответы, как взгляд уходит в распахнутое небо — будто ищет нечто за горизонтом. Напротив, мать накрыла его руку своей — тихий жест уверения. И на миг между ними проскочило что-то — общая тревога, тенистая мысль.

Желудок Мэл скрутило.

Что-то было не так.

Она чувствовала — как это давит на кожу, шуршит под поверхностью воздуха, ждёт. О чём он хотел с ней говорить? О ведьмах?

Еда остывала нетронутой — чёрное мясо и вянущие овощи смотрели на неё, насмехаясь.

И вдруг король резко поднялся.

— Я удаляюсь в кабинет, — произнёс он, чуждо, и слегка вскинул руку — знак для гончих.

Королева моргнула, удивлённая поспешностью:

— Мы ещё не доели, — мягко, но с тревогой.

Король Озул не ответил. Тёплые, родные глаза метнули взгляд на Мэл. Взмах — тихий зов. Едва заметный наклон головы сказал всё: Приди ко мне позже.

Её разняла его грусть.

Её отец всегда был стержнем, человеком радости и мудрости. Дни он проводил, читая с Кейджем, тренируясь с Каем, наставляя Хейвен в царских обязанностях; гулял, держась за руку с женой, по Садам Смерти; взмывал в небо с Мэл на их Вивернах.

Король, любимый народом, правитель, танцевавший под голубым пламенем и слушавший жалобы даже самых низкорождённых.

А сегодня Мэл увидела в нём потерянного.

Двери закрылись за ним.

Молчание сгустилось — душное, вязкое, будто туман.

Пока Кай, как всегда, не разрезал его.

— Он постарел, или мне кажется?

Рука Хейвен метнулась; ломтик гнилого яблока черкнул воздух у его лица. Он уклонился, ухмыляясь.

— Не швыряйся едой в брата. Это не по-королевски, — вздохнула мать — больше устало, чем строго. — У твоего отца много забот, Кай. Такова его доля.

— Слышала, Хейвен? — протянул Кай, лихо улыбнувшись. — Как только станешь королевой, у тебя тут же побелеют волосы.

— О, да замолчи уже, Кай, — глаза Хейвен вдруг резко метнулись к Мэл. — А ты куда это собралась?

Мэл вздрогнула — её шаг к дверям стал слишком явным.

— Я устала, — соврала, переминаясь. — Пойду спать.

Ей не поверил никто. Ни брат с сестрой, чьи знающие взгляды пригвоздили её к месту. Ни мать — её улыбка была мягка, но в ней жило что-то неразгадываемое, древнее.

— Поцелуешь на ночь?

Мэл сглотнула и заставила себя подойти. Коснулась губами материнской щеки; тепло задержалось.

Пауза. Предостережение.

Пальцы матери скользнули по её запястью, голос прошелестел, как ветер в увядающих листьях:

— Пусть тебе приснятся прекрасные сны, моя нежная принцесса.

Мэл кивнула и, поворачиваясь к двери, подумала: что значит — уйти именно из этого момента?

И что страшнее… что ждёт её за ним?

Глава 4

Интересно, расскажут ли когда-нибудь истории о нас. О всём, что мы сделали и чем пожертвовали. Пожалуй, именно поэтому я веду этот дневник. Может быть, я всегда знала — ещё до начала войны, — что слова нужно оставить на бумаге, чтобы доказать, что на самом деле сделали с нашим миром. Иначе историю забудут. Или, что хуже, вывернут.

Табита Вистерия

Кабинет короля высился на самой вершине замка, втиснутый в зубчатую корону горы. Винтовая лестница закручивалась сама в себя головокружительной спиралью, и каждый шаг отдавался эхом того тихого ужаса, что скапливался у Мэл в груди. Она поднималась медленно, нарочно растягивая каждое мгновение до встречи.

Снаружи Виверны ревели в небе; их крики складывались в хор беспокойства, будто они чувствовали тревогу, свивающуюся у неё в костях. Ветер выл в открытых прорезях камня, шептал призрачные тайны о холодные стены. Босые ступни Мэл скользили по полированному камню беззвучно; ледяное покалывание под кожей возвращало в тело лучше любой иной опоры.

Вивериане — создания тени, вылепленные древними богами из костного мозга кошмаров. Королевство Тьмы, в вечных сумерках, — их колыбель. Солнце едва касалось их земель; тепло — вещь чуждая. Они процветали там, где прочие вяли, привыкшие к стуже безжалостного мира. Но этой ночью холод был иным. Это был не тот привычный, утешающий холод дома. Это было что-то ползущее, беспощадное, забирающееся под рёбра и стягивающее живот немыми страхами.

Наконец перед ней возникла огромная чёрная дверь кабинета — монолит, высеченный из такого тёмного камня, что он пожирал огонь факелов в кованых держателях. Мэл застыла.

Пульс колотил — барабан в груди, так сильно, что казалось, сейчас вырвется наружу. Пальцы дрогнули, скользнув по холодной железной ручке. Мысли полезли из тени — незваные шёпоты. Что он скажет? Что такого он может сказать, что требует этой тайны, этой тяжёлой печали в его взгляде?

Грызущая мысль:

А вдруг они наконец поняли, что я — не из их мира?

Нет.

Семья любила её. Никогда не отворачивалась; не давала чувствовать себя чем-то меньшим. И всё же… она была другой. Ведьмин знак отравлял её глаза, и, хотя вслух об этом не говорили, Мэл знала шёпоты, знала испуганные взгляды.

Отправит ли он её прочь? Вышвырнет ли из единственного дома, который она знала?

Мэл заставила себя шагнуть вперёд.

Тяжёлая дверь застонала; теневые гончие у ног отца подняли головы. Светящиеся глаза раскрылись — молча проводили её — и снова сомкнулись.

Король Озул сидел в огромном кожаном кресле с фолиантом на коленях; огонь вычерчивал серебро в морщинах его лица. Он уже смотрел на неё — тёплыми, уставшими глазами, будто впивался взглядом в последний раз.

— Сядь со мной, родная, — сказал он; голос был густ печалью, которой она не находила имени.

Мэл замялась. Тяжесть в его тоне делала конечности ватными; она медленно пересекла комнату и опустилась в кресло напротив. Она почувствовала себя маленькой — сжавшейся в этой огромной, безмолвной пустоте; между ними дышал только огонь.

Взгляд скользнул по башням книжных шкафов: бесконечные корешки несли знания, историю, тайны — может быть, и ту правду, которую она так искала.

— Помнишь сказание о двух братьях? — спросил отец почти шёпотом, едва тронув тишину.

Мэл нахмурилась.

— Это была моя любимая история в детстве.

— Расскажешь её мне?

Она колебалась; пальцы сжались о холодную кожу подлокотника.