На выходе из главного зала храма Кванмёнса Тан, совершившую обряд поклонения Будде, остановил главный монах – пожелал проводить до ворот. В детстве она время от времени приходила сюда с матерью. А однажды приехала, чтобы исполнить желание третьего брата, давно уж не существовавшего для Корё, – виделась с ним самим и его возлюбленной. Для Тан, что почти не бывала вне дворца и семейных усадеб, этот храм был местом воспоминаний. Блеклых и размытых воспоминаний о тех днях, с которых миновало более тридцати лет.

Вскоре ей должно было исполниться пятьдесят, но Тан не растеряла своей благородной и достойной красоты, хоть и ее не пожалело время: лоб ее испещрили морщины. Зато оно подарило ей глубокую зрелую элегантность, отвечавшую возрасту и теперь сквозившую в каждом движении.

– Отчего Будда легко исполняет мои желания, но остается нем к ее величеству? – пробормотала, точно говорила сама с собой, придворная дама, которая шла чуть позади Тан. Эта женщина была подле нее с тех пор, как Тан вошла во дворец супругой наследного принца, и потому старая придворная всегда знала, о чем молится госпожа, даже если не слышала этого. Когда ей было двадцать три, муж перестал ее навещать, и с тех пор минуло много лет, а она до сих пор ворчит в сожалении, догадываясь, о чем со всей искренностью молится ее госпожа.

Остановившись на ступенях и повернувшись к придворной даме, Тан мягко улыбнулась.

– О чем ты молилась Будде?

Испугавшись, что размышления ее были слишком громкими, женщина в замешательстве спрятала голову за широкими рукавами. Однако, не скрывая того, что желала сказать, она, уткнувшись в ткань лицом, вновь пробормотала, точно говорила сама с собой:

– О том, чтобы все ненавистные и мерзкие мне люди исчезли.

– Такого… Будда не исполняет. Ты лишь понапрасну накопила злодеяния, – строго осадила Тан, но придворная дама – старше ее по возрасту – посмела возразить своей госпоже:

– Я не молилась об этом самому Будде. Но, когда я преклонила колени перед его статуей, в моей голове мелькала мысль: «Вот бы исчезла принцесса, которая игнорирует ваше величество, и бесстыжая наложница – вместе с ней. Пока они есть, ваше величество тоскует, а от вашей тоски и моя душа болит, и вот, чтобы сохранить наши жизни…»

– Они тоже влачат жизнь, полную сожалений. Десятки лет страдают от боли на сердце… Как и госпожа Хон с Есыджин.

– Я не молилась о том, чтобы и они исчезли, ваше величество, – поспешила оправдаться придворная дама. Тан кивнула в снисхождении и отвернулась.

Многие люди покинули ее и ушли туда, откуда нет возврата. Некоторые скончались от старости, но большинство умерли еще молодыми. В особенности женщины, которые находились в том же положении, что и она сама. Первой не стало госпожи Хон. Это произошло неожиданно, она была еще в расцвете лет – тогда тесть их еще был в добром здравии, а супруг не взошел повторно на трон. Она, конечно, так и не свиделась с мужем, что был в далеком Тэдо, и детей от него не понесла.

А через несколько лет после того, как принцесса Будашир бесстыдно вернулась к супругу, несмотря на тайную связь с Ван Чоном, ушла из жизни и Есыджин. Обе покинули этот мир, так и не испытав государевой заботы, хотя и поддерживали супруга. Участь Есыджин была особенно трагична: ее старшего сына, наследного принца, убили по приказу собственного отца.

Через год после восшествия Хайсана на императорский престол Вон, тогда уже ставший правителем Шэньяна, вернулся в Корё, повторно взошел на престол, а двумя месяцами позднее возвратился в Тэдо. Дела в Корё передал своему шурину, Чеан-гон Ван Суку, и объявлял свои высочайшие повеления прямо из столицы империи. Своим отсутствием в стране он привел корёский двор в замешательство: дела шли тяжело, а также из-за огромных расходов на содержание его величества в Тэдо вдвое выросла нагрузка на казну. Сановники не раз просили его вернуться, однако он так и не сделал этого. Так и начался заговор, организаторы которого желали провозгласить наследного принца государем. Прознав об этом, его величество без колебаний приказал казнить сына и его приближенных. Поскольку и сам он прежде грязно сражался за престол с собственным отцом, наказание для сына было жестоким. После смерти наследного принца Есыджин продержалась еще шесть лет, но большего вытерпеть не смогла.

А у супруги же, которую придворные дамы прозвали Сукпи – «наложницей», судьба несколько отличалась от трех предыдущих. Она была наложницей покойного государя Сукчхан-вонби – женщиной, о которой Вон когда-то пообещал позаботиться после смерти его отца. Свое обещание он сдержал быстро и решительно: всего через три месяца после кончины родителя он взял ее в жены. Став наложницей государя, Сукчхан-вонби открыто проявляла не знавшую меры свою развратную натуру и выдвигала его величеству всевозможные требования, которые тот исполнял.

Из-за нее начались народные возмущения: Вона обвинили в безнравственности и моральном упадке, хотя причиной тому была вовсе не чрезмерная любовь к ней, как многие полагали. Он не только закрывал глаза на ее расточительность и развратность, но и не препятствовал небрежности и безрассудству Сунби – еще одной наложницы, которая появилась в дворце практически одновременно с первой. Поговаривали даже, будто он имел связи не только со своими наложницами, но и с красивыми юношами. Однако объяснялось это не влюбленностями, а скорее внутренней пустотой, которая заставляла его ощущать нехватку чего-то. Но лишь Тан знала, чего ему недостает. Быть может, догадывалась и Есыджин, но ее мало интересовало, что на душе у человека, который убил их сына. Впрочем, даже наложница Сукпи, чье могущество напоминало о временах Муби в бытность прошлого вана, умерла и растворилась словно пыль.

Быть может, причина была в том, что Вон был необычайным человеком. Но так или иначе все его женщины страдали от душевных ран и умирали в одиночестве. На самом деле избежать этих ран, кроме Тан, удалось лишь Сунби – но и к той она не испытывала ревности. Все они были в похожем положении. Потому вместо ревности Тан испытывала к ним скорее сострадание и жалость – они-то и наполняли ее сердце.

– Все они настрадались перед смертью. Я молюсь о том, чтобы в следующей жизни они, следуя учению Будды, обрели счастье, – тихо произнесла Тан, будто молясь. Ей, кого с первых дней во дворце прозвали «живым Буддой», столь сострадательный облик подходил.

Но пожилая придворная, взглянув на нее, не удержалась от жалобы:

– Оттого, что вы такая добросердечная, прежний ван и заплатил названную цену, лишь бы бросить вас здесь. Даже чаяния покойных супруг его величества доходят до небес…

– Не будь так легкомысленна, – холодно взглянула на нее Тан. Осознав свою оплошность, придворная поспешно замолчала. Тан возвела глаза к голубому небу, и те наполнились трогательной тоской. Где-то под этим небом ходит и он. Они не виделись долгие годы, но одни лишь мысли о нем вновь возвращают ей юношеский трепет.

– Говорить о добросердечности – удел тех, кто не знает меня. Нет в мире никого, кто согрешил бы как я… А все же его величество простил мне это.

– Что? Ваше величество, о чем вы…

Глядя в голубое небо, Тан бормотала так тихо, что старушка не могла расслышать. Однако повторять она не стала: позабыла уже о женщине рядом, вернувшись мыслями в тот день, когда в последний раз видела своего супруга.

– Убивать Сохын-ху я не собирался.

За несколько дней до отъезда в Тэдо Вон, вновь взошедший на престол, неожиданно посетил ее в покои и прямо сообщил за столом:

– Ван Юсо, Сон Панъён, Хань Шэнь, Сон Гюн, Ким Чхуный, Чхве Ён. До тебя ведь доходили вести о казни тех, кто планировал брак Сохын-ху с принцессой Будашир и желал свергнуть меня? Прошло больше года. За это время многих других убили, изранили, сослали и объявили рабами. Я хотел пощадить Сохын-ху, но он был в центре заговора и иного выхода нет.

– Я понимаю, что иного наказания для тех, кто предал ваше величество и вступил в заговор, быть не могло. Но мне кажется, оставаться здесь я недостойна, ведь имущество других отобрали, а их родителей, братьев и сестер – ввергли в рабство.

– Ты очень помогла мне, Тан.

После этих слов супруга она отважилась поднять глаза, прежде прикованные к столу. Его высокая холодная фигура сияла мягким светом. Взгляд его сильно отличался от того, каким он одарил ее десять лет назад, когда они целовались в первый и последний раз, – разгневанного, полного горечи предательства.

– Я знаю, что это ты рассказала Сон Ину, где скрывается Сан.

– !..

– Ты и сама знаешь, что он был самым жестоким человеком на всем полуострове.

– Мне… нет оправданий, ваше величество. Все так и есть… – задрожал ее голос от страха. – Чт-что стало с госпожой? Это из-за меня она…

– Не из-за тебя.

Хотя голос Вона оставался мягким, Тан не могла сдержать дрожь. От осознания, что тайна ее уродливого, израненного ревностью сердца раскрыта, кружилась голова. Сквозь дурноту она услышала, как ее супруг продолжил:

– Не из-за тебя. Все из-за меня. Сон Ин ненавидел меня, желал меня низвергнуть и разрушить. Даже умирая, он пытался вывести меня из себя. Что бы и почему бы ты ни говорила ему, таков был злой рок. Но благодаря тому, что ты сказала ему, я смог в последний раз улыбнуться давним друзьям. За это я благодарен.

От удивления Тан не до конца поняла его слова, а Вон покамест поднялся из-за стола и подошел к ней.

– Я очень любил тебя, Тан. И сейчас люблю.

Голова закружилась сильнее. Обессиленная, она не могла подняться и лишь наблюдала, как его пальцы играли с колокольчиками у нее на поясе.

– Но чувства наши, увы, отличны. Я относился к тебе как к сестре, а желал другую. Потому нам и тяжело быть вместе.

Головокружение постепенно прошло, и на глаза ее навернулись слезы.

– Я не собираюсь возвращаться в Корё. Я ван, но также и правитель Шэньяна. Чтобы укреплять и сохранять свою власть при дворе императора, останусь жить в Тэдо, а не в Кэгёне – это пойдет на пользу Корё. Оттуда я буду скучать по тебе как по сестре, а ты здесь думай обо мне как о супруге. Ты как никто знаешь, что быть хорошим мужем я не умею. – Сказав это, Вон вышел и оставил ее. Она замерла в растерянности, а после, резко подскочив, выбежала из комнаты, не успев застегнуть обувь, и поспешила вниз по каменной лестнице.

– Ваше величество!

Услышав необычно громкий голос, Вон обернулся.

– А тот человек… Что с ним стало? Он в безопасности? Или…

Вон печально улыбнулся:

– Он встретился с той, по кому долго тосковал, и отправился туда, где мне до них не дотянуться. Разве это не к счастью?

– Почему… почему вы его отпустили? Вам ведь грустно, так почему…

– Расстаются лишь тела, а сердца наши навечно связаны, поэтому сожалеть мне не о чем… Хотел бы сказать так, да не могу. Я сожалею и грущу. Мне хотелось держать их подле себя и каждый день быть с ними. Но если они будут со мной, я не смогу обещать, что впредь не запачкаю руки кровью. Такой он человек – твой муж.

Словно не желая больше говорить, он спокойно развернулся и ушел, по пути резко хлопнув по плечу неподвижно стоявшего в саду воина.

– Пойдем, Чин Кван! Это еще не конец! Твое наказание еще не окончено.

Так, оставив позади всех сопровождающих, он ушел. С тех пор минуло пятнадцать лет.

Несчастный! Пятнадцать лет Тан мирилась с собственной беспомощностью: ей не по силам было заполнить дыру в его сердце – и раз за разом молила о том, чтобы ее супруг снискал благословение Будды. Молила, когда он обрел могущество и правил императорском дворцом, когда предавался пустым удовольствиям, и даже теперь, когда он проводит одинокие дни в засушливых землях на чужбине. Ныне ее супруг сослан в Синин[113] – место в провинции Ганьсу, о котором она никогда и не слышала.

После восшествия Хайсана на престол Вон получил титул правителя Шэньяна, а затем был удостоен титулов тайцзы-тайфу[114] и правящего присяжными императорского выезда, что позволило ему удержать власть в центре, хотя его ананда и скончался спустя лишь три с половиной года после воцарения. Ему благоволили император Аюрбарибада и Даги-хатун, влияние было даже выше, чем у ее сына, поэтому Вон стал еще более видной фигурой, чем в те годы, когда помогал Хайсану.

Внезапная смерть молодого императора была неожиданностью, однако, поскольку еще до окончания траура кабинет министров, отвечавший за проведение его реформ, упразднили, а его соратников, в том числе и Тогто, подвергли аресту и казнили, можно полагать, что кончина Хайсана была вовсе не роком в судьбе каана, обреченного на короткую жизнь. И не случайно после его смерти Вон стал еще более важной фигурой монгольского двора.

Однако эпоха его славы закончилась, когда император Аюрбарибада скончался на девятом году своего правления. Молодые наследники и их сторонники принялись вытеснять старых сановников и наслаждаться единоличной властью. Вопреки договору, который заключили братья, после Аюрбарибады престол унаследовал не его племянник, сын Хайсана, а его собственный сын Шидэбала. К тому моменту здравствующая мать императора Даги-хатун позаботилась об изгнании из Тэдо всех детей Хайсана. Его старший сын Хошила жил в Юньнане, а младший – Туг-Тэмур – на острове Хайнань. Они, конечно, не могли не жалеть о потере престола.

Несмотря на смерть сына, Даги-хатун стремилась стать фактическим правителем империи, поэтому приняла на себя воспитание маленького внука. Перед восшествием на престол Шидэбалы она заранее наполнила имперский двор своими людьми. Вот только семнадцатилетний каан оказался не таким покорным, как его отец Аюрбарибада.

Поначалу Шидэбала относился к бабушке с почтением, называя ее великой вдовствующей бабушкой императора, но вскоре получил удар в спину. Людей Даги-хатун обвинили в заговоре и быстро устранили, точно опавшие листья. Почувствовав нависшую угрозу, Вон поспешно покинул Тэдо под предлогом посещения храмов в Цзяннане[115], однако император послал войска ему наперехват. Когда Вон отказался немедленно вернуться в Корё, как и было приказано, Шидэбала велел остричь его и сослать в отдаленный тибетский городок Сага. Там он провел тяжелых шестнадцать месяцев, а затем был переправлен в Синин, расположенный ближе к Тэдо: об этом перед сановником Байчжу ходатайствовал молодой корёский ученый Ли Джехён – там его величество находился и теперь.

– Как он держится? Там, говорят, почти нет прислуги… Достаточно ли он ест, спит? Хватает ли ему одежд?

Тан ощущала тяжесть собственного подола. Для королевы платье ее не было вычурно, однако казалось таковым при живом муже в ссылке. Подавленная, она замерла, пока к ней не поспешили вышитые шелковые туфельки.

– Ваше величество, – радостно позвали ее, и Тан в удивлении широко распахнула глаза. Прекрасная молодая женщина глядела на нее со слезами на глазах и печальной улыбкой. Тепло улыбнувшись в ответ, Тан крепко сжала руку девушки. То была двадцатипятилетняя супруга нынешнего вана – второго сына Есыджин, королева Корё. Сыну ее уж минуло восемь лет от роду, но из-за ревности монгольской принцессы жизни при дворе ей не дали и сослали в храм – несчастная судьба. Хоть Тан не была ни матерью нынешнему вану, ни главной супругой его отца, тот всегда обращался к ней «ваше величество» и супруга его также относилась к ней с должным почтением.

Супруге нынешнего вана казалось, будто их с Тан судьбы похожи: обе они родились в Корё и обе были отстранены от власти монгольскими принцессами, поэтому она особенно тепло относилась к супруге своего свекра. Тан смотрела на это иначе. Нынешний государь так любил свою супругу, что ежедневно навещал ее вне дворца, а такая судьба не имела ничего общего с ее собственной, и, что более важно, эта молодая женщина приходилась младшей сестрой покойной госпоже Хон. Памятуя о ней, попавшей во дворец примерно в том же возрасте, всюду видевшей лишь холод и скончавшейся в одиночестве, Тан глубоко заботилась о супруге молодого вана. Они жили в разных местах и виделись редко, поэтому их встреча в храме была для них счастливой и радостной. Свекровь взирала на невестку добродушно и ласково.

– Зачем вы прибыли в храм Кванмёнса? – спросила Тан.

– Я… разве не по той же причине, что и ваше величество? – печально ответила она. Голос ее был тих одинок. Тан лишь кивнула. Как и ее собственный супруг, супруг девушки не был в Корё. Его схватили в Тэдо и не позволяли вернуться на родину. Отчасти виновен в этом был и Вон, поэтому Тан глядела на нее с жалостью и сожалением.

Все началось с того, что Вон, отрекшись от престола в пользу своего второго сына, назначил наследным принцем своего племянника – Ван Го. Тот не получил печати наследника престола, однако получил основания притязать на него. Кроме того, когда Вон отрекся от престола, амбиции его племянника разгорелись лишь сильнее. Только его отправили в ссылку, Ван Го воспользовался своими отношениями с Шидэбалой и оклеветал Ван То[116], вана Корё, в результате чего того призвали в империю. В Корё остались лишь его супруги, молившиеся о его возвращении на родину.

Хотя вина за это лежала на ее супруге, Тан, связанная с Ван Го по крови, чувствовала вину и перед супругой Ван То, и перед покойной Есыджин, и перед корёским двором, и перед своим народом. Она нежно погладила руку стоявшей рядом девушки.

– Поймите его величество прежнего вана. Он всегда переживал о том, что стал наследным принцем и правителем, оттеснив Канъян-гона. Поэтому он проявлял к тому почтение как к старшему брату и любил племянников как собственных детей, однако это и сделало их такими самонадеянными.

– Разве ж есть в том вина его величества? Мне так не кажется. Слышала, и его возмутили происки Ван Го.

– Где? – удивленно посмотрела на девушку Тан, а та окинула ее странным взглядом.

– Вести из Тэдо пришли. Говорят, что Ли Джэхён навещал его в ссылке. Отчего его величество не сообщил вашему величеству об этом?

– Ли Джэхён – сын Ли Джина, одного из четырех ученых, которых когда-то высоко ценил его величество?

– Да, тот, кто ходатайствовал императору и сановнику Байчжу, чтобы вызволить его величество из ссылки на Тибет, и добился направления его в Ганьсу. Прежде его величество правитель Шэньяна приглашал Ли Джэхёна в читальный зал у себя во дворце, где тот познакомился с видными ханьскими учеными.

– Так он лично встречался с его величеством? Как тот поживает?

На лице девушки мелькнула растерянность, и сразу ответить она не смогла. Лишь позже она поняла, что вести не дошли до Тан лишь потому, что были дурными. Но глядела та на нее настойчиво и проникновенно, поэтому супруга Ван То не сумела ни смолчать, ни солгать:

– Говорят, он сильно исхудал и страдает от истощения. Тибетские земли так высоки, что дышать там нелегко, а припасов недостаточно, поэтому там его величество растерял немало жизненных сил…

– Расскажи мне обо всем, что знаешь, – без утайки. Его здоровье ухудшилось?

– Мне жаль, ваше величество. Больше я ничего не слышала. Его величество до сих пор в Тэдо, и он немало обеспокоен тем, что Ван Го и его сторонники выступают за становление Корё провинцией империии…

– Негодяи! – задрожала от гнева Тан. Вскользь об этом слышала и она. Люди, которых когда-то отобрал и продвинул к власти Вон, теперь встали на сторону его племянника, досаждают нынешнему вану и пытаются изничтожить государственность Корё. Участвуют в этом и Ю Чхонсин, и О Чамом – те, кто никогда бы не осмелились на подобный заговор, если бы только Вона не сослали. Сейчас супруг Тан как никогда был нужен своей стране.

– О, Будда и великие духи, что оберегали Корё с самого основания, прародители наши, молю, верните государя домой, чтобы он спас страну от этих тягот! – издалека глядела на храм Кванмёнса Тан, в глазах у нее стояли слезы. У священного колодца небольшими группами собирались женщины – возносили молитвы, вели беседы.

Минуло прохладное лето, и в Синине, что в провинции Ганьсу, в свои права вступила осень. По склону горы, что был частью огромного торгового пути, связывающего восток и запад континента, медленно шел старик. Его коротко стриженные волосы поседели, но светлые глаза с длинными веками блестели необычно ярко, отчего нелегко было угадать его возраст. Исхудавший, в поношенной одежде, с непокрытой головой – он, бесспорно, казался лишь бедным деревенским стариком. Однако этот человек был прежним ваном Корё и правителем Шэньяна – Воном сорока девяти лет от роду. Он прогуливался средь гор в одиночестве.

Путь на Тибет, куда его сослали, был поистине тяжелым, отчего по истечении десяти месяцев в дороге из Тэдо многие слуги оставили его и сбежали. Всего с ним осталось восемнадцать человек – в основном низкородные слуги, которые переносили тяжести и вели лошадей. Лишь у двоих были государственные должности; один из этих людей был Чин Кван. Лишь улизнув от него, Вон мог спокойно наслаждаться прогулками в одиночестве. В тот день он вновь тайком покинул свою обитель, глубоко вдохнул прохладный воздух и неспешно побрел вперед.

Хотя кругом и кол воткнуть было некуда – земли там не было, лишь горы, – Вон любил бродить по безлюдным склонам, где мог наслаждаться своим уединением. Такие места полюбились ему даже больше, чем широкое, точно море, и чистое озеро Цинхай и горы, средь которых тут и там были разбросаны буддийские храмы. Быть может, тихое, спокойное и даже пустынное место пришлось ему по душе оттого, что до ссылки он всегда жил среди множества людей и был окружен роскошью. А быть может, он нарочно выбирал отдаленные места, чтобы Чин Кван не мог отыскать его и напрасно не мучился.

Вон нахмурился, приметив незваного гостя на полюбившемся речном берегу. Пусть этот человек и не забрел в его личные владения, прежний ван почувствовал раздражение от того, что его покой оказался нарушен. Слегка наклонившись, на просторном покрывале, разложенном на камнях у реки, сидел мужчина. Судя по привязанным неподалеку верблюдам и взваленным на них тюках, он был торговцем, отправлявшимся в дальние странствия. Однако торговцы, подозрительные и пугливые, обыкновенно не путешествуют в одиночестве, а рядом с ним не было ни души, кроме самого Вона, выбравшегося прогуляться.

Широкие брюки да длинная туника, какие носят мусульмане, меч на поясе, высокий головной убор, лицо покрыто белой тканью. Услышав шаги ступавшего по камням Вона, он резко поднялся и настороженно посмотрел: теперь уж сам Вон стал для мужчины незнакомцем и нарушителем спокойствия.

– Вы живете где-то неподалеку? – вежливо спросил мужчина, и раздражение Вона развеялось. Голос у него был ясный и звонкий – юношеский. Если его лицо, скрытое под белой тканью, окажется под стать голосу, Вон был не против разделить остаток своей прогулки с этим незнакомцем.

– Да, а ты, похоже, не из этих краев?

Когда Вон подошел ближе, юноша поднялся.

– Да, есть ли в округе храм и какое ведомство?

Вероятно, из-за прически и одежды Вона тот принял его за монаха. Прежний ван уловил легкое волнение в голосе юноши. «Так он скрывается от чужих глаз!» – тотчас все понял он.

– Нет, вокруг нет ни домов, ничего. Люди сюда не приходят. Лишь мне одному известно об этом месте, где можно передохнуть.

– Ох, простите, что потревожил ваш покой. Но, боюсь, некоторые обстоятельства вынуждают меня ненадолго задержаться здесь. Вы позволите?

Чрезвычайная вежливость юноши разбудила в Воне еще больший интерес. Какое же лицо у человека с таким голосом и такими манерами? Совсем позабыв прежнее раздражение, он ласково ответил:

– Я люблю бывать здесь, но эта земля мне не принадлежит. Любой вправе насладиться лесами и водой, так к чему тебе позволения?

– Благодарю, что смотрите на это так. Тогда, может, хотите присесть и освежить горло?

Вон охотно принял приглашение и присел на шерстяное покрывало. Юноша положил перед ним большой кожаный мешок, снятый с верблюда. Вон внимательно наблюдал за руками молодого человека, когда тот доставал из мешка тонко выпеченный лаваш, баклагу с напитком и фрукты. Длинные пальцы его были изящны, движения – аккуратны и точны. Одни лишь руки виднелись из-под ткани, да и те выглядели привлекательно.

– У тебя с собой прекрасные блюда, – сказал Вон, понюхав вино, налитое в небольшую деревянную чарку, и приподнял уголки губ.

– Алкоголь мне приготовила мама. Вино помогло ей восстановить силы в пустыне.

– Вот это да, никогда не видел женщин среди торговцев.

– Мы не торговцы, – кратко ответил ему юноша, осторожно закрывая баклагу с вином. Чтобы развеять настороженность доброго, но не вполне доверявшего ему юноше, Вон осушил напиток одним глотком и первым поведал о себе:

– Я упасака[117] Хэин. В молодости мне довелось побывать во многих местах, но теперь душа просит спокойной жизни, вот я и живу здесь в уединении, коротаю дни за чтением.

Он и правда побывал во многих известных храмах по всей огромной империи и многое узнал о различных местах и обычаях. Ладони у юноши были небольшими, а значит, тот пока был совсем юн. Вскоре молодой человек увлекся рассказами старика. Заметив, что тот теперь испытывает к нему симпатию, Вон наконец спросил:

– Не рановато тебе отправляться в дальние странствия? Голос у тебя высокий, не изменился пока.

– Мне пятнадцать. Я совсем не ребенок.

Вона насмешили возражения юноши: «Говорит, совсем не ребенок, а сам еще так молод!» Хотя и сам он в свои пятнадцать считал себя взрослым. Сдерживая улыбку, он поспешил извиниться:

– Ты прав, прости! Я начал свое паломничества, когда мне было далеко за тридцать, поэтому ты и впрямь можешь считаться взрослым. Однако редко кто из странников выбирает столь уединенные места. Особенно молодые люди, не правда ли? Они обыкновенно отправляются туда, где множество людей, товаров и храмов.

– Случилось кое-что, чего я не ожидал, – в смущении прищурил он глаза – единственное, что было видно из-под ткани у него на лице. – Я прибыл сюда по делу, но тотчас увидел, как чиновник колотит жителей деревни. Я не смог пройти мимо и вмешался: ударил его. Он убежал, держась за свое окровавленное лицо, а теперь, должно быть, кличет стражу. Вот я и отправился туда, где меня не заметят.

– Молодчина! – потягивая вино, что подливал юноша, улыбнулся Вон. Тот улыбнулся в ответ.

– Будь здесь отец, он наверняка велел бы мне во всем быть осторожным и спокойным. Указал бы на мою оплошность и напомнил, что жителям деревни в конце концов не будет проку от того, что я наказал одного чиновника.

– Что ж, правда такова, да. Ты лишь странник, что поедет дальше, а они останутся здесь, как и тот чиновник.

– Но мама сказала бы, что стоило поколотить его еще сильнее. Чтобы он не смог сбежать и просить о помощи других чиновников! Она с таким мириться не умеет.

– Мысли твоей мамы мне больше по душе, – рассмеялся Вон. – Но, как бы то ни было, ты из тех молодых людей, что не могут пройти мимо, коль заметят несправедливость. Страстные люди мне нравятся. Хочу, чтобы ты стал мне андой!

– Андой? Я слишком молод, чтобы быть вам побратимом. Вы, кажется, ровесник моего отца…

– Возраст не так уж важен. Главное – душа. Если здесь тебя настигнут трудности, я, как анда, сделаю все, чтобы помочь.

Немного поколебавшись, юноша все же принял протянутую Воном чарку. Он не ожидал, что этот потрепанный буддист сможет как-то помочь ему. Однако человеком он был веселым и прямолинейным, отчего казался молодым, невзирая на седину волос. Поскольку они могут никогда больше и не встретиться, день в лесу, где, назвавшись побратимами, они разделили вино вместо того, чтобы проводить ритуалы на крови, походил на игру. Так в первый день знакомства сорокадевятилетний Вон и пятнадцатилетний юноша стали близкими друзьями, разделив еду и вино.

– У твоей матери не только горячее сердце, но и заботливые руки. Монголу и в голову не приходит брать в дорогу фрукты, – разломив гранат, вдохнул его сочный кисловатый аромат Вон.

Юноша покачал головой.

– Это не мама. Еду и одежду мне обыкновенно собирает тетушка. Она готовит и шьет куда лучше мамы. А другая моя тетя, намного старше их обеих, постоянно ворчит на маму, мол, та плохо ведет хозяйство.

– Разве сестры не должны быть похожи?

– Они не сестры по крови. Но друг другу они ближе, чем родные: вместе пережили трудные времена, вот и сблизились.

– Не все женщины мастерицы на все руки.

«Была у меня подруга, что совсем не справлялась с женской работой», – подумал Вон.

– Пожалуй, – согласился юноша и добавил: – Но, если старшая тетушка начинает браниться, отец говорит, что искренние чувства важнее мастерства. Он до сих пор носит под одеждой турумаги, что мама сшила тридцать лет назад. Ткань давно поизносилась, а подкладка облезла, но он так его и не выбросил. Тетушка ворчит и называет его странным.

– Так и говорит, да? Но твой отец, похоже, настойчив.

– На самом деле… думаю, это связано с тем, как познакомились мои родители. Тети и дяди обещали рассказать мне позже.

– Живешь с родными? Завидую. – Прищурившись, Вон взаправду взглянул на него с завистью. У него тоже была семья, но кровными родственниками они не были, хоть их и связывали узы. Юноша не рассказывал этого прямо, но мирная улыбка, что расцветала у него на губах, когда он говорил о родителях, говорила за него: в их семье, как это обыкновенно бывает, царили любовь и доверие. От воспоминаний о ненавидевшем его отце и сыне, которого он сам убил, Вону стало горько. Даже сейчас, в далекой и недосягаемой для него стране, его племянник, которого он любил больше собственного сына, ведет кровавую борьбу за престол.

– Мы не связаны кровью, но все равно семья, – прервал задумчивость Вона голос юноши. – У моих родителей, тетушек и дядюшек особая связь. Они дружны со всеми в деревне, но, быть может оттого, что они вместе прибыли издалека и стали жить вместе, их связывают особые чувства.

– Деревня далеко отсюда? По твоему говору нелегко понять, откуда ты родом. Говоришь на уйгурском, но на уйгура не похож. Да и монгол ты вряд ли… Даже по твоей одежде этого не понять!

– Я пришел из места, откуда нет возврата.

– …Ты из Такла-Макана? Неужто вырос посреди пустыни? – подозрительно взглянул на него Вон. Юноша хитро подмигнул своими большими ясными глазами, мол, а почему бы и нет?

– Там есть деревня, где происхождение не имеет значения. Маленький оазис, затерянный средь огромной пустыни, где нет правителя, чиновников, рабов и простолюдинов. Некоторые родились там, как я, но большинство взрослых прибыли издалека, как мои родители, тети и дяди. Там живут разные люди, оттого мы уже не уйгуры, не монголы и не тибетцы. Мы – уроженцы Такла-Макана.

– Удивительно! Чем вы с семьей занимаетесь там? В пустыне?

– Выращиваем пшено и разводим овец, чистим колодец, чиним дома и каналы. Ухаживаем за огородом и делаем айрак из молока лошадей и овец. Некоторые мужчины ездят в большие оазисы за всем необходимыми. Это дозволяется лишь с пятнадцати лет. Необходимо повзрослеть, но также важны большая сила и крепкая воля. Перейти пустыню – дело нелегкое.

– Так ты впервые покинул пределы деревни?

– Да.

Вон подумал, что скрытые под тканью губы юноши, должно быть, растянулись в довольной улыбке. По голосу и взгляду было ясно: он гордится тем, что стал взрослым. Вон хлопнул его по ладони, свежей и влажной, своими пальцами.

– Поздравляю, братец!

– Благодарю.

– Но зачем приезжать за покупками сюда? Ищешь что-то особенно ценное?

Вон мельком взглянул на привязанных чуть поодаль от них верблюдов. Тюков было немало. Наверняка не все они были заполнены вином и фруктами для самого юноши. Он довольно серьезно ответил:

– В обычных обстоятельствах я уже вернулся бы в деревню. Но, как я и сказал, у меня здесь дело. После истории с чиновником мне приходится держаться в тени, но я не могу уехать, не исполнив намеченное.

Вон одобрительно улыбнулся ответственности юноши.

– Каким бы ни было твое дело, я хочу помочь. Не зря ж я твой анда.

– Родители велели мне отвезти кое-что одному человеку. Но дело это не настолько сложное, чтобы просить вашей помощи.

– Так твои родители знают кого-то из здешних?

– Здесь живет их давно потерянный друг. О том, что он находится в Синине, родители узнали совсем недавно. У нашей деревне нет связей с внешним миром, поэтому перебравшиеся туда не знают новостей из родных мест. Но летом мои родители ездили в Кучу и встретили там торговца-мусульманина, с которым мама давно знакома. Они со старшей тетушкой доверили ему свое серебро. Он-то и рассказал родителям. Они очень хотели встретиться с ним, но после долгих сомнений попросили меня.

– Отчего они сомневались?

– Мама сказала, что встречаться лично им нельзя: не хотела показывать, как постарела. Тому человеку некрасивое не по душе.

– Вот так вздор!

Но это оправдание было Вону вполне понятно. Должно быть, родители мальчика расстались со своим другом еще в молодости. Ему и самому почти пятьдесят, а родители мальчика, судя по всему, его ровесники; в их возрасте внешностью уж не покрасоваться. Должно быть, его когда-то прекрасные друзья тоже уже постарели. Он ужасно скучал и хотел встретиться с ними, но видеть Лина с Сан увядшими и покрытыми морщинами никак не желал. Те, кого он жаждал увидеть, должны были по крайней мере сохранить ту красоту, какой отличались в свои тридцать – в их последнюю встречу.

– Говоришь, твоим родителям столько же, сколько и мне? – вдруг почувствовал неладное Вон. Его обычно спокойное сердце прерывисто забилось в груди.

– Им по сорок девять. Но они кажутся моложе своих лет. Мама с тетей одного возраста, но, как по мне, мама выглядит намного младше. Старшая из тетушек шутит, что, если бы внешность можно было продать, родители стоили бы дорого.

– Твоим родителям сорок девять, а тебе пятнадцать?

– Не сказать, что мама рано родила: я появился на свет, когда ей было тридцать четыре. Но, говорят, благодаря ее активности маме это было не в тягость.

– Родители когда-нибудь рассказывали тебе о том старом друге, которого ты ищешь здесь?

– Прежде чем отправиться сюда, я никогда не слышал о нем. Тетям и дядям он не нравится. Перед отъездом они рассказали мне совсем немного. Отец сказал, что тот человек очень изящный. А мама добавила, что было бы лучше, отражайся красота его лица и на характере.

У Вона вдруг закружилась голова, а влажные от вина рот и горло вдруг пересохли. Точно вспышка пронеслась в голове мысль. Может ли это быть правдой? В мире полно мужчин и женщин сорока девяти лет. Среди них наверняка найдется немало тех, кто стал родителями в тридцать четыре. А среди них – и те, у кого в провинции Ганьсу есть старые друзья, связь с которыми давно оборвалась. Значит, юноша перед ним может и не быть ребенком тех, о ком он подумал…

– Что-то не так? – наклонив голову, обеспокоенно спросил юноша.

Вон вновь внимательно взгляну в его глаза. Эти глаза! В его памяти всплыли их взгляды. Глаза юноши не были точно такими, как у Сан или Лина, и не взяли по половине от каждого из них, но все же именно их он разглядел в своих воспоминаниях. Голос Вона слегка дрожал.

– Возможно, тот друг твоих родителей…

Его дрожащий голос заглушил приближающийся шум верблюжьих копыт, разбрасывавших на камнях, и крик ехавшего верхом молодого человека.

– Невозможно, там у дома куча чиновников! – громко выкрикнул он, еще не спешившись с верблюда, и тотчас нахмурился, заметив старика в поношенной одежде, который спокойно сидел вместе с юношей и разделял с ним трапезу. Выражение лица прерванного Вона тоже слегка переменилось, и юноша быстро вмешался:

– Это мой старший брат. Сын тети, о которой я рассказывал.

А после объяснил подоспевшему быстрым шагом молодому человеку:

– Это буддист, что живет неподалеку. Он вышел прогуляться и случайно наткнулся на меня, мы немного поговорили.

Молодой человек не проявлял особого интереса к худому бледному старику: у них были дела поважнее.

– Это еще не все. Чиновник рыскает по окрестностям вместе с остальными. Надо уходить, пока мы не встряли в еще большие неприятности.

– Но мне обязательно нужно передать эту вещь, Нантха. Кто знает, когда я смогу вернуться сюда, если сейчас уеду? Родители будут очень разочарованы.

– Разве это не лучше, чем быть схваченными?

Вон некоторое время наблюдал за их встревоженными перешептываниями. Крепкий молодой человек лет двадцати с небольшим настаивал на отъезде, но худощавый пятнадцатилетний юноша упрямо противился этому. Споры не утихали, а обеспокоенность на лицах становилась все заметнее.

– Если будем медлить, тебя схватят чиновники. Тогда ты, возможно, уже не вернешься домой. Хочешь заставить родителей и других взрослых тревожиться? Тогда иди к этому человеку хоть прямо сейчас!

– Могу я помочь, молодые люди? – вдруг вмешался Вон.

Они окинули его настороженными взглядами. Особенно не расположенным к разговору выглядел молодой человек, который толком и не поприветствовал Вона.

– Хочешь помочь? Может, нам лучше связать тебя, чтобы об этой встрече не прознали чиновники?

– Нантха, этот человек – мой побратим. Он не станет доносить.

Молодой человек окинул юношу гневным взглядом, затем перевел взгляд на Вона и вновь взглянул на брата. Один был слишком молод, а другой – слишком стар, чтобы быть побратимами друг друга. Юноша обошел Нантху и, подойдя к Вону, мягко сказал:

– Как я и сказал, дело не настолько сложное, чтобы просить вашей помощи, но теперь обстоятельства изменились. Это наша первая встреча, но могу я попросить вас оказать мне услугу?

– Конечно, – ответил Вон. – Прежде чем мы испили вина, я ведь обещал сделать все возможное, чтобы помочь, если ты вдруг попадешь в беду.

– Тогда я доверю это вам.

Мальчик снял что-то со спины верблюда. Действительно ли этому старику можно доверять? Нантха, с глазами, полными подозрения, ткнул его локтем в бок, но юноша, не обратив на это внимания, протянул Вону длинный футляр из черного дерева.

– Вот вещь, которую мои родители хотели передать старому другу. Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы она обязательно попала к нему в руки. Этот человек – прежний ван Корё, правитель Шэньяна, ныне изгнанный сюда, в Синин.

– Конечно, позабочусь, – тихо ответил Вон.

Она уже попала ему в руки! Голос его слегка дрожал от волнения. Сердце переполняли чувства, а горло сдавило так, что и слова было не вымолвить. Обеспокоенный странным поведением старика Нантха раздраженно спросил:

– Вы действительно сможете встретиться с ним?

– Я часто его вижу, – спокойно ответил Вон. – Мы нередко встречаемся в храме и вместе совершаем подношения.

– Хотите сказать, прежнему вану приятна ваша компания?

– У стариков, живущих в уединенных местах вроде этого, есть нечто общее. Но вам этого пока не понять. – Приподняв уголок губ, Вон одарил их привычной улыбкой.

Заметив необычное выражение лица старика, Нантха невольно вздрогнул и дальше спорить не стал. Уступив в силе воли исхудавшему старику, он смущенно подтолкнул юношу:

– Поехали скорее. Солнце садится.

Когда крепкий молодой человек подвел им верблюдов, юноша не стал медлить и свернул покрывало, расстеленное на земле. Он собрался было последовать за взобравшимся на верблюда Нантхой, но, увидев рядом Вона, замер. На прощание юноша поклонился, откинув белую ткань, скрывавшую его лицо.

– Еще раз благодарю вас. Мне было приятно провести с вами время. Не знаю, увидимся ли мы снова, но желаю вам долго оставаться здоровым.

Вон видел, как шевелятся его губы, но не слышал ни слова. Лицо юноши привело его в такое же изумление, как и их первая встреча с друзьями много лет назад. Эти глаза, этот нос, эти губы и гладкий овал лица… Вон внимательно осмотрел каждую черту. Времени, чтобы оглядеть его тонкие аккуратные брови, прямую острую переносицу, обсидиановые глаза, тонкие, но изящные губы и прекрасный подбородок, было слишком мало.

Вскоре юноша взобрался на верблюда и ухватился за поводья. Верблюд двинулся вперед. Лишь тогда Вон очнулся и поспешно схватил мальчика за штанину:

– Я же не дал тебе ничего в знак нашей клятвы! Вот, возьми это!

Порывшись в одежде, он достал небольшой кинжал, украшенный жемчугом и кораллами. Невероятно красивая работа. Юноша принял, не раздумывая, но тотчас смутился:

– Это вещь драгоценная. Не знаю, могу ли я…

– Конечно можешь, ведь ты мой анда!

– Тогда я тоже хочу подарить вам кое-что, хоть это и немного. Ведь вы тоже мой анда.

Отвязав от пояса несколько маленьких бубенчиков, он положил их на ладонь Вона.

– Они ведут к нашей деревне, примите. Надеюсь, нам еще доведется встретиться.

Дернув поводья, юноша направился вслед за ожидавшим его Нантхой. Маленькие бубенчики побрякивали на ладони. Вон взглянул на них. Звук рождался не от его движений, но вторил отдалявшемуся юноше, словно говорил: «Я прямо здесь».

Вон провожал взглядом их удаляющиеся фигуры. Вскоре они совсем пропали из виду, и бубенчики смолкли. Слезы запоздало навернулись на глаза.

Он неподвижно стоял в безмолвном лесу, как вдруг вспомнил о футляре. Вот же он! Дрожащими руками Вон открыл крышку и вынул старинный свиток.

– Ах! – сорвался с его губ возглас.

На свитке были изображены двое юношей и одна девушка: он играет на цитре, Сан – на свирели, а Лин, прислонившись к колонне, внимает их игре. Это был тот самый рисунок, что он подарил ей когда-то. На нем они до сих пор свежие и румяные шестнадцатилетние дети. До чего молоды они были тогда! У Вона вдруг защипало в носу.

– Хорошо, что ты послала ко мне сына, а не приехала сама, Сан, – тихонько усмехнулся он, обратившись к прекрасной девушке на рисунке. – Я не желаю портить воспоминаний встречей с уже не столь прекрасными вами. Ведь мне же не по душе некрасивое? Лин, может, и назвал меня изящным, но на самом деле, как ты и сказала, характер не лучший…

Вон взглянул на изображение Лина. Казалось, юноша, с которым он встретился, оказался внутри картины.

– Нет, Лин. Вы до сих пор красивы. Я вижу это в твоем сыне. Он унаследовал даже твой характер. Тот самый, что раздражал меня прежде! С возрастом души накладывают свой отпечаток на лица, а морщинам стереть красоту не по силам…

Возвышавшееся над горами небо окрасилось багрянцем. Тени медленно ложились на рисунок, который он без устали рассматривал, бормоча что-то свое. Но Вон продолжал неподвижно стоять на месте, впитывая все до последнего лучика солнца.

– Ваше величество, ваше величество! – послышался настойчиво зовущий его голос. Вон с сожалением оторвал взгляд от полотна, свернул его и убрал обратно в футляр. К нему подбежал запыхавшийся Чин Кван.

– Так вот вы где! Я так долго искал вас.

– Зачем? Думаешь, оставлю тебя и уйду один? Не волнуйся, Чин Кван. Я заперт здесь.

– Больше нет, – широко улыбнулся Чин Кван. Его улыбка была полна чистой радости, отчего мужчина выглядел молодым и красивым, точно вернулся в те дни, когда служил начальником дворцовой стражи. Не зря ведь говорят: если сердце твое открыто, не постареет и лицо! Вон вновь убедился в этом.

– Больше нет?

– Вас помиловали. Великого каана убили, и на престол взошел Есун-Тэмур. Он приказал. Джинван стал новым Кааном. Он приказал вашему величеству прибыть в Тэдо.

– Есун-Тэмур стал кааном… – пробормотал Вон.

Есун-Тэмур был братом покойной принцессы Будашир – его зятем. Когда Шидэбала был убит, заговорщики посадили его на престол, поскольку управлять им будет несложно. Но, как бы то ни было, его трехлетнее изгнание подошло к концу. Вон тихо усмехнулся.

– Никогда бы не подумал, что Будашир окажется полезной теперь. Знай я раньше, хоть поблагодарил бы ее, пока она была жива.

Чин Кван, поддерживая подрагивавшего Вона, помог ему идти и тихо упрекнул:

– Вы забрались в такое уединенное место, что ваше величество было не отыскать. Прибывшие чиновники весь день ожидали вашего возвращения, чтобы сегодня же отправиться в столицу.

– Так вот почему у дома была куча чиновников!

– Что?

– Ничего. Так ты испугался моего исчезновения, Чин Кван? Или вздохнул с облегчением?

– Что вы такое говорите! Я обыскал все места, куда вы только могли отправиться, но вас не было. Хоть представляете, как я переживал? Тем более здесь расхаживал какой-то резвый разбойник на верблюде, который избивал людей и воровал… Я очень беспокоился о вас.

– Резвый разбойник?

Чин Кван, не ведавший о произошедшем, всерьез ответил на вопрос:

– Да, говорят, он доставил проблем чиновникам. Из-за него в деревне настоящий бардак – всюду носятся солдаты.

– Ого, вот так парень! – улыбнулся Вон, наблюдая, как после исчезновения юноши на дорогу медленно опускается темень. В руке он сжимал бубенчики. Если он отправится с ними напрямик в пустыню, сможет ли наконец встретить тех, по кому так долго скучал?

– Чин Кван… – тихо позвал он последнего человека, что, присягнув ему в верности, так и остался рядом. – Когда доберемся в Тэдо, что мне делать?

– У вас за спиной путь в тысячу ли, ваше величество. Теперь вы можете отдохнуть и позаботиться о сохранении Корё, – задумавшись на мгновение, ответил тот.

– Вот как… значит, дела еще есть.

Вон спрятал бубенчики в рукаве. Его путь лежит не в темную бесплодную пустыню – куда отправился юноша, а в огромный город, полный людей.

– Чин Кван, – снова позвал он. На сей раз все его внимание было приковано к мужчине. В сгущающихся сумерках Вон вдруг осознал, что его подданный теперь уж стал стариком, старше его самого. Человек, что оставался рядом с ним почти сорок лет – с тех самых пор, когда Вон был лишь наследным принцем. Человек, который знал все его пороки и безумства. Тот, кто остался рядом, даже когда друзьям покинули его, и вслед за Воном направился из Тэдо на Тибер, а оттуда – в Синин. Он сам решил остаться. – Ты был таким глупцом.

Неожиданные слова не смутили и не задели Чин Квана, не поколебали его спокойствия.

– Ни к чему тебе было приезжать сюда. Даже министры вроде Чхве Сонджи сбежали, так почему ты последовал за мной? Да, было бы лучше тебе еще тогда последовать за Лином вместе с Чан Ыем.

– Вы несправедливы. Чан Ый уже давно перестал служить вашему величеству, но я – нет.

– Тогда… мне следовало оставить тебя в Корё. Когда я возвращался на родину в последний раз и навещал Тан, ты должен был остаться… Для тебя так было бы лучше.

– Неправда! – вдруг раскраснелся прежде невозмутимый Чин Кван.

– Поезжай сейчас же. Оставь меня в Тэдо и поезжай в Корё. Прости, что не сказал этого раньше. Прости, я держал тебя здесь не только потому, что ты грешно полюбил Тан. Мне казалось, если и тебя со мной не будет, я не вынесу, потому и держал. Лин, Сан, Чан Ый – все они ушли, если бы и ты меня оставил… Я эгоист, ты и сам знаешь.

– Неправда, совсем неправда…

– Хорошо, что ты здесь. Я так долго мучил тебя, но вместе с тем ты всегда был мне опорой. И сейчас тоже. Достаточно… Нет, даже слишком! Уже поздно, но я хотел сказать тебе это, пока не стало слишком поздно. Вдруг наступит время, когда я и говорить не смогу. Теперь иди, куда ведет тебя сердце.

– Я хочу быть рядом с вашим величеством, – тихо схватил он Вона за рукав. – Чан Ый однажды сказал, что такова его натура: всю жизнь служит кому-то и кого-то охраняет. Я такой же. Моя судьба – служить вашему величеству и охранять вас всю жизнь. В том моя гордость и причина жить на свете.

«И единственный способ осчастливить ту, чей облик я храню в сердце», – подумал Чин Кван. Смущенный своими дерзкими мыслями, он склонил голову. Вон крепко сжал его руку.

– Ах, привязал тебя к себе своей проклятой клятвой! Ты помнишь, Чин Кван? Я клялся мучить тебя всю твою жизнь… Но если бы не это, кто бы тогда увидел мою жалкую и одинокую кончину…

Они медленно пошли по лесной тропе. Закат, опустившийся на лес, куда ступили два старика, вскоре исчезнет, и мир окутает тьма, черная как смоль; одни лишь разбросанные по небу звезды продолжат мерцать.

После трех лет тягостной ссылки прежний ван Корё вернулся в Тэдо, где встретился с кааном и добился от того обещания не позволить Ван Го и его приспешникам захватить власть. Предложение вновь взойти на престол Корё он отклонил. Прежний ван остался в Тэдо и никогда больше не бывал на родине. Через полтора года после возвращения из ссылки он тихо скончался в своем доме.

Пятьдесят один год. Имя – Чан, по рождению – Вон, для монголов – Иджил-Буха, посмертно – Чхунсон.

Конец