Яна не выдержала и побежала. Нет, сначала пошла, спокойно рассудив, что лучше вернется к машине за всеми, но с каждым шагом… Город словно выталкивал ее. И она побежала. Уже у забора столкнулась с Егором. Он только-только прошел сквозь пролом в стене — и в следующую секунду обнимал ее, перепуганную, дрожащую, бросившуюся ему на шею в поисках спасения от своих страхов.

— Все, Янка, все, уже не страшно, — он гладил ее по непослушным рыжим волосам, чуть пружинящим под его пальцами, по вздрагивающим плечам, открытым солнцу, по спине, обтянутой лишь тоненькой тканью топика. А она вновь чувствовала жар от его прохладных пальцев, и взрывы маленьких солнышек глубоко внутри… А страх ушел. И даже непонятно стало, чего она так испугалась. Вот только мысли немного путались.

— А… Паша… где? — попыталась она собраться.

— Зачем он нам? — Егор чуть потянул ее за волосы, заставляя откинуть голову назад, и коснулся губами губ.

И она не понимала уже, какой Паша, зачем, с чего она вообще о нем вспомнила? Она задыхалась. И плавилась воском. А он целовал, целовал… Голова кружилась, ноги не держали, мыслей не было. И лишь наслаждение — огненное, жгучее, разливалось по венам, требуя еще, еще, больше…

— Идем смотреть город? — разорвав поцелуй, он смотрел на нее спокойно, чуть улыбаясь, будто и не было сейчас нечего. Словно и не его язык сводил ее с ума, ворвавшись раскаленной змеей и не замечая преград. Словно и не его пальцы ласкали ей грудь…

При мысли о груди она ойкнула и поспешила прикрыть ее топиком, задравшимся вверх без всякой меры.

— Руку мою не отпускай, и страшно не будет.

Она послушно взяла его за руку, готовая идти за ним куда угодно и ни о чем не спрашивая.

— Ну смотри, исследовательница. Мы с тобой сейчас со стороны ремесленных кварталов зашли, — бодро начал Егор, словно и не утверждал ранее, что это ей предстоит быть гидом. — Конкретно это — кожевенный конец, здесь селились те, кто занимался как выделкой кожи, так и изготовлением изделий из нее. Кожевенники, дубильщики, скорняки, сапожники, шорники… Знаешь, кто такие шорники?

— Упряжь конскую делали, — соображать, когда он держит за руку, мучительно сложно, но она пытается. Дурочкой выглядеть не привыкла.

— И что такое шоры знаешь? — улыбается он коварно.

— Разумеется.

— И что порой их носят добровольно и не только лошадки?

— Издеваешься, да? — после таких поцелуев обращаться к нему на "вы" просто глупо.

— Нет, маленькая, веселюсь. Когда люди боятся чего-то увидеть, они не видят даже того, что лежит на поверхности.

— И чего же я, по-твоему, не вижу? — она обиженно выдергивает руку. То отталкивает, то с поцелуями лезет, теперь издеваться вздумал…

И снова шорохи вокруг, невнятный шепот, звенящая пустота…

— Руку не отпускай, сейчас опять перепугаешься.

— Не надейся, — независимо фыркает Яна. И невольно вздрагивает от чувства опасности, словно сквозящего из всех щелей.

— Здесь резонатор стоит. Специально, чтоб в город никто не лез. Ни исследователи, ни туристы, ни мародеры. Не возьмешь меня за руку — продержишься еще минут пять. И то, если будешь очень стараться, — он протянул ей раскрытую ладонь.

— А ты откуда знаешь? — не удержалась, вновь взяла его за руку. И страхи отступили, словно и не было. А ее опять будто волной расплавленного жара окатило.

Он вновь притянул к себе, взглянул в глаза:

— А я, Янка, один из тех, кто его тут ставил. И не только его.

А она потерялась в его глазах. Таких невероятных, теплых, удивительно рыжих, мерцающих, словно пламя в камине. Прежде он все в очках был, там, у забора она и не разглядела толком, а сейчас… Просто тонула в них, таких горячих и ласковых омутах, лишь краешком сознания отмечая в этих глазах какую-то неправильность. Что-то было с ними не так, но что?

Он вновь поцеловал, и стало неважно.

— Зачем? — только и смогла произнести, когда он отстранился. И сама не поняла, о чем спрашивала: зачем отстранился, зачем целовал, зачем резонатор? Какой резонатор, о чем он вообще?

— Зачем целую? — Егор невозмутим и спокоен. — Тебе приятное делаю, да и страхи твои прогоняю. Зачем в город тебя веду? Ты ж хотела его увидеть, а мне все равно надо в центр, — крепко держа ее за руку, он уверенно направляется дальше по засыпанной песком старинной улице.

— Но погоди, а Паша, Ася? — Яна отчаянно пытается зацепиться за что-то привычное. Вернуться к реальности, которая словно ускользала от нее в этом городе с его внезапными беспричинными страхами. И столь же внезапными и сводящими с ума поцелуями прежде холодного и насмешливого Егора. — Где твоя дочь?

— Спит, — Егор тепло улыбается, вспомнив про дочку. — Устала она, эта дорога совсем ее вымотала. Да и поела, наконец, хорошо. Пусть спит, нечего ей среди развалин бродить.

— А Пашка?

— Выполняет одно мое поручение. Согласись, я имею право попросить об услуге. Небольшой. Ответной.

Да, конечно. Вот только… Мысли отчего-то путались, и она никак не могла ухватить самое главное. Что-то насторожило ее. Зацепило. Что-то было неправильным. До того, как он вновь поцеловал ее. Только что? И имеет ли смысл все, что было до?

— Так что интересного пишут про город в твоей книжке? — интересуется меж тем Егор, не замедляя шага. — Где она, кстати?

— Ой… — про книжку Яна вспоминает только теперь. — Потеряла… Выронила, наверно, когда… Давай вернемся, она где-то здесь должна быть.

— Потом заберем. Будем к машине возвращаться и поднимем. Здесь все равно никого больше нет. Не пропадет.

— Но… там план был. Где какие здания интересные…

— Здания я тебе и сам покажу. Без плана. Я, правда, уже очень давно здесь не был, но поверь, за последние лет четыреста новостроек в этом городе не появлялось, — довольный, немного расслабленный, он шел легко и уверенно. Словно не чувствуя жары и не сомневаясь в направлении.

— Ты говорил, что вообще тут не был, — с трудом, но она вспомнила. — И даже сейчас до последнего сюда не собирался. А теперь…

— Ну видишь, какой я коварный, — он лишь беззаботно рассмеялся. — Обманул. Так что ты хочешь с меня за обман? Подлинную историю города? О которой в книжках не пишут?

— И откуда тебе знать подлинную? — она позволила себе усмехнуться. — Да и с чего ты взял, что в книжках правды не пишут?

— Ну а что пишут в книжках? Неужели всю ту чушь, что ты Аське моей рассказывала?

— Это не чушь, а старинная легенда, — Яна даже обижается. — А что я ей должна была рассказывать? Что, по мнению ученых, город был оставлен жителями в результате опустынивания? Про резкие и глобальные изменения климата связанные, по мнению некоторых, с падением на землю метеорита?

— Ну а почему нет? Звучит куда логичней.

— Это для взрослых логичней. А детям интереснее сказка. Кстати, о метеорите, — у Янки аж глаза загорелись, когда она вспомнила. — Там в книжке статья была интересная. Там автор по косвенным признакам связывает падение метеорита с великим голодом 1601–1603 годов. Якобы, именно упоминаемая летописями красная комета, появившаяся в небе в начале царствования Бориса Годунова и принятая современниками за знак божественного неодобрения новой царской династии, и была тем метеоритом, столкновение которого с Землей привело к глобальным изменениям климата. Аномальная жара, опустынивание некогда плодородных земель, в результате — три страшных голодных года, когда весь урожай был полностью уничтожен невиданной прежде засухой. Ну а дальше — голодные бунты, эпидемия холеры, да и просто массовая гибель людей от голода. Полностью вымерший город, по мнению автора той статьи, лишь частный случай охватившего страну бедствия. Ну а, учитывая, что дальше начинается Смута — гражданская война, польская, шведская интервенция — неудивительно, что в таком хаосе судьба местных горожан никого не заинтересовала и куда именно они ушли из ставшего непригодным для жизни района никто не зафиксировал.

— Интересное исследование, — кивает Егор. — Главный вывод мне особенно нравится: в таком хаосе никто ничего не понял, — он усмехается, озорно, открыто, и тянет Яну к ближайшей стене. — Смотри, что покажу.

Они присаживаются у стены на корточки, и он начинает отгребать песок, закрывающий ее основание. Яна с интересом начинает помогать. А в сердце вновь вползает страх. Змея. Вот они сейчас разроют, а там змея. Змеиная нора. И ее укусят за руку, а монах сказал, спасти не успеть… Ей слышится шорох. Что-то длинное лениво скользит по песку, чуть раздвигая песчинки. Ш-ш-ш-шипение. Или шепот? Яна с криком вскакивает на ноги, затравленно оглядывается. Никого. Только ветер. И метет вдоль улицы песчаная поземка, совсем как в ее снах. И город смотрит на нее провалами окон, проломами дверей. И веет холодом — жутким, нездешним. А солнце слепит глаза — беспощадное, колючее. Жжет, но не согревает.

— Да стой же ты, — руки Егора неожиданно хватают ее поперек туловища. А она, оказывается, уже бежала. Или только пятилась, затравленно оглядываясь вокруг? Не заметила. — Говорил же, держись за меня, не отпускай. Я про резонаторы не шутил. Усилят малейший страх. А потом — как монах предсказывал: и прогнившие доски, и укусившие змеи, и безумие в безводной пустыне.

— Но з-зачем здесь резонаторы? — в его руках покой возвращался. Не мгновенно, но страхи отступали. И она могла вновь смотреть по сторонам безбоязненно. — И откуда ты знаешь? И почему на тебя не действует?

— Как я уже сказал, я один из тех, кто их ставил, — он целует ее в висок. Ей кажется, что поцелуй прожигает его насквозь. — А ставил, как нетрудно догадаться, для того, чтоб этот город так и остался заброшенным. Чтоб здесь не проводили исследований, — его губы скользят по ее скуле. — Не бродили толпами туристы, — он чуть касается уголка ее губ, но тут же вновь отстраняется. — Не создавали музей. — его губы легко касаются шеи, и каждый его поцелуй — ожог, болезненный и сладкий, заставляющий сбиваться дыхание и терять нить беседы. — Чтоб у якобы проклятого города была очень дурная слава, — он обводит горячим языком мочку ее уха.

Она чуть вскрикивает, ей кажется, кровь внутри нее горит. Но она пытается сосредоточиться. Не поддаться на его провокации, они едва знакомы.

— Зачем вам… дурная слава?

— Чтоб сюда тянулись разве что авантюристы-экстремалы. Те, чья гибель никого не удивит, ведь они и "на ровном месте" способны отыскать себе приключений.

— Но зачем?.. — кажется, она повторяется с вопросами. — Для чего вам их гибель? И кому это "вам"? — если бы от прикосновений его огненных губ так не кружилась голова, она бы, наверное, испугалась его откровений куда больше, чем шорохов пустого города.

Но он держал ее. Крепко, но бережно. И даже его дыхание обжигало.

— Идем. Я же хотел тебе показать, — он вновь возвращает ее к тому месту, где они пытались откопать основание стены. Он откопал. И она ясно видит следы огня.

— Все давно засыпал песок, — негромко рассказывает меж тем Егор. — Но ты можешь убрать его от любой стены в любой части города. И везде увидишь ту же картину. Жидкий огонь бежал когда-то по улицам города, проникал сквозь стены, затекая во дворы и дома. Жег, но не сжигал. Пугал, но не убивал. Монахи не зря заговорили про чертей. Ведь они ясно видели город, основание которого горит, но не сгорает. Словно адская сковорода, поставленная на медленный огонь.

— Так не бывает. Ты тоже поверил сказкам.

— Это не сказка, — наклонившись, Егор медленно проводит рукой по обожженной части стены. И она вспыхивает, и течет огонь, как вода, заливая улицу, затапливая ноги. Яна смотрит на свои кроссовки, погрузившиеся в огонь, на шнурки, по которым бежали змейки алого пламени. Они не горят, они просто… в огне! А ногам больно. Больно, их обжигает!

Вскрикнув, Яна повисает на Егоре, поджав ноги. Он лишь смеется, перехватывая ее поудобнее.

— Это что? — нервно интересуется Яна. — Иллюзия? Очередной ваш резонатор?

— Нет, Яночка, — Егор бодро шагает в сторону центра, и пламя разливается впереди него огненной рекой. Временами он весело поддает по пламени ногой, и огненные брызги разлетаются вокруг, с шипением оседая на стенах и обломках. — Это "адский огонь", реальный, всамделишный. Тот самый, что породил легенды о гиене огненной, что подарил этому миру образ черта со сковородкой.

— Так ты — черт? — если бы он не держал ее сейчас, Янка бы, наверное, вопила. Вопила, орала, паниковала, без всяких мифических резонаторов. Но он держал. И словно отсекал все ее страхи. Не пускал их в сознание. Не давал скатиться в безобразную панику.

— Нет, Янка, я не черт. Чертей не бывает, чему тебя только в школе учили, — Егор веселится. Но он дружелюбен, он несет ее аккуратно и бережно. Так может, не так оно все и плохо? — Я всего лишь житель Истинного Мира. Огненной основы Земли. Из всех названий, что придумали для нас люди, мне больше по душе "саламандра". В отличие от слова "черт" оно не оценочно, но отражает суть. Огонь, горящий внутри нас. Огонь, являющийся нашей родиной. Огонь, из которого состоит наш мир. Именно огнем прорываемся мы порой в ваш Внешний, вторичный Мир. Именно в огне мы говорим с вами, когда хотим быть услышанными.

— Ну… я услышала, — зубы, все же, стучали. — А можно прекратить как-то это и…

— Ты же хотела узнать все тайны города, — с деланным легкомыслием отвечает Егор. Но пламя, с легким шипением уходит. Словно растворяется в песке и камнях. И снова вокруг только город. Заброшенный, таинственный, но… обычный.

Егор ставит ее на песок и вновь протягивает руку. Она медлит, но какой у нее выбор? Безумие пустого города или поддержка того, чьи руки холодны, а прикосновения обжигают огнем. Чьи иллюзии реалистичны и болезненны, а от рассказов сердце в испуге замирает.

Это все не может быть правдой. Он просто гипнотизер. Безумный гипнотизер, возомнивший себя неизвестно кем. Маньяк, которого устраивает регулярная гибель людей в Заброшенном городе. Или… они здесь потому и гибнут? Что их убивают. Намеренно убивают. Егор и… и его подельники, устроившие здесь бандитское логово.