Ольге Васильевне Андреевой

Джордж Сильвестр Вирек. Инскрипт священнику Мак-Гиннесу на форзаце книги «Рузвельт. Исследование амбивалентности» (1919)

Джордж Сильвестр Вирек[121] (Георг Сильвестр Фирек) родился 31 декабря 1884 г. в Мюнхене, в семье депутата Рейхстага от социал-демократической партии Луи Фирека (1851–1922) и Лауры Фирек (1854–1935), двоюродной сестры мужа. Сын популярной актрисы Эдвины Фирек, Луи был внебрачным сыном прусского короля Вильгельма I Гогенцоллерна, позднее первого императора Германии. «Августейшее» происхождение не признавалось и не обсуждалось, но не являлось тайной или «охранной грамотой»: в 1886 г. Фирек был арестован вместе с группой социал-демократов, лишен депутатского мандата и приговорен к девяти месяцам тюремного заключения, а годом позже исключен из партии как «соглашатель» и, отойдя от политической деятельности, занялся журналистикой. В ноябре 1896 г. он переехал в США, где сочетал журналистскую и редакторскую деятельность с лекционной и общественной.

Будущий писатель рос в окружении книг, рукописей и корректур и рано проявил интерес к литературе под влиянием тетки Эрны Фирек, писавшей стихи и пьесы. Осенью 1897 г. Лаура вслед за мужем переехала в США вместе с сыновьями Георгом и Эдвином, скончавшимся несколько месяцев спустя. Георг посвятил памяти брата «Картины из жизни маленького Эдди» (1900; не опубликовано). Его первым выступлением в печати стало патриотическое стихотворение по случаю войны США с Испанией, опубликованное 12 мая 1898 г. в нью-йоркской газете «Das Morgen Journal». Сам Вирек называл своим дебютом стихи памяти Бисмарка, опубликованные несколько позже немецкой газетой в Балтиморе (публикация не выявлена).

Решающую роль в становлении Вирека-литератора, вначале писавшего по-немецки, сыграли годы обучения в Городском колледже Нью-Йорка (1902–1906). Под влиянием Э. По, Д. Г. Россетти, О. Уайльда, А. Ч. Суинберна и Ш. Бодлера он сформировался как поэт-«декадент». Тогда же у него возник повышенный интерес к теме секса, что отразилось в юношеской повести «Элеонора, или Автобиография вырожденки» (1902; не опубликовано). Первым выступлением Вирека, замеченным критикой, стал сборник «Стихотворения» (1904; Gedichte) на немецком языке с хвалебным предисловием его друга – филолога Л. Льюисона, который назвал автора «поэтом, сформировавшимся в литературной традиции одного языка (английского. – В. М.) и творящим на другом». О книге с похвалой отозвались известные филологи К. Томас, У. Трент, У. Э. Леонард и знаменитый психолог Г. Мюнстерберг. Рецензенты отмечали в стихах «красочность, музыку и воображение» в сочетании с «настойчивым криком страсти, не всегда деликатно выраженной, что выдает юность автора».

Познакомившийся с Виреком во время приезда в США весной 1906 г., известный драматург Л. Фульда помог ему издать в Германии сборник «Ниневия» (1906; Niniveh und andere Gedichte). Американская пресса отметила книгу, «изобразившую Манхэттен в апокалиптических символах», автор которой «видит глазом художника и запечатлевает пером поэта такие непоэтичные вещи, как небоскребы, подземку и лифты», но для Европы ее «откровения» были пройденным этапом.

Осознав, что великим немецким поэтом ему не сделаться – а на меньшее он не соглашался, – Вирек в 22 года перешел на английский язык. «Было время, когда я колебался между двумя литературами, – писал он в 1910 г. – Я советовался с друзьями по обе стороны океана, и они в конце концов согласились, что Америка, будучи беднее Европы, больше нуждается во мне. Я решил стать американским классиком. Я добровольно оставил общество Бодлера и Гейне ради Лонгфелло и Уитмена». Британский критик А. Симонс советовал ему: «Писать на двух языках – большой дар, но и большая опасность. <… > Думаю, вы будете настолько мудры, чтобы писать только на одном языке»[122]. Итоговый сборник «Стихотворения» (1922; Gedichte) включал тексты как написанные по-немецки, так и переведенные с английского.

Первая книга Вирека на английском языке «Игра в любви» (1906; A Game at Love and Other Plays) увидела свет при содействии известного литературного, художественного и театрального критика Дж. Хьюнекера. В нее вошли пять небольших «пьес для чтения»: четыре бытовых, наполненных «декадентскими» разговорами, и одна аллегорическая, напоминающая Метерлинка. «Я взял кульминационные моменты воображаемых новелл и облек их в драматическую форму, – объяснил автор. – Этот метод – протест против психологического романа, который на протяжении шестисот страниц так ничего и не говорит». Поэт и критик Р. Ле Гальенн предсказал Виреку «будущее в качестве драматурга, когда он пройдет период бури и натиска и станет несколько человечнее», но отказал пьесам в новизне, увидев в них «детское подражание двум школам драмы – бактериологической школе Ибсена и парадоксалистской школе Оскара Уайльда» и «буржуазное влияние Бернарда Шоу»[123]. Критик У. Э. Брэдли нашел в них «характерные для современной литературы отрицательные идеалы моральной неустойчивости», но также «заботу о своем искусстве как средстве выражения идей» и «чувство стиля»[124]. Сам автор в 1919 г. назвал «Игру в любви» «революционной даже сейчас» и «предшественницей многих пьес, заполонивших ныне маленькие театрики».

Первые стихи Вирека на английском языке появились в 1906 г. в журнале «Century» Р. У. Гилдера, предварив выход сборника «Ниневия» (1907; Nineveh and Other Poems). Только в собрании стихов «Плоть и кровь моя» (1931; My Flesh and Blood) Вирек раскрыл тайну второй «Ниневии»: половина книги, включая заглавный цикл, переведена с немецкого, причем не им самим, хотя «переводами в полном смысле слова» в ней названы лишь два стихотворения.

В «Ниневии» преобладают антично-мифологические и урбанистические мотивы, порой в сочетании, как в «Имперском городе»:

Выход книги стал «гудением триумфальных труб, – писал первый биограф поэта Э. Герц, – фанфарами оркестра Муз, достаточно громкими и долгими, чтобы показать подлинный масштаб Вирека»[126]. «Ни один поэт со времен Байрона не вызывал такой сенсации за одну ночь. Сегодня трудно поверить, что о юном поэте говорили по всей Америке. <…> Вирека рассматривали как лидера поэтического ренессанса»[127].

Хьюнекер видел в стихах «великолепие Гейне, Суинберна и Китса». Друживший с автором Ле Гальенн назвал его «поэтом с оригинальным мышлением и исключительно сильным и притягательным литературным даром». Серьезный разбор книги сделал Симонс: «Она удивительно умна и наверняка будет иметь успех. На мой вкус она слишком экспрессивна, и в ней слишком сильно чувствуется влияние Суинберна. Как образец он губителен. Но уверен, вы вскоре стряхнете с себя его влияние. <…> Ваше незаурядное умение владеть ритмом еще не стало индивидуальным. Вы говорите, что стремитесь к новой форме. Это важно, но не думаю, что вы ее уже достигли. Впрочем, все подобные опыты полезны, поскольку однажды вы можете внезапно понять, что создали нечто новое, не подозревая об этом»[128].

«Ниневия», по словам критика А. Маркоссона, «вызвала больше споров и породила больше “писем в редакцию”, чем любая поэтическая книга на протяжении лет». Оживленная полемика разгорелась в книжном обозрении «New York Times»[129]. Брэдли пожелал Виреку «оставить приятельство с Бодлером и Суинберном» и «вернуться к традиционным идеалам поэтического искусства»: «Цинизм, пресыщенность, разочарованность, исповедовать которые еще недавно было так модно, теперь кажутся устаревшими, как наряды наших родителей». Поэтесса Э. Баркер упрекнула критика в недооценке серьезности поэта, поскольку «заоблачные пики и башни его воображения покоятся на крепком фундаменте человеческого опыта». Новатор-радикал Л. Унтермейер, отказывая Виреку в таланте и новаторстве, заявил, что в «Ниневии» «нет бодрящего аромата зеленой земли – только зловоние “дна”, душок разлагающихся отходов, а не свежее дыхание полей».

В спор вступил Гилдер, осудивший книгу за избыток эротизма, который вызывает «почти физическое отвращение». Его мнение имело вес если не для поэтов, то для читателей, поэтому Вирек ответил почтительным письмом. Поблагодарив «за откровенность суда» и заявив, что «все мы (поэты. – В. М.) – инструменты в руке Неведомого Бога», он разъяснил: «Я уважаю грех как часть поисков Окончательного Добра человеческой душой, но испытываю физическое омерзение к пороку. Более того, он скучен мне. Нет ничего тоскливее профессиональных сластолюбцев обоего пола. <…> Я не исключаю ничего, даже зло, из сферы искусства, особенно моего искусства. Только вульгарность я бы изгнал из пределов словесности, причем не столько описания вульгарности, сколько вульгарность описаний». Спор вышел за пределы поэтического «цеха». Один читатель осудил книгу за «отталкивающую непристойность, болезненную дерзость и мрачные невротические проявления». Другой заявил, что ее автор – «индивидуальность, а не эхо». «Если Вирек последует примерам Китса и Теннисона и оставит болезненные юношеские мечтания, американский народ с радостью примет его, – советовал третий. – Глотните свежего воздуха и, может, напишете что-то американское».

Наиболее серьезные упреки книге предъявил критик П. Поллард: «Смерть, проказа, зловещая улыбка сфинкса, болезненные воспоминания блудницы, горькие сожаления об украденной юности… Таково лоскутное одеяло, из которого современная молодежь кроит облачение, чтобы явиться в нем в качестве поэта. Если вам нравится безымянная похоть, какой бы она ни была; если вам приятно читать о неправедно проведенной юности в стихах, а не в объявлениях патентованных врачей; если вам по душе общество юного трубадура, который поет главным образом о вратах Дома Стыда и о том, сколько раз он входил в них, – читайте “Ниневию”. Вирек, несомненно, владеет формой и мастерством – приемами ремесла. <… > Дома, полные греха и стыда, тела, исполненные похоти и усталости, сфинксы, провозглашающие себя ужасающими видениями де Сада, Астарты и Приапа и сражающиеся за свою чудовищную, бесплодную и обнаженную красоту, – не тот материал, из которого будет делаться поэзия завтрашнего дня. <…> Я не отрицаю ни одного из талантов, которые знатоки на двух континентах признают за этим поющим и грешащим юношей. Но я отрицаю, что он будет называться значительным поэтом, если не изменит своего отношения к предмету творчества».

Поэт Ч. Х. Таун нашел в стихах Вирека «широкое знание жизни» в сочетании с «прекрасным даром юности» и «спасительным для него чувством юмора», заметив: «Как Уайльд избавил английскую драму от этики, так Вирек избавил американскую поэзию от морали». «Новый поэт – событие. Даже обещание состоявшегося и значительного поэта – нерядовое явление, – отметил критик К. Гамильтон. – В “Ниневии” Вирек показал себя поэтом, обещающим в будущем значительность и завершенность». За этим следовала критика: «Его опыт заимствован исключительно из собственного внутреннего мира, а не из внешнего. Он ничего не знает о природе и очень мало – о мужчинах и женщинах. Относительно любви в ее высших проявлениях он пока вполне невинен». «Будучи чрезмерно одарен естественной легкостью, он еще не понял, сколь многому должен научиться», – сделал вывод критик, оптимистически заключив: «Лично я буду с надеждой ожидать, что он сделает со своей жизнью, с самим собой и со своим творчеством»[130].

«Сегодня Вирек – самый обсуждаемый молодой литератор в Соединенных Штатах, – констатировал А. Маркос-сон. – Не каждое десятилетие кого-либо из молодых так единодушно обвиняют в гениальности. И Вирек от души соглашается с обвинителями. <…> Несмотря на поток противоречащих друг другу мнений о его произведениях и непрерывную демонстрацию собственной личности, остается фактом то, что в нем есть обещание подлинной силы».

Больше ни один поэтический сборник Вирека не имел такой прессы. В 1954 г. поэт Дж. Х. Уилок писал ему: «Отлично помню возбуждение, с каким я – юный стихотворец, на год или два моложе вас, – впервые прочитал “Ниневию”, то ощущение внезапно открывшихся врат и света откровения, которое способна вызвать только магия искусства». В 1967 г. Уилок вспоминал: «Он писал эротические стихи и сломал викторианскую традицию, когда та была очень сильна. Сейчас его поэзия не в моде, потому что он всё время писал о Грехе, а Грех мало значит для сегодняшней публики. В стихах он старался быть очень порочным, но теперь всё зашло так далеко, что его усилия кажутся ребяческими. Однако в лучших вещах он был хорошим поэтом»[131].

Центральной темой первого романа Вирека «Дом вампира» (1907; The House of the Vampire) стало интеллектуальное противостояние писателя, художника и светского льва Реджинальда Кларка и молодого литератора Эрнеста Филдинга, которого мэтр взял в ученики. Кларк оказался «ментальным вампиром», похищающим у других творческие замыслы и даже законченные «в голове» произведения, которые реализовывал, используя свое формальное мастерство[132]. Эрнест понимает это лишь к концу книги, хотя автор дает читателю немало подсказок. «Ему виделись длинные, тонкие пальцы, которые каждую ночь словно ощупывали извилины его мозга. <…> Его мозг был подобен золотоносному руднику, содрогающемуся под ударами кирки шахтера. Шахтера, который день за днем, основательно и неумолимо вскрывает жилу за жилой и извлекает бесценные сокровища из содрогающейся земли. Но каждая золотоносная жила – это его вена, а каждый золотой самородок – его мысль! Какая бы идея у него ни зарождалась, рука из ночных кошмаров похищала ее, грубо разрывая тонкие нити мыслей». «Именно благодаря мне и через меня лучшая часть тебя сохранится в веках», – ответил Кларк на обвинения[133]. Автор избегал моральных оценок, но критика задалась вопросом: как он сам оценивает героя-вампира? «Мой вампир – это сверхчеловек Ницше, – заявил Вирек. – Он имеет право красть из чужих мозгов»[134].

Издательство рекламировало «Дом вампира» как «символическую повесть, отличающуюся широтой вид́ ения, безупречным мастерством, потрясающей силой и беспощадной проницательностью», но книгу приняли неровно. «Жаль, что никакой вампир не украл идею Вирека до того, как он ее испортил», – иронизировал сан-францисский «Argonaut». Автора упрекали в отсутствии оригинальности, излишней цветистости языка, переходящей в дурной вкус, невыдержанности стиля, однако влиятельный критик У. М. Риди, утверждал, что со времени «Портрета Дориана Грея» «не появлялось столь таинственного и умного романа». «Buffalo Courier» назвала его «непривлекательной, но великолепной историей». По мнению «Pittsburgh Index», «книга производит зловещее впечатление, и тень “вампира” еще долго преследует вас после того, как дочитаны последние слова». «Читатель тянется к “Дому вампира” как магнит к металлу, книга засасывает его, как паук – муху», – писала портлендская «Oregonian». «Minneapolis Tribune» вступилась за автора: «Это не патологическая история, как о ней говорят, потому что за ней лежит идея, которая слишком велика для патологии».

Самую высокую оценку «Дому вампира» дал Симонс: «Роман понравился мне больше других ваших книг. Идея оригинальна, форма искусна, финал оправдывает развитие событий. <…> Из символа вы сделали впечатляющую историю. Она наводит на мысль об Уайльде, но Уайльд испортил бы ее украшательством и смазал бы финал. Здесь есть сила, и эта сила заставляет дочитать до конца»[135]. Откликаясь на выход «Дома вампира» по-немецки в авторской версии в 1909 г., гамбургская «Nachrichten» назвала его «самой подходящей книгой для нас – детей века, столь сведущего в четвертом измерении, что привидения стали для нас чем-то вроде слуг. Мысль о том, что гений – всего лишь воплощение интеллектуальных ценностей своей эпохи, четко выражающий то, что тайно работает в сознании всех, может быть фантастической, но заслуживает серьезного осмысления и рассмотрения».

«Дом вампира» привлек внимание в связи с дискуссиями об авторском праве – как показатель размытости его границ и как описание одной из самых причудливых и труднодоказуемых форм плагиата. Кульминацией стало обвинение в плагиате самого автора, когда он вместе с Э. А. Вульфом переделал роман в пьесу «Вампир» (не опубликована), поставленную в сезон 1908/09 г. Вирек парировал: «Даже если бы я заимствовал идеи из произведений худшего качества, я всё равно чувствовал бы себя вправе так поступать, но, к сожалению, я не совершил ничего подобного»[136]. Театр отверг все претензии, но снял пьесу с репертуара. Новая волна интереса в «Дому вампира» в 1990-е годы связана с модой на отыскание скрытых гомосексуальных мотивов в прозе и поэзии прошлого, включая возможную связь вампиризма и гомосексуализма, хотя здесь не обошлось без искусственного расширения границ «гей-литературы»[137].

Как эссеист Вирек дебютировал книгой «Признания варвара» (1910; Confessions of a Barbarian), которую сам сравнивал с «Путевыми картинами» Гейне: материалом послужило путешествие в Европу в 1908 г. Напомнив о своей «символической связи с двумя полушариями», автор представился читателю как «юный варвар, впервые пересекший Альпы и увидевший Рим». Старому Свету, прежде всего Германии, досталось множество похвал, перемежаемых ехидными суждениями о Новом. Завершая книгу объяснением в любви к «мадам Европе», Вирек идентифицировал себя с Америкой: «Я не могу не быть американцем. Я – сын этой земли. Кто бы я ни был, меня создала Америка». Эти слова «закольцовывают» признание на первых страницах: «Европа необходима для моего благополучия. Я должен периодически окунаться в источник ее подлинной цивилизации, барахтаться в ее испорченности, парить в ее мечтах. Но я слишком американец, чтобы потеряться в ней насовсем».

Несмотря на вызывающий характер многих заявлений, книга понравились в Америке. «Именно такой раздражитель нужен нашему народу, который воображает себя имперским, будучи на деле всего лишь местечковым», – заявил покровительствовавший автору Риди. «Стопроцентный американец» Ч. Фергюсон, ставший в годы Первой мировой войны гонителем Вирека, утверждал: «Книга шокирует. Она одинока среди американских книг, поскольку утверждает, что американцы могут быть – а, пожалуй, в некоторых отношениях и есть – хуже, слабее, тупее других. <… > “Признания варвара” – достопамятное событие, потому что впервые в истории американской литературы наше национальное самодовольство атаковано со столь вдохновляющим и поэтичным трепетом насмешки над собой». Г. Мюнстерберг нашел в «Признаниях» «несколько самых блестящих суждений, которые когда-либо произносились об обеих странах». Не любивший Вирека А. Кроули и позже считал «Признания варвара» «возможно, самой умной книгой, написанной американцем о Европе».

Упрочению положения Вирека в литературном мире способствовала служба заместителем редактора журнала «Current Literature» (1906–1915): он участвовал в написании обзоров текущей поэзии, но все они публиковались анонимно, так что точно определить их авторство невозможно. В конце 1910 г. он стал одним из инициаторов создания Американского поэтического общества и летом 1911 г. прочитал в Берлинском университете лекцию «Америка – страна поэтов»[138].

«Он был самоуверенным и непослушным “золотым мальчиком”, – вспоминала поэтесса Б. Уэгстафф в 1954 г. – Сумасброд для глупцов, гений для интеллектуалов. Яркий и загадочно очаровывающий, зловещий (поза!), смелый в речах и в стихах, он был прирожденным иконоборцем и одновременно, в основе своей, классицистом, благодаря невероятным познаниям в области истории и искусства. Он бурлил остроумием на собраниях и в разговорах тет-а-тет. Его память была невероятной, обаяние разливалось на окружающих. Он обладал редким даром озарять всех, кого встречал. Его творческая энергия была заразительной, воображение – великолепным. Дж. С. В. был невысок, с золотыми волосами, одновременно задумчив и агрессивен, нежен и безжалостен, исключительно честен и притом уклончив, романтик и реалист. Он пылал внутренним огнем бесспорного гения. Став однажды другом, он оставался им навсегда. Одержимый эротикой, его ум был ненасытен, хотя он отличался – и отличается до сих пор – робостью и мягкостью юной девушки».

В предисловии ко второму сборнику стихов «Свеча и пламя» (1912; The Candle and the Flame) Вирек провозгласил: «Современная Муза находится в том же положении, что и женщина: она должна освободиться от сентиментальности, не превратившись в очкастую и бесчувственную старую деву. Она должна стать интеллектуальнее, не жертвуя чувственностью».

Сборник упрочил «декадентскую» репутацию автора: более совершенный в литературном отношении, чем «Ниневия», он был принят намного прохладнее. Особое неприятие вызвали стихи, в которых виделись гомосексуальные мотивы, точнее, признание за «любовью, не смеющей назвать свое имя» права на существование. Они были далеко не главными в книге, но Таун перекрестил ее в «Скандал и позор»: «The Scandal and the Shame» вместо «The Candle and the Flame». Риди в статье «Лебединая песня Сильвестра Вирека» резко отозвался о ней с точки зрения как содержания («поэтическое евангелие гомосексуализма»), так и формы: «Его стихи страдают от того, что уже были написаны ранее, – прежде всего Суинберном, Уайльдом и Россетти»[139]. Ле Гальенн саркастически заметил, что Вирек «увы, родился слишком поздно. За последние двадцать лет буржуазию так часто “эпатировали”, она настолько объелась ужасов и привыкла к “странным грехам” порочных римских императоров, что ей смертельно надоели Содом и Гоморра, Лесбос и Саломея»[140]. Поэт и критик У. Брэйсуэйт осудил книгу за «неприличие»: «Предупреждаю мятежных юнцов, не испытывающих почтения ни к жизни, ни к традициям поэтического искусства. Тратить зазря способности, которые могли бы сослужить добрую службу литературе и жизни, – аморально»[141].

Не все отзывы были отрицательными. Ранее похваливший «Ниневию», экс-президент Т. Рузвельт откликнулся на присылку сборника письмом. «Оно содержало похвалу, – вспоминал Вирек, – и сообщало критические замечания. Особенно запомнилась одна фраза. “Мне понравилось в книге всё” (цитирую по памяти) “кроме отсылки к Уайльду. Возможно, это из-за некоего атавистического пуританизма во мне…” Атавистический пуританизм! Какое восхитительное выражение! Человек, который может говорить о своем пуританизме как атавистическом, в мозгу уже не пуританин». По мнению индианаполисской «Star», «книга приближается к великой поэзии больше, чем что-либо появившееся в последнее время». Критик М. Монахэн выразил надежду, что сборник «снова возбудит интерес на обоих континентах, поскольку Вирек считается первым подлинным голосом Америки в поэзии после Уитмена и По», но резонанс в Европе оказался невелик – мода радикально поменялась.

1912 год принято считать годом «поэтического возрождения» в Америке, которое связывают с дебютами имажистов и с появлением журнала «Poetry», с признанием поколения поэтов, самыми яркими звездами которого стали, с одной стороны, Э. Паунд и Т. С. Элиот, с другой – Э. Сент-Винсент Миллей и В. Линдсей. В нем доминировали авангардисты, представители новой поэзии и новой поэтики, с которыми у Вирека не было ничего общего. Находившемуся в зените славы 28-летнему поэту грозила участь стать «вчерашним днем». Не принимая новшеств имажистов и считая свободный стих «уцененной прозой», он чувствовал, что перемены грядут и что исход окажется не в его пользу, хотя храбро заявил в предисловии к «Свече и пламени»: «Я слишком обогнал процессию американской жизни, чтобы сделать еще шаг вперед. Присев на обочине, я буду ждать, пока Америка догонит меня. <…> Младшее поколение уже стучится в двери. Пусть же они отворятся! Поэтическая молодежь Америки, эта книга – мой прощальный подарок тебе». «К несчастью, – констатировал его друг Льюисон двадцать лет спустя, – поэтическая манера Вирека, в духе французских и поздневикторианских английских декадентов, уже находилась на грани угасания и в последний раз засверкала в Америке и в нем. Ныне трудно представить себе что-то более старомодное».

Назвав Вирека «самым выдающимся и влиятельным американским поэтом периода, непосредственно предшествовавшего расцвету нашей национальной выразительности», Льюисон видел в нем завершителя «переходного» этапа: «Сегодня вряд ли кто-то станет отрицать, что Вирек был самым выдающимся американским поэтом между 1907 и 1914 годами и что хору граничащих с лестью восторгов, которыми встречались его книги, противостояло всего лишь несколько голосов. <…> Вирек как человек и художник оказал раскрепощающее влияние на американскую жизнь и литературу»[142].

Используя опыт и связи, полученные в результате службы в «Current Literature», Вирек с января 1911 г. издавал и редактировал журнал «Runschau zweier Welten» («Обозрение двух миров») на немецком языке, ориентированный на германо-американскую аудиторию. Столкнувшись с падением тиража, летом 1912 г. он решил закрыть его, точнее, объединить с «органом литературных бунтарей» – литературным ежемесячником «International». Став главным редактором обновленного «International», Вирек стремился сделать его более эстетским, политизированным (поддерживал Т. Рузвельта и «прогрессистов») и прогерманским. С августа 1914 г. Вирек издавал и редактировал еженедельный журнал «Fatherland», стал ведущим пропагандистом в пользу Центральных держав в США[143].

Уделяя основное внимание публицистической и редакторской работе, Вирек продолжал писать стихи, составившие сборник «Песни Армагеддона» (1916; Songs of Armageddon and Other Poems). Первые разделы «Книга Армагеддона» и «Книга мертвых» включали злободневные стихи о «Вильгельме II, Князе мира» и о «железном канцлере», обращение «Германо-американца к усыновившей его стране», перевод «Deutschland über Alles», инвективы против «нейтрала» Вильсона, «продажной» Италии, а также «Гимн

Армагеддона», написанный в 1912 г. для предвыборной кампании Рузвельта, который теперь занял антигерманскую позицию. Стихотворное посвящение кайзеру появилось в первом номере «Fatherland»:

Лирические стихотворения, в основном печатавшиеся в «International», составили третий раздел «Книга Елены и Маргариты»: Елена – Троянская, Маргарита – Гретхен Хайн, ставшая в 1915 г. женой автора.

Позднее автор утверждал, что «Песни Армагеддона» «были приняты равнодушно» из-за «военного психоза». Книга не вызвала такого резонанса, как предыдущие, но ее нельзя назвать «проигнорированной». Сотрудничавший с «Fatherland» критик и поэт Ш. О’Шил уверенно заявил: «В царстве страсти, которое Вирек сделал своим, он одержал новые поэтические победы. <…> Только человек, предельно искренний в убеждениях и владеющий мастерством, мог создать настолько смелые и индивидуальные, сильные и страстные, волнующие и совершенные стихи»[144].

«Маг» Кроули, в то время также сотрудничавший с Виреком, восторженно писал в «International» о «самой примечательной книге года»: «Хороших поэтов в Америке можно пересчитать по пальцам одной руки героя, только что вернувшегося с фронта без девяти пальцев. Этот поэт – Ви-рек. Вы можете прочитать его последний сборник от корки до корки и вряд ли найдете хоть одну строфу, которая не читалась бы так же просто, как если бы она была написана прозой»[145]. Конечно, это комплименты другу и работодателю (второй к тому же откровенно двусмысленный), но и Брэйсуэйт, осудивший «Свечу и пламя», признал: «Пожалуй, ни один из живущих сегодня в Америке поэтов не обладает большей легкостью стиха, чем Вирек. Он всегда успешен в замысле и воплощении, всегда отличается богатством красок, ритма и воображения»[146].

«Песни Армагеддона» обсуждали по всей стране. «Ви-рек может не быть хорошим американцем, но он хороший американский поэт», – считал рецензент «Advertiser» в Монтгомери, штат Алабама. «Вирек – и поэт, и патриот», – парировал В. Розуотер из Омахи, штат Небраска. Строгий Риди подвел итог: «С дефисом или нет (т. е. «германо-американец». – В. М.), Вирек – поэт и поэт сильный. <…> Его стихи могут шокировать, но по прочтении вы обнаружите, что бессознательно запомнили немало строк благодаря их точности, рифме и ритму». Контрастом прозвучал краткий отзыв «Е. Т.» в журнале «Poetry»: «Простительно, что военные стихи – пропаганда, а не поэзия. Поэты лучше, чем Ви-рек, потеряли ощущение искусства в горячем дыхании войны. Но то, что он, в юности бывший одним из чистейших лирических дарований нашего времени, еще не достигнув сорока лет, дошел до беспомощного ребячества любовных стихов этой книги, воистину достойно жалости. Вирек зарыл свой талант в могилу плоти. Об остальном лучше снисходительно промолчать»[147].

После вступления США в войну против Германии и особенно с началом 1918 г. Вирек был подвергнут остракизму в литературных кругах, что выразилось в его исключении из Американского поэтического общества (восстановлен в 1956 г. по инициативе общества) и Авторской лиги Америки. Об этих преследованиях он рассказал в предисловии к книге «Рузвельт. Исследование амбивалентности» (1919). Возвращение Вирека в литературу состоялось в 1924 г., когда издатель Э. Халдеман-Джулиус выпустил в популярной серии «Маленькие голубые книжки» (аналог русской «Универсальной библиотеки») его сборники «Три сфинкса» (The Three Sphinxes and Other Poems) и «Дом с привидениями» (The Haunted House and Other Poems), куда вошла примерно половина опубликованного в предыдущих книгах. «Я ожидал повторного открытия себя как поэта с веселым интересом, – писал автор в предисловии ко второму. – Я думал, что это случится, когда в восемьдесят лет буду качать правнуков на коленях. <…> Воскрешение произошло быстрее, чем я предполагал». «Поэт без мандата» разослал их всем членам Американского поэтического общества.

Восторженный отзыв о книгах оставил лидер американских социалистов Ю. Дебс: Вирек вступил с ним в переписку в 1919 г., когда тот находился в тюрьме за антивоенную пропаганду. 4 октября 1924 г. Дебс писал издателю: «Большой радостью для меня стало то, что вы отодвинули плиту склепа, в котором власть имущие с Атлантического побережья погребли имя и славу величайшего американского поэта Джорджа Сильвестра Вирека. Его гений блистательно сиял американскому народу, пока не пришла война, точнее бойня, во время которой люди превратились в зверей, немцев приравняли к выродкам-гуннам, и вся убийственная мощь преступных военных вождей обрушилась на Вирека, бесстрашного и прямого, сохранившего в неприкосновенности свою человеческую цельность. Он отказался кланяться в ноги Уолл-стриту. Он осудил войну с нашей стороны как преступление против нашего народа, а потому был обречен на одиночество и молчание. Вы пришли ему на помощь как раз вовремя»[148].

Иной была реакция «поэтического цеха». В журнале «Poetry» М. Светт, представлявшая молодое поколение, объявила его устаревшим стихотворцем, которого «трудно принимать всерьез» и «невозможно читать, не теряя терпения»[149]. Поэт ответил письмом в редакцию, обвинив рецензента в «поразительном недостатке критического понимания, психологической интуиции и исторической перспективы»: «Она не понимает, что я куда более современен в мыслях и в стихах, чем упражняющиеся в так называемом свободном стихе»[150].

Еще до мировой войны Вирек задумал новый роман в надежде на большой успех. Героем был выбран Вечный Жид – но не Агасфер предания или классической литературы, бесприютный старец, гонимый волей Христа и молящий о смерти как об избавлении, а вечно юный, полный сил человек, не знающий не только смерти, но старости и немощей. После первых набросков автор усомнился, хватит ли у него сил на эпическое полотно, доходящее до современности, затем начало войны отодвинуло литературу на второй план. Вступление США в войну и сокращение журналистской работы вернули Вирека к замыслу. В январе 1918 г. он показал первые главы рукописи «Исаак Лакедем» (одно из имен Агасфера) своему другу, немецкому прозаику Х. Х. Эверсу, жившему в то время в США, и предложил соавторство, но после интернирования Эверса и его возвращения в Германию проект пришлось отложить. Вирек снова обратился к нему в 1924 г., откликаясь на предложение издательства «Stratford», и одновременно посвятил в замысел Х. Ливрайта – самого передового издателя тогдашней Америки. Ливрайт отверг рукопись; в «Stratford» Виреку предложили переработать ее вместе с беллетристом П. Элдриджем.

Со слов соавторов Э. Герц описал работу над книгой, получившей название «Мои первые 2000 лет. Автобиография Вечного Жида» (My First Two Thousand Years: The Autobiography of the Wandering Jew): «Отрывистый, слишком логичный и местами грубоватый стиль оригинальной рукописи требовал смягчения, сглаживания углов. Элдридж начал править написанное Виреком, придавая ему более мягкий оттенок. Вирек разработал план каждой главы и всей книги. Из обсуждения плана выросли события и персонажи. Там и сям Вирек добавлял яркие выражения, вроде “бесконечно длившееся нестерпимое удовольствие”, которые считал важными для раскрытия замысла. Дома Элдридж писал главу и затем читал ее соавтору. Иногда Вирек принимал написанное, но чаще они принимались биться, пока глава не меняла форму. Элдридж снова переписывал ее, и оба заново подвергали текст критическому рассмотрению. Попытка смешать два разных литературных ритма удавалась не всегда. Элдридж отказывался браться за какие-то главы, и тогда Вирек сочинял первый вариант. <…> Вклад одного невозможно отделить от вклада другого. Они были родителями, книга – их ребенком». «В наших интеллектуальных отношениях, – пояснил Вирек, – я был отцом, творческим началом. <…> Общий замысел мой, исполнение – по большей части, но не целиком – его»[151]. Добавлю, что на всех книгах фамилия Элдриджа стояла второй.

Роман начинается с того, что в афонский монастырь приезжает Исаак Лакедем, человек неопределенного возраста и национальности, в сопровождении «восточного» слуги по имени Котикокура. Его пригласил настоятель, чтобы познакомить с двумя психоаналитиками, немцем и англичанином, которые погрузили гостя в гипнотический сон. И он рассказал, что был офицером стражи Понтия Пилата, носившим среди римлян имя Картафилус («привратник»), тем самым, который не дал Иисусу отдохнуть по пути на Голгофу и услышал: «Ты будешь вечно скитаться, пока я не вернусь». Картафилус «законсервировался» в своем возрасте и теле, поэтому был вынужден менять место жительства, чтобы не вызывать подозрений вечной молодостью.

Таким Вирек и Элдридж повели героя через события двух тысячелетий – политические, религиозные, военные и любовные. Он переводил стихи Нерона, ассистировал магу Аполлонию, курил трубку с Аттилой, излечил Карла Великого от боли в ноге, участвовал в крестовых походах, финансировал экспедицию Колумба, уличил Дон Жуана в нарциссизме и еще одного «Вечного Жида» в самозванстве. Он беседовал о поэзии с Ду Фу, о религии с Мухаммедом и Лютером, о философии с Фрэнсисом Бэконом и Спинозой. Папа Александр VI Борджиа уверял его, что Иисус – легенда, равно как и крестоносец «граф Картафил» из старинных хроник. Петр Великий в Голландии крестил его и нарек князем Даниилом Петровичем (Картафилус посоветовал создать новую столицу на Балтике и упразднить патриаршество), а его спутника Котикокуру – князем Самсоном Романовичем. Котикокура – полуобезьяна-получеловек или «пропущенное звено» между ними – тоже оказался бессмертным и за века общения с Картафилусом настолько цивилизовался, что мог выступать как барон-рыцарь и аристократ-джентльмен. Поведав свою историю, Исаак Лакедем незаметно исчез.

Соавторы были уверены, что создают шедевр, но издатели один за другим отвергали рукопись. Вирек сначала нашел немецкого издателя (перевод сделал автор «Голема» Г. Майринк) и лишь потом американского. Появившаяся в конце августа 1928 г. книга к декабрю 1930 г. разошлась в количестве полумиллиона экземпляров. В хоре похвал доминировали друзья соавторов, а также психологи и сексологи, но З. Фрейд отказался высказаться публично. Газетная критика была более строгой. Так, рецензент «New York Times» счел роман «неудачей»: «замысел оказался слишком велик для авторов», у которых получилась «утомительно умная книга, в которой несколько тем бесконечно повторяются на историческом фоне – иногда живом, иногда захватывающем, но чаще всего безжизненном»[152].

Успех побудил Ливрайта возобновить переговоры с Виреком, и соавторы согласились продать ему продолжение. Картафилусу требовалась «подруга вечная» – умная, понимающая, влекущая и… недоступная. Ей стала Саломея, внучка царя Ирода, проклятая вечной молодостью – и вечным бесплодием. Появившись в первом романе, она сделалась главной героиней второго «Саломея, Вечная Жидовка: Мои первые 2000 лет любви» (1930; Salome, the Wandering Jewess: My First 2,000 Years of Love). Его сюжет параллелен «Моим первым 2000 лет». Главные герои периодически встречаются друг с другом, но Саломею судьба сводит в основном с женщинами: царицей Пальмиры Зенобией, «папессой Иоанной» (которую она возвела на престол), Жанной д’Арк, «королевой-девственницей» Елизаветой Английской (которая оказалась «ни мужчиной, ни женщиной») и Екатериной Великой (которую она убеждала ради блага страны лишить Потемкина власти). Она даже правила африканским племенем, установив в нем матриархат.

В романах отразилось увлечение теорией «третьего пола» О. Вейнингера и М. Хиршфельда и опытами О. Штейнаха по омоложению (Вирек был знаком с Хиршфельдом и Штейнахом и неоднократно писал об их работах). Вейнингер в книге «Пол и характер» (1903) высказал новаторскую идею, что «половое дифференцирование никогда не бывает вполне законченным» и что «существуют бесчисленные переходные степени между мужчиной и женщиной, так называемые промежуточные половые формы». На основании опытов Штейнах утверждал, что мужской организм также производит женские гормоны, а женский – мужские. «В природе нет ничего определенного, всё лишь относительно, – говорил Хиршфельд, которого Вирек называл «Эйнштейном секса». – Мужчина не является полностью “мужчиной”, а лишь более или менее. Женщина не является полностью “женщиной”, а лишь более или менее». Картафилус – воплощение мужского начала – чувствует в себе женское; Саломея – воплощение женского начала – мужское. Логическим продолжением стало учение о третьем, «смешанном» поле, в котором – по крайней мере, психологически – не доминирует ни одно начало.

«Саломея» имела успех у читателя, но отклики оказались более критическими. Рецензент «New York Times», заметив лишь «2000 лет постельных сцен», назвал концепцию авторов «абсурдной» и «претенциозной», чем вызвал их гневный ответ: «В книге нет ни одного эпизода, каким бы невероятным он ни казался, который не был бы оправдан научно или исторически. <…> Мы надеемся, что наши книги, каковы бы ни были их литературные достоинства, помогут достижению перемирия в войне между полами»[153].

Трилогию завершил роман «Непобедимый Адам» (1932; The Invincible Adam). Котикокура – «вечный юноша двадцати лет, всегда страстный, всегда мятежный, всегда колеблющийся между поклонением герою и женщине, хвастун и ребенок», как определили его авторы, – поведал свои приключения в периоды разлуки с Картафилусом. Он скитался в джунглях, встречался с Микеланджело (который лепил с него Давида), Руссо (которого вернул к природе) и маркизом де Садом, штурмовал Бастилию и был советским рабочим. Интереса у критики книга не вызвала. С коммерческой точки зрения «трилогия о бессмертных» оказалась самым долговечным детищем Вирека, но в литературном отношении уступает романам, написанным им единолично.

Несмотря на разноречивые отзывы критики, трилогия реабилитировала Вирека-писателя. «Возвращение Джорджа Вирека на литературную сцену есть одно из счастливых свидетельств того, что война закончилась, – писал в 1930 г. О’Шил. – Выросло молодое поколение, не знающее о своем долге перед Виреком. Верно, что американская поэзия в отношении формы и техники развивалась не по тому пути, который он предлагал, но так же верно, что за свое освобождение от озабоченности этикой и за предоставление прав эстетической свободе она должна благодарить Вирека больше, чем кого-либо, за возможным исключением Эзры Паунда»[154].

Годом позже Вирек выпустил собрание стихотворений с содержательными автокомментариями «Плоть и кровь моя. Лирическая автобиография с нескромными примечаниями» (1931; My Flesh and Blood). Признав недостатки ранних стихов, автор отбросил многие из них, но по-уайльдовски отказался исправлять оставленные. В книгу вошли вошло 98 произведений («Ниневия»: 35 из 56; «Свеча и пламя»: 31 из 34; «Песни Армагеддона»: 19 из 25; по 4 из «Рузвельта» и «Трех сфинксов»; 5 появились в книжном издании впервые), а также предисловия к ранним сборникам, библиография и подборка высказываний критиков. Вирек не сохранил прежнюю циклизацию и заново перераспределил тексты по разделам: «Розы Приапа» – «Эрос распятый» – «Фаллическая литания» – «Плод странных ночей» – «Странники через все времена» – «Дом песни» – «Ave Triumphatrix» – «Мятежная жатва» – «Трубы на рыночной площади» – «Дочери Лилит и дочери Евы» – «Песни против бога».

Эти «зажженные бездны» и «необузданные скверны» выглядели старомодно, поэтому литераторы восприняли «Плоть и кровь мою» как свидетельство ушедшей эпохи, а психологи и сексологи оценили ее выше, чем поэты. Г. Бенджамин писал автору: «Сочетание выдающихся дарований поэта и писателя со знанием биологии, эндокринологии и психоанализа делают твою книгу для меня, несомненно, самой увлекательной автобиографией из всех когда-либо написанных. <…> Книга вызовет разные эмоции. Главная – зависть к богатству твоей эмоциональной жизни».

Литературной реабилитации Вирека предшествовала журналистская: начиная с 1922 г. он регулярно выступал в печати, в основном в газетах концерна У. Р. Хёрста и журналах Дж. Лоримера «Saturday Evening Post» и Б. Макфаддена «Liberty», как комментатор и «интервьюер высшего класса», принятый почти всеми выдающимися людьми своего времени. Основное внимание он уделял политическим сюжетам, в особенности связанным с Германией, и популяризации новейших достижений науки (психоанализ, теория относительности, омоложение, телевидение). Обращаясь к событиям недавнего прошлого, Вирек выпустил хорошо принятые критикой книги «Сеющий семена ненависти» (1930) о пропагандистских битвах Первой мировой войны, «Самая странная дружба в истории. Вудро Вильсон и полковник Хауз» (1932) и «Кайзер под судом» (1937), которые принадлежат к числу лучших в его наследии.

Размышления о мире, войне и диктатуре легли в основу четвертого и последнего романа Вирека и Элдриджа «Князь Мир» (1933; Prince Pax). В центре книги, написанной в модном «военно-футурологическом» жанре и навеянной провалом международных усилий по разоружению, – князь Фридрих Рупрехт Вальдемар Евгений Альфонсо Эрик XLII, правящий в государстве Дитрихсхайм на границе Австрии и Швейцарии. Оно настолько мало, что «старейший правящий дом Европы оказался проигнорирован на всех конференциях и собраниях монархов, во всех мирных договорах», но невероятно богато.

Одержимый мечтой о всеобщем мире, князь расходовал огромные суммы на пропаганду разоружения, но, проникая с помощью тайных приборов в самые секретные кабинеты Европы, узнал, что все политики лгут, готовясь за разговорами о мире к новой войне. Тогда владыка «игрушечного рая» решил принудить их к миру, благо еще большие средства тратил на создание новейших видов оружия. Ему помогал богатейший человек планеты – американец Джосайя Родни, на дочери которого авторы женили героя. Узнав, что в прошлом между воюющими странами существовала негласная договоренность не нападать на генеральные штабы, монарх принялся уничтожать генштабистов – источник зла – с помощью неотразимых орудий смерти, но вызвал лишь взрыв взаимных подозрений и ненависти. С помощью чудес техники «Князь Мир», не открывая лица и имени, предъявил ультиматум Лиге Наций: «Господа, я буду следовать за вами неотступнее, чем ваша тень. Меч правосудия неминуемо опустится на ваши головы. Моя воля такова: в течение недели вы объявите всему миру, что войны упразднены – навсегда!» Сановники отвергли ультиматум, европейские страны начали тотальную мобилизацию. Позабыв распри, они сплотились против… Америки – кто еще мог располагать такой силой?! – и предъявили ей ультиматум. Действовавший из лучших побуждений князь поставил планету на грань войны. Осознав это, он обратился к людям с прощальным словом: «Назовут ли меня безумцем или гением, извергом или мучеником, но я показал вам путь в Землю Обетованную. Обратите ненависть против главного людоеда – войны»; затем уничтожил свои лаборатории и чудо-оружие и умер сам, восстановив статус-кво.

«Князь Мир» оказался самым неудачным произведением Вирека, хотя в начале XXI в. привлек внимание историков научной фантастики. Набросав первый вариант, он отдал его Элдриджу для доработки, но остался недоволен результатом, поэтому роман вышел только в Великобритании. В нем особенно заметна разность дарований и интересов соавторов: умело закрученный сюжет и острые политические характеристики первого резко контрастируют с «чертовски пересахаренными», по определению Вирека, диалогами и описаниями второго.

После прихода нацистов к власти Вирек приветствовал «национальное возрождение» и в 1933–1934 гг. сотрудничал с германскими представителями в США в сфере пиара, что привлекло к нему внимание прессы и властей. Огласка связей с Рейхом навлекла на него острую критику и вынудила прекратить сотрудничество. Вирек осуждал юдофобскую политику нацистского режима, но многие знакомые, включая Фрейда, Эйнштейна и Элдриджа, разорвали с ним отношения. Продолжая писать на политические темы, он избегал высказываний, которые могли быть интерпретированы как пронацистские.

Неприятие всех форм тоталитаризма Вирек декларировал в притче «Искушение Джонатана» (1938; The Temptation of Jonathan). В этом бесхитростном произведении некто показывает голодному и разочарованному безработному по имени Джонатан неведомые страны через подзорную трубу. В одной «тысячи юношей в форме, объединенные духом товарищества, гордо маршируют и приветствуют вождя с грустными глазами, тяжелыми веками и маленькими усиками», все радостно работают, а затем радостно отдыхают на борту роскошных лайнеров. В другой стране «промышленность работает по расписанию, а поезда никогда не опаздывают», колонны молодежи проходят перед трибуной, на которой стоит «сильный молчаливый человек с усами», и «поклоняются раскрашенной мумии в стеклянном гробу». Вырвав подзорную трубу из рук незнакомца, Джонатан принимается смотреть сам, но видит совсем иные картины: дети-евреи, подвергающиеся издевательствам сверстников-арийцев, костры из книг, «мыслители и мечтатели, томящиеся на пустынном острове», расстрелы людей, среди которых «ближайшие товарищи и сподвижники раскрашенного человека в стеклянном гробу».

Незнакомец предлагает ему «всё» при условии надеть одну из форменных рубашек – черную, коричневую, с серпом и молотом или серебряную (намек на американский праворадикальный «Серебряный легион»). Отказавшись от «чужой ливреи», Джонатан требует, чтобы собеседник назвал свое имя. «У меня много имен, – отвечает тот. – Асмодей, Мефистофель, Сатана, Князь Тьмы, Люцифер, Велиар, Вельзевул. Раньше бабушка для краткости называла меня “Вул”, а теперь зовет “Тото” – сокращенно от “тоталитаризм”». Джонатан призывает Богиню Свободы, от одного имени которой «Тото» исчезает. Факел в руках богини освещает неприглядные картины жизни в Америке, но она дает юноше надежду не только исправить положение, но и получить всё хорошее, что есть у других, «не воруя, не обманывая и не продавая душу Дьяволу». Надпись на супербложке рекламировала притчу как «евангелие подлинного американизма».

Несмотря на такие выступления, Вирек не избавился от «нацистского» клейма и в первой половине 1939 г. остался без доступа в прессу и литературных заработков. Поэтому он согласился стать корреспондентом газеты «Muenchner Neueste Nachrichten» и консультантом Германской информационной библиотеки в Нью-Йорке по выпуску бюллетеня «Facts in Review». Наряду с этим Вирек консультировал посольство Рейха по вопросам пиара и пропаганды, негласно руководил издательством «Flanders Hall», тайно финансировавшимся из Германии для выпуска антибританской литературы, и выступал в качестве советника и спичрайтера нескольких сенаторов и конгрессменов антиинтервенционистской направленности. В октябре 1941 г. он был привлечен к ответственности за нарушение Закона об иностранных агентах, весной 1942 г. осужден и приговорен к тюремному заключению. Год спустя Верховный суд отменил приговор, но дело было возбуждено повторно и закончилось новым тюремным сроком, который Вирек отбыл полностью. Он вышел на свободу в мае 1947 г., полностью потеряв не только имущество, но и положение в обществе.

Рассчитывая восстановить репутацию хотя бы в литературе, Вирек возлагал надежды на написанный в тюрьме роман «Ничто человеческое» (1949; All Things Human), заглавие которого отсылало к фразе римского комедиографа Теренция: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо».

Действие книги, написанной в расчете на самого широкого читателя, начинается перед войной. Банкир-миллионер Стюарт Кент, счастливый муж и отец двоих детей, переживает кризис среднего возраста. По совету друга – эндокринолога и сексолога доктора Бреннана, ученика Фрейда и Штейнаха, – он пытается разнообразить интимную жизнь и заводит роман с секретаршей Эддой. Однажды ночью Кент оставляет ее спящей и уходит, не заметив, что дверь ее квартиры не захлопнулась за ним. Утром семеро полицейских арестовывают банкира – Эдда найдена задушенной. Полиция, прокуратура, суд, пресса – всё в городе Midmetropolis находится в руках местного босса, врага Кента, поэтому его не выпускают под залог. Начинается война, сын уходит добровольцем в армию, дочь порывает с отцом. С согласия жены партнеры отстраняют его от управления банком и оставляют без денег. На суде он признан виновным и получает «от 15 лет до пожизненного». Жена сообщает ему о гибели их сына на войне и разводится с ним. Влюбленная в Стюарта миллионерша Айви добивается его освобождения и поселяет у себя; уверенная, что он убил Эдду, она просит Кента душить ее, чтобы испытать оргазм, но герой в ужасе бежит из ее дома. Случайно встретив одного из товарищей по заключению, экс-банкир погружается в мир мелких преступников и оказывается в тюрьме. Там он узнает, кто убил Эдду: ему признается бывший матрос Джек, оставшийся непойманным, но осужденный по другому делу – как выясняется, ложно. Джек испытывает к Кенту «любовь, которая не смеет назвать свое имя», но без взаимности. Обоих освобождают, и Джек исчезает. Кент отсуживает часть денег у бывшей жены, открывает фирму на Уолл-стрит, возобновляет дружбу с Бреннаном и заводит роман с примадонной Сильвией. Пресытившись всем, он пытается покончить с собой, но подоспевшие вовремя доктор, Сильвия и Джек спасают его.

Книга открывается предуведомлением, что «действующие лица являются вымышленными, любое сходство с живыми или покойными людьми – полностью случайным». Оговорка могла помешать возможному иску, но едва ли кого-то обманула. Автор сам надписал ее Г. Бенджамину как «“Доктору Бреннану” от “Стюарта Кента”». В судьбе главного героя много совпадений с Виреком – от числа арестовывавших его полицейских до гибели сына на войне. Не берусь судить о сходстве персонажей и возможных прототипов, хотя «адвокат полковник Макгиннес» намекает на адвоката полковника Макгвайра, защищавшего Вирека, а мельком упомянутый «великий романист Теодор Лайзер» не требует пояснений.

Роман появился под псевдонимом «Стюарт Бентон»: американский издатель не рискнул выставить «опасную» фамилию. В Англии Вирек не считался одиозным, поэтому британское издание 1950 г. вышло под именем автора и с указанием, что «тюремные сцены основаны на личном опыте». Друзья автора приняли участие в рекламе. Бенджамин: «Впервые читаю роман, столь успешно сочетающий психологию и поэзию с захватывающим детективным сюжетом». Историк, социолог и пенолог Г. Э. Барнес: «Один из самых захватывающих романов десятилетия. Вдобавок в нем столько ценного материала по уголовному правосудию, пенологии, финансам и сексологии, что он может служить учебником по каждой из этих наук. Его мог написать только человек, обладающий огромным личным опытом, острым философским умом и подлинным мастерством художника». Книга прошла незамеченной и оказалась забытой, пока о ней не вспомнили каталогизаторы «гей-литературы»[155]. В описании тюремных нравов автор не мог обойти проблему «мужчин без женщин». Латентному бисексуалу Кенту не чуждо «ничто человеческое», но называть гомосексуализм «главной темой» романа неверно. Это скорее «Записки из мертвого дома», нежели «Крылья».

Похожая судьба у мемуаров Вирека «Превращая людей в скотов» (1952; Men Into Beasts), хотя сексуальная и, тем более, гомосексуальная тема занимает здесь скромное место. «Поэты часто оказываются невольными сексологами, поскольку пол – источник поэзии, – писал Бенджамин, рекомендуя книгу. – Некоторые поэты – серьезные исследователи пола. Буревестник американской литературы Джордж Вирек из их числа. Сбитый с пути сложными эмоциями и бунтарским темпераментом, он часто и неудачно влезал в политику, за что друзья осуждали его, а недруги отправили за решетку. Несмотря на политические заблуждения, он глубоко чувствует и понимает сексуальные проблемы». Барнес счел оправдания излишними: «Вирек, возможно, самый известный интеллектуал англоязычного мира, посаженный в тюрьму со времен Оскара Уайльда, но его заключение было более длительным и суровым. Книга дает уникальную возможность проникнуть в реалии тюремной жизни и показывает влияние такого противоестественного существования на чувствительную натуру и поэтическую личность. <…> Ее самая удивительная и приятная черта – отсутствие злобы и мстительности. Вирек спокойно излагает факты и наблюдения и удерживатся от искушения представить себя мучеником». Несмотря на коммерческий успех – общий тираж составил полмиллиона экземпляров, – рецензий на мемуары почти не было. В 1956 г. вышел немецкий перевод этой книги.

В тюрьме Вирек после десятилетнего перерыва вернулся к стихам. По мнению биографа, там «он пережил второе рождение поэтического мастерства», поскольку «писал для себя, желая доказать, что еще может глубоко чувствовать и создавать образы, достойные настоящего поэта»[156].

Стилистически новыми оказались стихи из тюремной жизни, сюжетно связанные с прозой, вроде «Бастилии округа Колумбия»:

Вирек составил несколько вариантов нового поэтического сборника, который так и не увидел свет. Никто не хотел печатать стихи не просто одиозного, но старомодного, выпавшего из времени и забытого автора. Исключение составил издатель С. Рот, некогда сам писавший стихи; он считал себя борцом против ханжества и за свободу слова, противники называли его «порнографом» и «пиратом». Рот поместил три подборки Вирека, в основном из тюремных стихов, в своем ежеквартальнике «American Aphrodite»: «Портрет королевы фей» (14 стих. в кн. 11; 1953), «Смех в аду» (12 стих. в кн. 13; 1954), «Отчет из ада» (10 стих. в кн. 15; 1954). В том же издании появилось несколько статей Ви-река о литературе, в другом журнале Рота «Good Times» 3 очерка и 15 рецензий (некоторые под псевдонимами).

Стремясь выйти за пределы специфической аудитории, Вирек выпустил за свой счет отдельной брошюрой стихотворение «Банкрот» (1955; The Bankrupt) – о том, как Иисус Христос приходит в суд и просит признать его банкротом после бомбардировок Хиросимы и Нагасаки.

Автор предварительно разослал текст многим известным людям с просьбой высказаться и процитировал их отклики. Томас Манн: «Ваше стихотворение сильно, просто, красиво и трогательно. Пусть его прочитают миллионы». Генри Уоллес, бывший вице-президент: «Хорошие стихи. Христианству с водородной бомбой, действительно, придется держать ответ». Эптон Синклер: «Не думаю, что наших ученых следует обвинять в изобретении атомной бомбы. Они отлично знали, что мы бежим наперегонки с русскими». Франц фон Папен, знакомый со времен Первой мировой войны: «Великолепное стихотворение. В нем звучат страдания человечества. Смятение сегодняшнего дня ужасно. Я не разделяю ваше мнение, что Спаситель не придет во второй раз. Мы знаем, что Он придет, когда человечество исчезнет, и спасет всех, кто верил в Его законы и второе пришествие. Сатана может уничтожить весь мир, но наши души – никогда». Последним поэтическим сборником Вирека стала брошюра «Вставайте, мои песни» (1958; Rise Up My Songs), изданная как дополнительный выпуск «Wisconsin Poetry Magazine» и включавшая 23 текста более чем за полвека.

Последний роман Вирека вышел под двумя разными заглавиями, хотя его текст, за исключением предисловия и нескольких фраз, не менялся. В британском издании он назывался «Глория» (1952; Gloria), в американском – «Обнаженная в зеркале» (1953; The Nude in the Mirror)[157].

Герой книги – молодой, симпатичный, наивный, несмотря на работу в женском колледже, американский доцент-филолог Адам Гринлиф – надеется «найти на далеких берегах великую любовь, которую до сих пор не удалось встретить дома» и отправляется в круиз по Средиземному морю. На корабле он знакомится с красавицей Стеллой де ла Мар, оказавшейся… Богиней Любви. В ходе путешествия Стелла вспоминает великих любовников прошлого, с которыми когда-то встречалась в этих местах: от Геракла («заурядный самец, хоть и обладающий силой пятидесяти обычных мужчин») до Наполеона («он настаивал, чтобы придворный этикет соблюдался даже в постели»), рассказывает Адаму, как они ее разочаровали, позволяет завоевать себя и… исчезает, чтобы появиться в финале в виде огромной черепахи, как индийская богиня Лакшми. Подобно живописцам прошлого, рисовавшим себя где-нибудь сбоку на больших групповых портретах, в главе о Помпеях автор упомянул, что «здесь старый поэт Квадратус декламировал свои оды, которые никто не слушал». Это «привет» Э. Синклеру, который в годы войны сатирически вывел Вирека под именем «Форрест Квадратт» в серии романов о Лэнни Бадде.

В предисловии к «Глории» Вирек рассказал историю книги: «Замысел возник у меня перед Второй мировой войной. Я думал назвать ее “Тысяча и одна ночь Венеры” или “Великие любовники – великие лжецы” и набросал несколько глав вместе с моим другом, покойным Эссад-Беем (Лев Нусенбаум. – В. М.). Мы условились, что он изложит историю по-немецки, а я, в своей манере, по-английски. Смерть вырвала перо из руки Эссада. Он умер при трагических обстоятельствах в Италии в годы войны (в 1942 г. от заражения крови. – В. М.), потому что не подходил под определение чистокровного арийца при гитлеровском режиме. Я благодарен ему за многие красочные подробности о Востоке и Средиземноморье. Книга получилась иной, чем в первом варианте, слишком утяжеленном психологией моего друга и учителя, Колумба Бессознательного Зигмунда Фрейда. В нынешнем виде она проще и, думаю, занятнее». В инскрипте сыну Питеру, ставшему после войны известным поэтом и философом, автор назвал роман «попыткой скрестить “Мои первые 2000 лет” и “1001 ночь”», а в другой надписи оценил его следующим образом: «Восхищаюсь Вашим вкусом. Вам нравится эта книга. Мне тоже. Но больше никому не нравится».

Джордж Сильвестр Вирек скончался 18 марта 1962 г. от кровоизлияния в мозг в возрасте 77 лет. «New York Times» удостоила его большого редакционного некролога как «прогерманского пропагандиста», упомянув из его книг только «Ниневию»[158]. После нескольких десятилетий забвения и замалчивания, в новом веке его сочинения переиздаются и переводятся на иностранные языки, включая русский.