Мы идем вдоль железной дороги, разделяющей город на две части. Западную часть называют Жестянкой из-за огромных свалок металла со всего Северного Урала, а восточную – Нефтянкой из-за огромного завода по переработке нефти. На пересечении этих улиц стоит цех по производству пилорамы, откуда доносятся страшные звуки: что-то пилится, что-то грохочет, а что-то скрежещет. На главном перекрестке города было бы логичней иметь несколько ресторанов или «Пятерочку», но разгадка в том, что вокруг этого цеха, где работали буквально все жители, и начал разрастаться поселок. Дерево сто лет назад решало, но ситуация поменялась. Когда нашлись нефть и газ, если выражаться игровым сленгом, поселок апнулся до полноценного города. Вопрос в том, что будет, когда нефть и газ кончатся. Как я узнал сегодня, со слов Дмитрия Наумовича, город не готов превращаться обратно в поселок.

Джамал молча идет вдоль завода, активно с кем-то переписываясь.

– Чуть суета, – бросает он за спину, видимо извиняясь, хоть я ничего и не говорил, а затем записывает голосовое: – Да понял я. Вечером закину. Сейчас нет возможности. – Мы обходим завод, из глубин которого доносится какой-то очень живой для механизмов звук, будто урчание дракона. – Наконец-то! Это брат двоюродный. Задолбал. То это, то то, в натуре, темщик.

Ничего не отвечаю и сворачиваю за ним. Мы вдруг оказываемся в широком дворе, в отличном состоянии, со скамейками и детской площадкой, а в центре большая круговая кабинка с вывеской «ШАУРМА ХАЛЯЛЬ № 1».

– Был тут?

– Нет, – отвечаю я, сдержав позыв объяснить, что в принципе в городе не был нигде, кроме колледжа и супермаркета.

– Это мужики с завода намутили, – он кивает в сторону двора. – Тут раньше был какой-то пиздец. Все в грязи, в лужах. Салам алейкум! – кричит он через площадку мужику сорока лет, который качает ребенка на качелях. Тот поднимает руку. – Тут много всех. Наших-ваших-всехних. Короче, островок СССР, как сказал бы мой отец. Свобода, равенство, труд, май. Или как там? Короче, все собрались и сами забабахали. Пока от этой администрации чего-то дождешься… Если бы ты видел, какой тут был срач год назад. Хотели поставить скамейки вначале, приходят одни, мол, идите в ЖКХ, другие отправили в какой-то градостроительный отдел, потом в архитектурный. Там кричат: «В смысле для людей скамейки? А вам че с этого?» Понимаешь? Они уже настроены, что у всех какие-то схемы заготовлены. Дядя Миша, владелец цеха, рассказывал, какие они охреневшие – сами не делают и делать не дают. Короче, ночью внаглую залил асфальт, повесил на входе проект… Ну как это все будет выглядеть в конце, и начал работу со всеми желающими. С администрации прибежали: произвол, туда-сюда, он им полтинник, и добазарились на месте. За пять минут, за слова отвечаю. Своими глазами видел, как они изменились, когда бабки увидели. И вот, – Джамал широким жестом охватывает весь двор, – замутили площадку и бахнули по центру шаурму. – Смеясь, он завершает: – А мэр им грамоту потом.

Мы подходим к окошку шаурмичной, в которую он зачем-то засовывает полбашки.

– Салам алейкум, – смеется он, – эй, че там, че там?

– Заходи давай! – кричат изнутри.

– Не, у меня сегодня суета. Дядя тут?

– Нету. Вышел. И у тебя суета, и у него суета, как будто родственники.

– Опять у тебя шутки за двести. Намути, да, две штуки. Большие, – Джамал выглядывает наружу, смотрит на меня оценивающе и возвращает голову внутрь, – да, две большие.

– Две тебе зачем? Двумя руками будешь кушать, что ли? Левой нельзя. Харам, – смеется тот, изнутри, с жестким акцентом.

– Неплохо. Шутка за триста. Сделай, да, по-братски, я тут с кентом. Он в городе новенький.

– Ва!

У окна, где стою я, раздвигается штора, и на меня смотрит смуглый азиат сорока пяти лет.

– Новенький, что ли? – усмехается он непонятно чему. Я киваю. Он улыбается еще шире. – Тогда, брат, мы тебе много мяса закинем. Ты какой-то мелкий. – Смотрит на Джамала. – Это на ще… Щепкий?

– Щуплый, – подсказывает одногруппник.

– Щуплий! Во. Надо исправить, жи есть. – Он говорит что-то на своем языке, и за его спиной, тоже ухмыльнувшись, принимается за работу еще один, помоложе.

– Не говори «жи есть». Это дагестанская тема. Вам не подходит.

– Как нравится, так и говорю. Залипло «жи есть». Джама, залетай, да. Сейчас с центра большой заказ будет. Еще две руки нужно.

Пока они болтают, я робко подсовываю сохраненную мной для непредвиденных случаев купюру в тысячу рублей.

– Тормози. – Джамал подмигивает мне. – Это мое место.

– Ты че пургу несешь, – старший опять выглядывает из окна. – Блондин, майонез много или мало любишь, брат?

– Много, – киваю я, хотя не блондин.

– Дяди место, – сознается Джамал, и мы садимся, видимо, на скамейку ожидания.

– Это таджики, – он кивает за спину. – Бомбовые мужики. Дядя нанял. Они настоящие профи. Магистры люлей и шаурмы.

– Ты тут подрабатываешь? – спрашиваю я, а потом понимаю, что этот вопрос может его как-то задеть из-за сегодняшней шутки про «путь шаурмичника».

– Да, – отвечает он спокойно. – А че делать? Живу у него на шее. Самому не по кайфу. Когда есть время, залетаю сюда. Бах-бух, резко где надо помогу и свалю. – Почесав жидкую бородку, он опять лезет в телефон, а я смотрю на него и размышляю о том, откуда взялся такой перец. Какая-то сюрреалистическая смесь острого ума и кавказского колорита.

Джамал открывает рот, чтобы что-то сказать, но сзади звучит:

– Забирай!

– Я возьму, – предпринимаю я инициативу. Ведь хоть в чем-то должен.

– Сам откуда? – спрашивает магистр шаурмы.

– А? – Дебильная привычка.

– Откуда, говорю. – Он сует мне два горячих и вкусно пахнущих свертка.

– Заволжск. Это маленький город в трехстах километрах от Москвы, потом Кинешма. Это город там же рядом, но побольше, и теперь сюда.

– Ты, брат, путешественник, – нарекает он меня таким тоном, будто осталось приложить к обоим плечам меч, а в его случае – кухонную лопатку.

– Спасибо.

– На здаровья, брат.

Молодой работник добавляет что-то на таджикском.

– Говорит, оценка поставь в яндекс-карте. – Старший подмигивает. – Тока если понравится.

Я вдруг ловлю себя на мысли, что несу шаурму какому-то знакомому чуваку и мы собираемся вместе есть. У меня давно не было знакомств. Не было знакомства как процесса, протекающего через разные стадии до дружбы или вражды. Ведь другом не называют (разве что в детстве, «А давай дружить?»), другом становятся как-то плавно, переживая всякое общее дерьмо и радости. В отношениях другое: давай встречаться! Я тебя люблю! Выходи за меня! Там все официально. У дружбы не так. Это просто происходит. Само по себе. И, кажется, это прямо сейчас происходит со мной.

Пара моих друзей остались в Кинешме, и те с моего переезда ничего не пишут.

– Че делаешь? – спрашивает он с набитым ртом.

– А?

– Ты постоянно что-то бубнишь. Молишься, что ли?

– А, нет. Я просто… – Мысль обрывается. Как всегда, когда надо сказать что-то о себе. Когда надо открыться. Когда надо рано или поздно показать свою ненормальность. Гребаная смысловая цепь, которую надо постоянно строить, когда открываешь рот. Решаю не рассказывать о рифмах. Список моих странностей в глазах одногруппников и так полон. – Ничего.

Я надкусываю шаурму, и, видимо, поймав мой изумленный взгляд, Джамал вытягивает улыбку до ушей и спрашивает:

– И ка-а-ак?

– Клево.

– «Клево», – усмехается он моей формулировке. – Сам ты клево. Тут так не говорят. Это бомба, брат. Соленые огурцы и чесночный соус решают. Отработанная на Махачкале схема.

– Ты… хочешь… – начинаю я бубнить, но затем, вспомнив Карину и сделав глубокий вдох, проговариваю обвинительную речь: – Ты хочешь сказать, что помидорам не место в составе шаурмы? Что они менее полезные? Что соленые огурцы имеют весь необходимый набор микроэлементов? Да и вообще значительно вкуснее?

Джамал некоторое время смотрит на меня задумчиво. Пытаюсь понять, оценил ли он мои риторические потуги или определяет уровень моей дебильности. Его челюсть замирает, так и не дожевав содержимое, и, когда я, признав, что в очередной раз тупанул, собираюсь извиниться, он, хрюкнув, начинает ржать.

– Хорош! – кричит он и, кашлянув, добавляет: – Из-за тебя даже майонез в нос залетел! Неплохо-неплохо. Идем. – Посмотрев в сторону шаурмичной, он кричит: – Дядя Нурик, саул!

В ответ тот высовывает смуглую руку, кисть которой спрятана под белой перчаткой, и машет нам.

– Только смотри, – продолжает Джамал. – Тут надо действовать более технично. Никто не должен заметить, что ты искажаешь мое утверждение. А ты с ходу напал на меня с помидорами. Там тяжело проследить смысловую цепь. – И здесь эта гребаная смысловая цепь. – Надо делать плавно. Это во-первых, и во-вторых, нет никакого смысла искажать, если ты не заработал на этом баллов в глазах судей. Ты должен вначале сжать в кулаке мое мнение, исказить его, будто я это имел в виду, и потом раздавить его своими помидорами. И чтобы тебя за это похвалили.

– Раздавить помидорами, как будто задавить задницей, – усмехаюсь я. – Шутка за триста.

Он ржет, а потом, успокоившись, говорит:

– Смотри, вот так примерно: «Вы имеете в виду, что шаурма возможна только при наличии соленых огурчиков? Как вы это определили? Есть какие-то общепринятые законы или исследования? Вы абсолютно не правы…» Вот теперь я плохой парень, и ты начинаешь разносить своими доводами. Так будет эффектней и эффективней. Вначале настроишь судей, заставишь их возмутиться, а потом кивать на твое решение проблемы. Догоняешь?

– Да.

– Это же наша тема! Дагестанско-греческая.

– Чего? – спрашиваю я, не поняв прикола.

– Греки придумали борьбу и дебаты, а мы подхватили и соединили. Сократу надо в Махачкале за это участок выделить, – смеется он. Да и я тоже заражаюсь его настроением.

Мы возвращаемся к железной дороге. Нас обгоняет парочка спортсменок в обтягивающих спортивных штанах. Джамал, проводив девушек взглядом, продолжает:

– Притормози, ща я буду умничать. Общаются однажды где-то во дворе Сократ и Главкон, родной братишка Платона. Ты же его знаешь?

Я просто мычу с набитым ртом.

– Короче, спорят о чем-то. Им же делать нефиг было, выходят на улицу, чисто чтобы кипиш словарный поднять. Как даги. – Джамал ржет. – И говорит Сократ, примерный смысл, мол, «люди, не очень того желая, впадают в эристику». А Главкон, задолбавшийся кипишевать… Сократ же был мерзким парнем, ты в курсе? Короче, Главкон спрашивает, мол, «мы тоже, по-твоему, скатились в эристику?» А Сократ отвечает: «По ходу, мы все сами не замечаем, как начинаем спорить». Я не помню, к чему этот пример, но в основе всего спор, понимаешь? Желание просто побазарить из горделивости и победить в споре. Эго!

– А эристика – это?..

– Искусство кипишевать! Там много чего интересного. Спор помогает развиваться: Аристотель, Платон, Цицерон-бадминтон…

– Тутанхамон, – вставляю я. – Лучше рифма. – Затем прячу взгляд. В голову пришел десяток рифм. И домофон, и саксофон, и много чего другого. Усилием останавливаю мысли.

– Дмитрий Наумович нас неплохо поднатаскал. Рассказал про Рим, про Грецию. Много чего, – продолжает мысль Джамал. – Заставил учить историю дебатов. Короче, ты зря считаешь, что дебаты бесполезная штука.

– Опять искажаешь! Я такого не говорил, – подлавливаю его я.

– Вот! Вот же доказательство! В этот раз я это сделал не специально, но это идеально! А ты заметил и сразу поставил меня на место. Брат, это твоя тема. Ты, по ходу, держишь суть обсуждения. Логическую цепочку. Из тебя получится отличный спорщик.

Прекрасно. Оказывается, я держу логическую цепочку, просто не могу ее выдать изо рта. Задумываюсь о том, насколько высока вероятность того, что мама его подговорила.

– Но есть кое-что еще круче обычных дебатов, – вдруг произносит он, стрельнув в меня хитрым взглядом. – Называется «Темная сторо…»

Сигнал машины прерывает наш разговор. Знакомая черная «камри» останавливается впереди, и из нее выходит парень в очках и в черной кожаной куртке.

– Я же пишу, че не отвечаешь?! – возмущается он, снимая очки. На вид не старше тридцати лет. Еще двое тоже выходят. Судя по внешнему виду, суровые кавказцы.

– Я написал тебе. Дела у меня.

– Я вижу, шаурмой затарился, ходишь тут. Я же жду! Че за блондин? – кивает он на меня, хоть я и не блондин. Я тот, кто хочет как можно быстрее дать деру отсюда, но боится, будто как с хищником: делай что хочешь, но не беги.

– Одногруппник.

– Э-э-э, завтра же суббота. Опять собрался в чей-то микрофон дуть? – еле договаривает, падая со смеху.

– Оставь, да, эти шутки за сто. Я в запасе.

– Мой братишка в запасе? Че за порожняк? Давай падай в машину. – Не дождавшись ответа Джамала, он подхватывает того за плечо, делает это грубо, но привычно.

– Скажу дяде, наваляет вам. Портите мою учебу. – Он освобождается и идет ко мне.

– Это мой двоюродный брат. Он чуть тронутый. Поеду с ними, а то он не отстанет. Завтра в девять тогда? – спрашивает он и ждет ответ с таким взглядом, будто все уже решено.

– Да?..

– Да! Актовый зал.

Сомнительный двоюродный брат, стоя у машины, засовывает в салон руку и сигналит.

– Отсюда на светофоре свернешь влево и на большом перекрестке уже увидишь колледж, – подсказывает он.

– У меня яндекс-карты, – показываю я телефон с открытой в поиске «Шаурма Халяль № 1». Ставлю заведению пятерку.

– Давай, – кивает он и уходит.

Я иду домой, следуя за стрелкой. Идти сорок минут. И это хорошо. Александра Пална говорила, что долгие прогулки полезны для меня. Типа очищают разум и помогают перезагрузиться. Я начал их практиковать. Вначале тяжело, затем все легче. Шел без наушников. Потому что иногда полезна тишина. Когда начинал ходить, было необычно слышать мир, а не музыку, а затем стало не очень – начал слышать собственные мысли. Всякие спикеры по личному росту говорят, что это нормально, что надо слышать себя. Но когда мыслей слишком много, это становится проблемой. Когда они какие-то слишком напористые. Когда внутри тебя будто еще один ты, но злой, трусливый одновременно. Когда этот шум накрывает. И закапывает тоже. В тишине ты как бы бессилен против них.

Потом я вернул наушники, выкрутил на максимум, и все вновь встало на места. И не нужен никакой собственный голос. Ну его на хрен.

Я сижу на кухне. Смотрю на потолок, два угла из которых захватываются чем-то черным, мертвым, но живым. Грибок. Сырость. Смерть. Рак. Но эти слова мы больше не говорим, потому что мама верит, что упоминание болезней их притягивает.

За окном темно. Капли бьются в стекло. Свист из дверного прохода заставляет меня обернуться. Что-то новенькое. За те две недели, что мы тут живем, впервые поднялся такой ветер.

– Думал, о жизни все я знаю. Но встретил вас и вмиг пропал. Вы уж простите, дорогая. Любовь как клетка. Вас поймал, – шепчет мама себе под нос.

– Не читай это. Мы же договорились.

Она на пару секунд замирает, затем спрашивает:

– Как прошел день? – Ставит передо мной макароны в томатном соусе, посыпанные резко пахнущим тертым сыром. – Ты опоздал. Наверное, автобуса долго не было?

– Не. Я… – собираюсь объяснить ей, что задержался, потому что… потому что что? С кем-то подружился? Гулял? Общался? Маму обрадует эта новость, и это хорошо, но будет означать, что я смирился с ее решением. А я не смирился. Мы не должны быть здесь. Не должны были переезжать. Не должны быть рядом с ним. И я не начинаю новую жизнь.

– Что?

– Я гулял.

– Один?

ВРАНЬЕ.

СКАЗАТЬ. СОВРАТЬ. ВРИ ЕЙ. ВРИ, СМОТРЯ ПРЯМО В ЕЕ ГЛАЗА. МАТЬ ДЛЯ ЭТОГО И НУЖНА. ЧТОБЫ ВЕРИТЬ ВО ВСЕ, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ. ПРОСТО СОВРИ. Скажи, что был один.

– С одногруппником.

– О как. Что за одногруппник?

– Джамал. Он… – Идиот. Ври. – Нам дали задание, и мы… решили обсудить его. Делаем вместе.

– А Джамал – он кто? Азербайджанец?

– Дагестанец.

– А какое задание? – Мама включает режим клещей. Она, вероятно, думает, что я не замечаю этого. Ей плевать на задание и на него. Ей важно, чтобы я рассказывал о чем-то. Ей важно делать вид, что все идет, как должно идти. «Ваш психованный ребенок адаптируется».

– Деб… – осекаюсь, поняв, что дебаты приведут к разговорам о нем. Но я не смогу весь год делать вид, что его не существует, делать вид, что он не является моим преподавателем. Делать вид, что он не мой отец.

Подонок. Мразь. Подлец.

– Дебаты. Меня пригласили поучаствовать. – Перебор с враньем. Исправляюсь: – То есть посмотреть. Просто посмотреть. Завтра.

Смотрю на маму. Она смотрит на старую деревянную солонку с цветочками и ягодками, дырявую сверху, как наша прогнившая дверь, и, по всей видимости, такая же участь ждет потолок, если что-то не сделать с грибком.

Дверь опять свистит. Мама, бросив взгляд в проход, кивает, но не моим словам, а чему-то своему. Наверное, считает, что мы нашли с ним общий язык, подружились, приняли друг друга. Она нерешительно наконец спрашивает то, о чем должна была спросить сразу:

– Вы виделись?

Я киваю.

– Передал ему привет?

На кой хрен ее привет ему сдался? Он даже не называет ее имени. «Твоя мать». Но еще важнее, на кой хрен ей передавать ему привет? Кто он? Что он?

Она хочет это услышать, что я передал ему привет. Хочет показать ему, что у нас все хорошо и что мы его простили. Но мы его НЕ простили. У нас все НЕ хорошо.

– Нет.

Мы молчим.

– Ничего, – говорит она, ставит руку на мой сжатый кулак и, улыбнувшись, стучит по нему пальцем. – Тук-тук, это червячок, разожмите кулачок.

– Мам…

– Тук-тук. Это червячок. На улице дождик. Я совсем-совсем промок.

Теплыми щупальцами она обволакивает мои пальцы. Как и все вокруг, руки мамы противоречивы. Только они могут быть грубыми и нежными одновременно.

– Молодец. Вы поговорили?

– Да.

– Хорошо… Это хорошо, – выдыхает она, будто я сдал экзамен. – Если не хочешь, не рассказывай. Главное, что вы…

– Он рассказал про нефтевышки. Что они закрываются. Многих увольняют. – Дверь свистит. Меня это злит. – И то… что у него есть сын. – Обдумывая наши роли по дороге домой, я решил, что ребенок скорее его сын, чем мой брат. – Он сказал, что ты все знала и не хотела, чтобы я знал…

Ты облажался, червячок. Пошел быстро в уголок! Или раздавит кулачок.

– Даня, – говорит мама. – Да-а-аня. Дыши.

Я дышу.

– Какие дать? Розовенькие?

Я мотаю головой.

– Желтенькие?

Я киваю.

Мама, продолжая держать меня одной рукой, другой достает с полки с посудой баночку с капсулами «все не очень хорошо» и рассыпает передо мной несколько штук. Она не помнит, какие мне нужны и в каких количествах. Раньше помнила, но ее лечение теперь мешает моему.

Запиваю две капсулы водой из подсунутого стакана.

– Все хорошо. Все хорошо, да?

Я падающая с неба снежинка. Я картина за стеклянной защитой в музее. Я далекая вечная холодная звезда, которой плевать на все. На черные дыры и взрывы планет.

– Все хорошо.

– Точно?

– Можешь отпустить руку.

– Да. Прости. Я ошиблась. Надо было сразу тебе сказать.

– Надо было сказать как есть. И все.

– Да. Ты прав. Какой он?

– Нормальный… – Я подбираю правильное слово для лучшей смысловой цепи. – Всем нравится. Вроде. Много улыбается. Нормальный учитель.

– Я скажу коменданту, – говорит мама. – Попрошу поменять в двери уплотнители.

– Дверь наша. Мы же сюда переехали.

– Тут все по-другому. Это же общежитие. Завтра я уточню.

– У нас т-т-туалет и душ общие. А д-дверь наша. Хоть д-дверь тут должна быть наша!

Я встаю с намерением уйти в свою комнату и закрыться. Но своей комнаты уже нет и закрываться негде. И нечем – двери тоже нет. Под столом больше нельзя – не влезу. Под покрывалом тоже – оно взрослых не защищает.

* * *

Кабинет предыдущего психолога мне нравился больше. Потолок был выше, стены шире. Стены были белые – не было шкафов с документами и скрипящих полов. Не было всякого барахла вокруг.

Предыдущий психолог тоже нравился больше – Александра Пална была красивой женщиной. Она ухаживала за собой, либо в генной игре в кости ей выпали шестерки. Мне единички. Худшее от мамы, худшее от отца. Хоть мама и говорит, что у меня его красивые глаза. И фоточки его показывала, но он совсем не казался моим отцом. Какой-то другой мужик. Просто другой – красивый, будто актер, который примерно до семидесяти будет играть молодых красавчиков.

Александра Пална умная. Обучилась в Москве и вернулась в Кинешму из-за больного отца. Они столкнулись с мамой в больнице. Мама ложилась, а Александра Пална в очередной раз забирала после выписки отца. Он собирался умереть еще три года назад, но зачем-то продолжать жить и мучиться после каждого мочеиспускания. По состоянию на сегодня отец все еще жив, а это значит, что мой взрослый, но молодой и очень красивый психолог все еще в Кинешме, и в теории, если мама одумается, мы вернемся. Вот будет обидно, если мы вернемся, а отец Александры Палны вдруг умрет. Мы к ней, а она в Москву.

Новый психолог – Наталья Аркадьевна – нравится меньше, как минимум потому, что с ней придется заново знакомиться. Для меня это всегда сложная задача. Это, как правило, предполагает, что человек ответит взаимностью и захочет стать частью моего мира. А в свой мир я бы никого не пригласил. Я хочу в мир Карины, но моего мира ей лучше не знать.

Наталья Аркадьевна знакомится со мной без моего участия. В этом проблема с такими, как я: после прочтения моего дела будет намного понятней, что за мешанину из генов и травм я собой представляю, чем если попросить рассказать о себе. И тогда не придется слушать «э-э-э», «мэ-э-э», «ну-у-у».

Мои мысли прерывает новый психолог, цокая языком в процессе внимательного прочтения бумажки In previous episodes about Danila's great life. Видимо, завороженная хитросплетениями моей судьбы, она откладывает бумажки, потирает лоб, цепляет старушечьи очки и продолжает читать.

Да ей лет семьдесят.

– Поня-а-атно, – протягивает она, нахмурившись так, что десять складок на ее лбу превращаются в тридцать, а потом смотрит на меня, пытаясь соотнести содержание папки с кожаным мешком перед ней. – Ну, давайте знакомиться, Данила. Могу я вас называть Даник?

Я разочарован тем, как бесхитростно она подошла к желанию стать частью моего мира. Молодая женщина – Александра Пална только через три встречи перешла к уменьшительно-ласкательным формам, оставаясь при этом до последнего дня на «вы» (что грустно), а эта дама, видимо, сейчас перейдет на «ты» (что еще грустнее).

– Можно к тебе обращаться на «ты»?

Киваю.

– И как ты себя сейчас чувствуешь?

Наитупейший вопрос. Особенно почему-то выбешивает это начальное «и». Что оно означает? Там есть какой-то скрытый смысл? Еще лучше сразу перейти к вопросу, толкнул я его или не толкнул. Хотел убить или не хотел.

Инспектор Корчин вообще не парился и сразу спросил, почему я захотел его убить. Мама от такого начала упала в обморок.

– Норм.

– Норм – не лучшая формулировка. Это хорошо? Или как-то не очень?

Отвожу глаза от ее давно не крашенных волос на стены, в поисках каких-нибудь дипломов. Хоть что-то должно подтвердить, что она профессионал и что ей можно доверить чью-то жизнь.

У Палны было три диплома и все были какие-то важные. Московские, питерские, и еще была какая-то награда на каком-то иностранном. С учетом того, что она хорошо владела немецким и за три месяца нашего взаимодействия два раза улетала за границу, предполагаю, что там есть какая-то связь.

А у Аркадьевны ни одного. Ни диплома. Ни наград. Ни медалей. Ни фоток с известными людьми. Фоток вообще нет. Хотя вот, одна прямо под носом, в обнимку с молодым мужчиной в армейской форме. Видимо, сын. В любом случае доверия кабинет и эта мадам не вызывают. Может, и ее подговорила мама? Может, где-то в шкафчиках затесался диплом актерского факультета?

– Норм, – повторяю я.

– Ну ладно. – Ее брови меняют положение, будто она переключается на новый режим. – Это хорошо. Наверное. Я ознакомилась с твоей характеристикой и с делом,

Характеристика – это от Александры Палны. Дело – от инспектора Корчина.

Наталья Аркадьевна будто специально медленно откладывает бумажку. Проверяю время на телефоне. Через сорок минут начнутся дебаты. С одной стороны, реальная причина пропустить мероприятие, с другой – я не могу рассказать о том, чем был так занят утром субботы, что не пришел по приглашению учителя и нового друга посмотреть на Карину на сцене.

– Судя по отчету и характеристике, вы с Александрой Павловной хорошо поладили. Думаю, что мы с тобой тоже поладим. Предлагаю сегодня просто познакомиться.

Мы это уже сделали. Вроде. Какое еще ее знакомство интересует?

– Расскажешь о себе? У тебя есть хобби?

– Там, наверное, все написано, – киваю я на бумажку.

– Вскользь. Любишь фильмы?

– Да, но после переезда пока не смотрел.

– Почему?

– Нет интереса.

– А какие, например?

– «Бегущий по лезвию».

– Какое страшное название.

Хочется закатить глаза, но я держусь. Если мы все в этой жизни играем какие-то роли, то Наталья Аркадьевна – бабушка сверху. Тоже соседка. Которая стучит ножницами по батарее, чтобы ты дышал немного тише, а то мешаешь уснуть. В 19:00. А еще стучится ко всем соседям, чтобы узнать, чей ребенок в подъезде опять своими грязными шаловливыми ногтями отодрал миллиметр краски.

Следующие пять минут я отвечаю на общие вопросы. Поняв, какие ответы ей больше нравятся, выбираю классическую музыку, семейные мультики и игры про фермерство. А еще хобби. Само собой, собирание грибов после дождика в четверг.

– Хорошо, – завершает она этот блок вопросов, удовлетворенная результатом. Надеюсь. – Я не хочу, чтобы ты приходил сюда с ощущением опасности. Насколько я понимаю, стратегия взаимодействия, выбранная Александрой Павловной, хорошо себя показывает. Мы попробуем продолжить в том же направлении. С незначительными изменениями, обусловленными твоим переездом. Поговорим об этом?

Я молча смотрю на время. Еще пять минут.

– Хочешь уйти? Ты, наверное, устал.

– У меня мероприятие, – объясняю я. – В колледже.

– Это хорошо. Но у меня тоже мероприятие. С тобой. Ты умный молодой человек. Раз умеешь так складно врать. Особенно про грибы. – Она стреляет в меня бровями. Как бы стараясь пристыдить, но мне не стыдно. Мне просто неприятно. Вины я особенной не чувствую. Просто она что-то делает неправильно. Мне казалось, что все понимают, что эта психологическая болтовня скорее как театр. Мне нужны баночки с капсулами, и ради них я делаю вид, что мне не очень хорошо (мне и так бывает нехорошо, но нужен небольшой перегиб). Они это знают. А еще я делаю вид, что мне иногда не очень плохо, и тогда получается, что и лечение работает, и я иду навстречу следствию – лечусь. Навстречу свободе, которая рано или поздно должна случиться. А госпсихолог делает вид, что меня лечит, чтобы получать свои двадцать тысяч рублей в конце месяца. А еще делает вид, что, помимо меня, у нее много других пациентов, и тогда получается, что она очень важный человек, который в какой-то момент сможет вырваться из этого положения на свободу. Устроиться в частную клинику. Так было с Александрой Палной, ее жизнь при ее красоте давала шанс запрыгнуть в последний вагон. Как только умрет ее отец. А Наталье Аркадьевне, видимо, надеяться не на что. О будущем, как мы с Палной, она не думает, а стало быть, относится к профессии своей слишком серьезно. Потому что другого ничего у нее в жизни нет, чтобы поддерживать чувство собственной важности. Я бы предложил ей перебраться в кабинку, принимающую оплату ЖКХ, где раз в месяц я стою в очереди по полчаса и слышу одно и то же: «Да кем эта тварь себя возомнила?!»

В общем, мне непонятно, зачем нужна эта обличительная речь в духе «Я знаю что ты делал вчера ночью!». Ведь есть какой-то негласный договор. Мы все делаем вид, что эта псевдодушевная болтовня реально работает. Я говорю то, что ты хочешь услышать, а ты дай те баночки, что лежат у тебя в столе.

– Хорошо. Ты свободен.

Я встаю из-за стола и иду к двери, стараясь не показать свое внутреннее ликование.

– Но я надеюсь, что в следующий раз ты подойдешь к нашему разговору более ответственно. Или мне придется написать жалобу выше.

Мне хочется ответить, что вообще-то работа психолога заключается в том, чтобы раскрыть своего пациента, подобрать к нему гребаный ключик, а не писать жалобы выше.

* * *

Я заглядываю, приоткрыв дверь в актовый зал. Мероприятие полным ходом. С десяток человек на сцене и еще два десятка на передних рядах зрительного зала.

– Можно? – спрашивают за спиной, и я пропускаю девушек с газировкой. Завидев меня в проходе, Джамик машет мне рукой и делает это так активно, что половина зрителей оборачивается. Как будто мы лучшие друзья. Я, продолжая держаться за ручку, тихо бурчу себе под нос:

– Я иду на битву с драконом. Я обязан его победить. Мне не надо его престола. Лишь бы голову с плеч отрубить, – и затем вхожу.

Нерешительно наступая на широкие ступеньки в центре зала, спускаюсь вниз. Осматриваю с виду недавно отремонтированное помещение. Не знаю, что предполагается под таким громким названием, как ремонт, но потолок, белый и будто больной кожной болезнью, местами покрыт желтыми пятнами, кресла старые, и деревянный пол под ногами скрипит.

Кроме двадцати зрителей, больше никого эти дебаты, видимо, не интересуют. Впрочем, ожидаемо. В предыдущем колледже девять человек посещали шахматный клуб, трое – книжный. Дебатов я не припомню, но однажды попал в ораторский кружок. Кучка людей зачитывала вслух монологи из русской классической литературы, а те, кто креативней, пытались повторить сцены из известных фильмов. Зато кружок английского посещали человек тридцать. По заверению половины, потому что собрались свалить из страны. Посмотрим через год, кто в Лондон, а кто в Магнитогорск.

Вижу Дмитрия Наумовича – сидит с двумя коллегами за столом по центру, две команды по три человека за партами по краям сцены. Что-то усиленно обсуждают между собой. Одну из команд возглавляет Карина.

– Падай, – Джамик указывает мне на кресло рядом. – Ты опоздал. – Можно было бы соврать, что меня задержала бабуля-психолог, ну или сказать правду, что торчал у входа с полчаса, пытаясь договориться с каждой лестницей и дверью. – Уже третий раунд закончился. Сейчас будет финальное слово. – Учитель слегка приподнимает руку, приветствуя меня.

– Зависсавин! Эй!

Сзади слышен хохот. Поворачиваюсь и вижу в углу в самом верху Валеру и его банду, состоящую из трех пацанов и девчонки-гота.

– Они тоже ходят на дебаты?

– А че еще делать тут? Можно на улице херней маяться на дубаке, а можно смотреть на это и иногда самому спорить. Плюс всем, кто ходит на дебаты, Наумович обещал помочь в конце года.

Послушать всех этих студентов, так учитель вообще мать Тереза.

– А в чем прикол? Просто для массовки?

– Тут, брат, глубокая логика. На дебаты ходят либо отличники, либо двоечники. Одни – чтобы блеснуть мозгами, а другие – чтобы получить хотя бы трояки. Как думаешь, можно поумнеть, просто слушая умные споры? – спрашивает Джамал.

– Это план Дмитрия Наумовича?

– По ходу.

Сверху опять над чем-то громко ржут.

– Ребята, – говорит ведущая, наша преподша по английскому. – Тарасов Валерий. Если будете шуметь, вам придется удалиться.

– Простите! – кричит он, сложив руки рупором. Ведущая качает головой и смотрит на Дмитрия Наумовича. Тот разводит руками.

– А мозгов у него хватит на дебаты? – спрашиваю я, продолжая смотреть на Валеру. Тот жестами пытается предложить нам с Джамалом удовлетворить друг друга.

– Проблема в том, что у него есть мозги. Говорят, он в школе хорошо учился. Надавал бы ему лещей… Жопа с ушами. – Джамал отворачивается. – У меня два предупреждения, так что больше рыпаться нельзя. Отчислят, и все: салам алейкум, диплом. – Он проверяет телефон. – Еще три минуты…

– На что?

– На подготовку финального слова. Пипец у них сильная команда оказалась. Там же всего три тыщи живет! – сокрушается он.

– Что за город?

– Гатчина.

– Их несколько. Эти, видимо, из большого города. – Я быстро гуглю. – Там девяносто тысяч.

– Тогда понятно, откуда столько умников нарыли. Правила знаешь дебатов?

– Ну, две команды на одну тему спорят. И пара раундов? – вспоминаю я профессиональные дебаты. Пару очень популярных, с многомиллионными просмотрами я видел в сети.

– Да. Везде разные правила. У нас школьные.

– Понял, – киваю я, хотя ничего не понимаю. Да и какая разница: все те же несколько человек пытаются защитить то, во что, вероятно, не верят, а может, и узнали вчера ночью, загуглив заданную тему. – А почему школьные? Это же колледж.

– Наш колледж с другими, из крупных городов, не сравнить. – Он, видимо, читает озадаченность на моем лице. – Не, я серьезно. Часть колледжей в высшей лиге, а мы в низшей. От общей успеваемости зависит. Говорят, пару лет назад мы попали в вышку, и знаешь, что стало?

– Что?

– Нас разнесли. Во всех двенадцати играх. Так что лучше просто не рыпаться. Школьная лига, одиннадцатые классы – наш уровень. Но если попадем в топ-четыре, вернемся в вышку.

– Сейчас вы какие?

– Восьмые из шестнадцати. В этом году, брат, у нас серьезный настрой. И команда хорошая. Есть реальный шанс.

– Время! – объявляет ведущая. – Итак, для финального слова на сцену приглашается капитан гостевой команды «Победа» Калинин Иван.

Парень важно встает из-за стола, дернув за ворот, поправляет черный пиджак и выходит на сцену.

– «Победа», – усмехается Джамал. – Ну и название. Фантазия – нулевой левел.

– А у нас какое? – Смотрю на Карину. Она на полголовы выше членов нашей команды: девчонки с длинной золотистой косой и пухлого хорька в очках.

– Готовы? – спрашивает ведущая и, сделав шаг под свист колонки, вздрагивает, как кошка. – Господи!

Весь зал морщится от резкого звука.

– Это хорошо, – хитро бурчит сосед. – Надо сбить их настрой. Еще бы микрофон отключился.

– Раз-раз, – говорит парень, и мы слышим его голос в огромной советской колонке на краю сцены.

– Ваши пять минут… пошли, – говорит ведущая и демонстративно тычет большим пальцем на экран смартфона.

– Спасибо. В первую очередь хочу поблагодарить принимающую сторону за организацию данного мероприятия и зал, полный ярых болельщиков обеих команд. – Он окидывает взглядом пустой зал, видимо, в ожидании смеха, и несколько человек – их группа поддержки – вяло смеются.

– Правильно, тамада. Трать время – шути тупые шутки за сто, – комментирует Джамал.

– Это были прекрасные дебаты, и пришло время финального слова. Мы уверены, что любые высокие технологии ведут нашу страну в светлое будущее при условии разумного подхода к ним и, без сомнения, именно нейросети за последний год совершили огромный скачок. Начиная от рисования картинок, заканчивая музыкой. Да, угроза потери работы для представителей творческих профессий есть, но она есть всегда. Кого-то увольняют. Кого-то нанимают. На одну закрытую компанию приходится три новые. Это жизнь, – парень разводит руками и смотрит на стол во главе с Кариной. Она что-то чиркает в тетрадке. Джамал цокает языком, не впечатленный услышанным. – Наше общество должно принять этот вызов и превратить эту угрозу в нашу победу. Необходимо брать новые технологии на вооружение, становиться мировыми передовиками в области нейросетей…

– Опять двадцать пять. Засранец, всю свою болтовню заправляет соусом.

– Каким?

– Патриотизм. Стариковское жюри такое любит. Смотри, кивают. – Действительно, старичок и бабуля, захваченные речью капитана «победиков», кивают. Учитель же смотрит холодно. – В дебатах всегда есть маленькая обязательная патриотическая часть. Это нормально, но эти ребята во все раунды ее засунули.

– Почему от… – я чуть было не назвал учителя отцом, – Дмитрий Наумович в судьях? Это честно?

– Он в областном совете федерации дебатов. Не парься. Он нас гасит больше остальных. Ха… че он несет, – усмехается Джамал.

– …Не побоюсь этого слова, блестящие разработки ждут своего шанса, – продолжает глаженый пиджачок. Джамал показывает мне мем – сравнение нарисованного изображения отечественного ИИ и американского аналога. Трехглазый, да еще и косоглазый пес против фотореалистичной псины. – Именно поэтому наша страна обязана инвестировать в талантливую молодежь, способную занять эту новейшую нишу. Молодые профессии требуют молодого взгляда. Спасибо за внимание!

Парень кивает судьям, будто дирижер, опять поправляет пиджак и, чеканя шаг, идет к столу своей команды. Его провожают вялыми аплодисментами.

– Ну-у-у… – протягивает Джамал и, выставив горизонтально ладонь, вертит ею. – Думаю, игра завершена. Этот перец не жилец.

– Да вроде неплохо получилось, – пожимаю я плечами. – У него поставленный голос. Хотя слишком пафосно.

– Вот как раз к пафосу у меня нет вопросов. Братан, этос, логос, пафос. Три кита, на которых стоит выступление. Личность оратора, логика в словах и эмоции. Пафос – это эмоции, взывание к чувствам судей. Там, на сцене, ты должен красоваться. Понимаешь? То, как ты выступаешь, – это половина успеха. А в остальном он, конечно, воздухан.

– Спасибо. А теперь я хочу пригласить… – Опять звучит резкий свист. Мадам вновь отпрыгивает от колонки. – Ой! Да что ж такое-то. Я хочу пригласить Рябцеву Карину, капитана команды «Звезда смерти».

Я смотрю на Джамала, а он напевает главную тему Дарта Вейдера:

– Ту-у. Ту-у. Ту-у. Ту-туту. Ту-туту. Карина, аннигиляция! – кричит он и быстро затихает, заметив гневно-изумленный взгляд ведущей. Хулиганы за спиной ржут.

– Карина, вы готовы?

– Да, – кивает она, вытянувшись струной, и от этого, и от того, что центр сцены захвачен ею, она выглядит еще выше. Ее взгляд бежит по аудитории, будто ей – королеве страны – предстоит отправить жителей на священную войну.

– Ваши пять минут пошли.

– Несмотря на плохую погоду за окном, у меня хорошее настроение. Я бы даже сказала, бойкое. Ведь наша команда пришла сегодня настроенная на конкурентную борьбу, и борьба действительно была конкурентной, – говорит она, глядя на стол соперников, а затем меняется в лице, – до этого так называемого финального слова.

Гости из Гатчины переглядываются между собой.

– Пошла кровь… – усмехается Джамал.

– Мы с большим интересом и недоумением слушали эти пять минут бессвязной речи. Начнем с прямой цитаты – «рисования картинок». Напоминаю коллеге, что тема нейросетей заботит нас в контексте живых людей – дизайнеров и художников, которые не занимаются «рисованием рисунков».

– Искажатель… все-таки использовала, – замечает Джамал.

– Одни занимаются произведениями искусства, а другие генерируют продукт, и именно поэтому нейросети не должны претендовать на рабочие места наших специалистов. На кону не рисунки, а произведения искусства и жизни людей.

– Не очень конструктивно, но больно пристыдила, – комментирует сосед, а я, сжав влажные кулаки, наблюдаю за самой настоящей магией перевоплощения. На моих глазах милая, нежная девушка превратилась в лидера революции. Изменился ее голос, ее взгляд, мимика и жесты – все в ней говорит о том, что она пришла сюда за победой и только за ней.

Победой над «Победой». Ха.

– Нельзя относиться к семьям как к картонным фигуркам. Это живые люди. Я бы не стала говорить об увольнении человека, о трагедии в семье: «Кого-то увольняют, кого-то нанимают» – и уж точно не стала бы мириться с таким положением дел, подкрепляя это словами…

– Это жизнь… – опережает Джамал.

– «Это жизнь».

– Молодец. Заметила, – улыбается он. – Вот это уже не искажатель. Это было по делу. Чувак плохо подобрал слова. Надо это раскрутить. Такое мы не прощаем.

– …По-вашему, так должен реагировать президент страны, узнав о том, что уровень безработицы где-нибудь вырос? «Ну, это жизнь». – Она демонстративно пожимает плечами. – Давайте посмотрим на вашу аргументацию. Вы назвали нейросети угрозой. Я не совсем поняла, вы уже приняли нашу сторону? В первом раунде вы называли нейросети прекрасными возможностями, а теперь – угрозой? Вы можете сразу поднять белый флаг. Хотя бы маечку, и тогда я остановлюсь.

– Рябцева, – еле сдерживая улыбку, говорит учитель. – Придерживайтесь, пожалуйста, темы.

– Простите. – Она делает глубокий вдох. Капитан «Победы» Калинин теперь уже не Иван. Максимум Ваня, а может, уже и Ванька, съежившийся на стуле. Словно используя секретное советское мастерство бесконтактного боя, она дает каждым своим словом оплеухи, а парню, да и всей его команде остается молча впитывать риторический ущерб. – Очевидно, вы мало понимаете в теме, если предлагаете нам «брать новые технологии». Это не яблочко на веточке. Технологии не берутся из воздуха. Их необходимо разрабатывать, тратя на них десятки миллиардов рублей, и затем использовать по назначению. Внедрять в деятельность российских профессионалов так, чтобы они не лишались работы, а становились подспорьем. Это как минимум. А еще лучше, чтобы искусственный интеллект создавал новые возможности для граждан страны.

Я не понимаю, как она умудрилась запомнить речь оппонента и выудить из нее прямые цитаты. А еще у меня складывается впечатление, что ее критика не обладает большим конструктивом, но она мастерски придирается к неаккуратным репликам и пользуется тем, что Ванек просто не сможет на это никак ответить. Да и что бы он ответил? На фоне Карины его слова типа «вы неправильно поняли, я не это имел в виду» выглядели бы жалкими попытками оправдаться. Да и их, не сомневаюсь, Карина загнала бы гвоздями в гроб команды из Гатчины.

– Завершая выступление… хочу обратиться к «победному» пассажу. «Молодежь должна занять эту нишу, потому что дорогу молодым тра-ля-ля». Очень красивые слова. Проникновенные. Да и звучат красиво. Складно. Честное слово. Аплодирую стоя.

– Заряжает что-то… – комментирует с предвкушением Джамал. – Сейчас будет панч.

– Вот только проблема в том, что во всех этих красивых речах вы потеряли тех, кому были посвящены наши с вами дебаты. Мы говорили о людях, находящихся в профессии прямо сейчас. В нашей стране сегодня. Это налогоплательщики и кормильцы семей, а ваши профессионалы будущего прямо сейчас, скорее всего, их дети. Вы просто-напросто за красивыми словами для судей попытались спрятать реальную проблему, а если вы ее забыли, обратитесь к уважаемой ведущей. Живите не завтрашним днем, а сегодняшним. Только так вы гарантированно обеспечите нам завтрашний день. Все. – Карина собирается отдать микрофон, но, остановившись, добавляет: – Ах да. Я бы предложила вам вместо выписывания шуточек о пустом зале, то есть об актуальной проблеме отсутствия популярности дебатов среди молодежи, заняться выписыванием серьезных аргументов. Вот теперь все.

– Контрольный. – Джамик перезаряжает воображаемый пистолет и стреляет в воздух. – Умеет Карина душнить, конечно. И патриотическая часть где надо.

Мило улыбнувшись ошеломленной ведущей, она передает микрофон, затем легким шагом, будто идет в сад собирать букет цветов, направляется к своей баррикаде. Ванек, к этому моменту переквалифицировавшийся в Ванюшеньку, приземлив лоб на стол, готовится к расстрелу. На его месте я бы приподнял белый флаг после первых трех ее предложений. Если не майку, то хотя бы трусы. А на своем месте хорошенько бы подумал, стоит ли мне влюбляться в эту валькирию.

– Ну что ж… Спасибо всем участникам. Я предлагаю судейской коллегии перейти к обсуждению результатов и по старой доброй традиции призываю заполнить эти десять минут ожидания короткими дебатами наших зрителей из зала.

– Ну че, попробуешь? – спрашивает меня Джамал.

– Я? Нет, конечно. Я же говорил. Я на сцене не очень, – сразу отрезаю.

– Если есть желающие, поднимайте руки! – продолжает ведущая обращаться к залу.

– Если ты собрался произвести на кого-нибудь впечатление, то сейчас самое время. – Джамал кивает на Карину, спускающуюся со сцены.

– Она разнесла их в клочья. На нее только Стив Джобс произвел бы впечатление.

– Шутка за двести пятьдесят. Попробуй! – напирает он.

– Ну, ладно. Если никого нет, очень жаль.

Когда Карина подходит к нам, Джамал хватает мою руку и поднимает вверх, а потом кричит:

– Вот он хочет!

– Прекрасно! – радуется ведущая. Все, включая Дмитрия Наумовича, смотрят на меня выжидающе.

– Не хочу, – цежу я, возвращая обратно руке контроль.

– Доверься мне. Выходи на сцену, – теперь цедит он в мое ухо. – Видишь же, никто не хочет. Просто покажи, что ты готов. Чуть баллы заработаешь и сядешь обратно. Без дебатов.

– Молодой человек, вы готовы? – переспрашивает ведущая.

– Я… ну… – Так и не дав согласия, я еле несу свое тяжелое тело на дрожащих ногах к лестнице. Гребаные лестницы.

– Из зала сразу в бой! – заряжает она аудиторию. Я становлюсь рядом и вытираю не влажные, а мокрые ладони о кофту. – Как вас зовут, молодой человек?

– …Данила, – не сразу прогрузив вопрос, отвечаю я.

– А фамилия?

– Савин. Я… да. Савин Данила. – Я смотрю на Дмитрия Наумовича. Он смотрит на меня.

– Прекрасно. Есть ли желающие поучаствовать на коротких дебатах против Савина Данилы? Дмитрий Наумович подготовил очень интересную тему. Итак? – Она выискивает в пустом зале чью-либо руку. В пустом зале пусторучье. План Джамала работает. Внутренне я начинаю ликовать. Я действительно вышел и стою перед всеми вами. Гладиатор, не имеющий возможности сразиться. Ведь бой без достойного противника невозможен. А коль его нет, так уж и быть – верну меч в ножны.

– Я хочу! – звучит крик, разрывающий стены актового зала. Мы все смотрим в самый верх и видим поднятую руку крашеного Валеры. Не дождавшись подтверждения, он быстрым шагом спускается, натянув на лицо самоуверенную улыбку.

Мои, вероятно, напуганные глаза переглядываются с озадаченными черными дагестанскими глазами. Достойный, недостойный, а соперник вдруг нашелся. И если гладиатор внезапно утратил жажду крови, то этот новенький ее скорее приобрел.

Валера, игнорируя ступеньки, запрыгивает ко мне через центр сцены и поднимает кулаки над головой, будто собрался на боксерский поединок.

– Только не превращай дебаты в клоунаду, Тарасов, – говорит ведущая не в микрофон, но в зале стоит такая тишина, что все слышат это наставление. Мой противник, ничего не ответив, рисует над головой нимб. Снова вытираю ладони. Каменеет затылок, дрожат ноги, бесятся зрачки, но хуже всего ощущения в животе, который не то что сводит, он, кажется, сам запланировал революцию против своего хозяина. У любого революционера, если он хороший планировщик, должно быть хотя бы два плана. И если план А – это блевануть перед всеми, то план Б, видимо, перед всеми обоср…

– Молодые люди. Сыграйте-ка для нас разок цу-е-фа. Победитель будет за, проигравший против, – предлагает ведущая.

Валера, хмыкнув как Брюс Ли, поворачивается ко мне и выставляет кулак. Я делаю то же самое.

– Цу! Е! Фа! – кричит он и меняет кулак на «бумагу». Мой мозг в это время пока еще находится в трансе, и поэтому мой кулак остается кулаком.

– Тарасов, выступаете первым, – объявляет она.

– Я же победил, – возмущается он.

– Мои правила, – отрезает она. – Давай, победитель.

Валерина фан-база, переместившаяся вперед, взрывается радостными возгласами. Похоже, они пытаются устроить психологическую атаку, но им в действительности она не нужна. По моему взгляду, наверное, очевидно, что я и сам готов тут лечь.

– Вы поддерживаете утверждение. Савин, соответственно, против. Сейчас я зачитаю тему, после чего у вас будет минутная возможность построить стратегию по защите своего мнения. Затем Тарасов начинает. Итак, тема! – Ведущая берет паузу, заглядывает в телефон. Отдаляет, немного прицеливаясь взглядом, а затем произносит: – «В колледже должны проводиться дебаты». Минута пошла!