Нельзя не обратить внимание на то обстоятельство, что в России и в США очень по-разному видели причины нараставшей российско-американской конфронтации. Судя по публичным высказываниям высокопоставленных российских официальных лиц, а также по документам органов государственной власти РФ, российская сторона выступала за нормализацию двусторонних отношений на основе равноправия и взаимной выгоды.

Москва исходила из того, что залогом развития российско-американских отношений является наличие совпадающих интересов у наших двух стран. Высказывания представителей политической элиты РФ свидетельствовали о том, что они видели российско-американские отношения в формате «реальной политики» (realpolitik). Так, например, в интервью журналу «Международная жизнь» в августе 2018 года заместитель министра иностранных дел РФ С. А. Рябков, курировавший американское направление, указал в первую очередь на проблемы в области разоружения во взаимоотношениях Москвы и Вашингтона: «Мы не можем продолжать делать вид, что всё хорошо, что трудности сами по себе будут преодолены, что проблемы сами по себе рассосутся. Наоборот, сложности в сфере контроля над вооружениями и в сфере стратегической стабильности накапливаются. Вы знаете о том, насколько тяжело обсуждается с американцами и некоторыми их союзниками ситуация вокруг Договора о ракетах средней и меньшей дальности. <…> Так же, как и с продлением Договора о сокращении стратегических наступательных вооружений, – приближается истечение первоначального десятилетнего срока его действия. Договором предусмотрена возможность его продления ещё на пять лет. Почему же такой возможностью не воспользоваться? Президент России уже сказал об этом публично, находясь в Йоханнесбурге, в Хельсинки он говорил об этом и Д. Трампу. Мы не можем сейчас сказать достоверно и с уверенностью почему, но, к сожалению, отклика нет. <…> Мы наблюдаем на протяжении длительного времени, при администрациях и Дж. Буша-младшего, и Б. Обамы, и сейчас при Д. Трампе, очевидное стремление США обеспечить себе доминирующую позицию в космосе, в том числе в части военного космоса»[244].

Далее, значительное место в интервью было уделено региональным аспектам российско-американских отношений, прежде всего ситуации в Сирии и на Украине. Говоря о политическом кризисе и в той, и в другой стране, С. А. Рябков указал на неготовность американской стороны к диалогу и взаимным уступкам. Наконец, он указал на негативные последствия американских экономических санкций для торгово-экономических связей между США и РФ.

В целом та повестка дня российско-американских отношений, которая вырисовывалась из интервью заместителя министра, сложилась ещё в годы советско-американской разрядки:

1) военно-политические проблемы (ограничение и сокращение вооружений, предотвращение развязывания войны в результате просчёта или случайности);

2) региональные проблемы;

3) торгово-экономические, научно-технические, экологические и гуманитарные проблемы[245].

Таким образом, для Москвы на первом месте в российско-американских отношениях и при Д. Трампе по-прежнему находились разоруженческие проблемы, а неготовность американской стороны обсуждать их в конструктивном ключе виделась как главное препятствие на пути нормализации этих отношений. Российский политический класс, по всей видимости, был убеждён в том, что, как и в годы холодной войны, прогресс в разоруженческой сфере позволит «вытянуть» весь комплекс российско-американских отношений.

Между тем процесс контроля над вооружениями переживал в 2017–2020 годах серьёзный кризис, что сделало его непригодным для роли локомотива российско-американских отношений. Полностью прекратились переговоры о дальнейших сокращениях вооружений как в российско-американском, так и в многостороннем формате. Как уже было сказано, после подписания Пражского 2010 года Договора о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ-3) никаких переговоров между Россией и США об ограничении стратегических вооружений не велось. Не возобновились эти переговоры и при президенте Д. Трампе.

Как следствие, вместо переговоров возник эффект российско-американской «мегафонной дипломатии», которая сводилась к обмену взаимными обвинениями в нарушении тех разоруженческих договоров, которые ещё пока действовали в то время. Выход США из Договора по ракетам средней и меньшей дальности (РСМД) – 1 февраля 2019 года президент Д. Трамп объявил о начале процедуры выхода из Договора – означал, что в Вашингтоне не считают, будто российско-американские соглашения по контролю над вооружениями способны придать положительный импульс отношениям между Москвой и Вашингтоном и вывести эти отношения из тупика.

По мнению доцента МГИМО И. А. Истомина, в постбиполярном мире существенно понизилось политическое значение контроля над вооружениями в российско-американских отношениях. По его мнению, «причина для сохранения ключевого значения ядерных проблем исчезла», поскольку «после холодной войны вероятность тотальной войны между Россией и Соединёнными Штатами резко сократилась»[246].

После окончания холодной войны именно локальные кризисы – от Балканского в 1990-е годы до конфликта на Украине – становились испытанием для российско-американских отношений. Но и в тех случаях, когда США и РФ сталкиваются с общим врагом в лице так называемого «Исламского государства»*, нашим странам было очень непросто наладить полноценное сотрудничество.

Что касается торгово-экономической сферы российско-американских отношений, то в Москве тогда больше не осталось никаких надежд на то, что развитие этих связей поможет сдвинуть с мёртвой точки взаимоотношения наших двух стран. При Д. Трампе представители российских политических кругов думали не о расширении торговли и экономического сотрудничества с Соединёнными Штатами, а о том, чтобы минимизировать последствия американских санкций. Говоря об американских планах ввести новые экономические санкции против России, председатель Правительства РФ Д. А. Медведев сравнил их с объявлением экономической войны, и на эту войну, по его словам, надо будет реагировать экономическими, политическими или иными методами[247].

Постепенно российская политическая элита начала приходить к пониманию того, что нормальный двусторонний диалог в российско-американских отношениях становится просто невозможным. Министр иностранных дел С. В. Лавров 3 сентября 2018 года отмечал: «Что касается российско-американских отношений, по сути дела, эта тема бездонная и можно говорить очень долго. Наверное, самое главное здесь заключается в том, что нынешняя администрация США проводит тезис, который был присущ всем без исключения её предшественникам, а именно – Америка превыше всего, наиболее жёстко, если не сказать, агрессивно. Это такие очень простые прямые действия, которые с дипломатией уже мало чего общего имеют. <…> Если партнёр отказывается, его начинают прижимать, подвергать ограничениям, санкциям, ультиматумам, угрожать. Я не думаю, что это перспективный метод ведения дел в мире, но такова философия и образ действия нынешней администрации»[248].

Заведующая кафедрой прикладного анализа международных проблем МГИМО Т. А. Шаклеина обратила внимание на то, что американская «сверхдержава не демонстрирует конструктивного подхода к достижению компромисса с другими ведущими мировыми державами, уважение к их интересам и понимание их озабоченностей <…> нет никакого <…> желания американской стороны изменить ситуацию. Ни администрация, ни Конгресс, ни экспертное сообщество не демонстрируют какой-либо гибкости по российской проблеме, разговаривают с Россией в очень надменном тоне, проводят жёсткую антироссийскую информационную кампанию»[249].

Председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике Ф. А. Лукьянов отмечал: «Память о холодной войне обуславливает стремление вернуться к рецептам и механизмам, которые работали тогда. Отсюда постоянные заклинания о том, что “даже в самые острые моменты холодной войны Москва и Вашингтон находили способы…”. И далее про уважение к противнику, инструменты управления рисками, “второй трек”, неформальное общение ради адекватного понимания намерений соперника, тщательно подготовленные, а потому непременно результативные встречи в верхах и пр. Идея о том, что любые контакты способствуют налаживанию доверия, текущей практикой не подтверждается. Рискну предположить, что ничего из этого в сегодняшних российско-американских отношениях не работает и работать не будет»[250] (курсив Ф. А. Лукьянова. – В.Б.).

В результате в российском руководстве всё больше начали склоняться к мысли о том, что главная причина полосы трудностей в российско-американских отношениях – это обострение внутриполитической борьбы в США. Президент РФ В. В. Путин сказал: «Мы-то готовы к нормализации давно. Просто никак внутриполитическая ситуация в Штатах не успокаивается. Мы же с вами видим, понимаем, что российская карта разыгрывается во внутриполитической жизни США. Всё время запугивают действующего президента импичментом, в качестве аргументов выдают мнимое вмешательство России. Хочу ещё раз подчеркнуть – это полная чушь. Полный бред. Никаких сговоров, никакого вмешательства с нашей стороны не было. Подчёркивая это ещё раз, хочу выразить надежду на то, что рано или поздно там эта возня внутриполитическая закончится и будут созданы условия для нормализации отношений»[251].

Разумеется, уровень внутриполитического конфликта в Соединённых Штатах, наблюдавшийся во времена пребывания у власти администрации Д. Трампа, был совершенно беспрецедентным, по крайней мере, за последние полвека. Но вот вопрос: почему ожесточённая борьба в американском истеблишменте не привела тогда к ухудшению американо-британских или, к примеру, американо-японских отношений (по крайней мере, до российско-американского уровня)?

Анализируя подходы Вашингтона к российско-американским отношениям, нельзя не отметить, что в американских политических кругах расставляли приоритеты в этих отношениях совсем не так, как это делали в Москве. Выше уже приводились отрывки из директивных документов, принятых администрацией Д. Трампа (Стратегия национальной безопасности 2017 года и Национальная оборонная стратегия 2018 года), из которых следует, что, по мнению администрации Д. Трампа, причиной осложнений в российско-американских отношениях являются не какие-то недружественные, не соответствующие американским интересам шаги России на международной арене, а само существование «авторитарной» Российской Федерации (и Китая), которая, дескать, хочет, как было сказано в вышецитированной Национальной оборонной стратегии, «изменить мир в соответствии со своей авторитарной моделью».

В данном подходе (который разделялся подавляющим большинством американской политико-академической элиты) на первый план в российско-американских отношениях выходят не политические, а идеологические проблемы. Так, в опубликованном в январе 2018 года специализирующимся на внешней политике США Советом по международным отношениям докладе «Сдерживание России. Как реагировать на вмешательство Москвы в американскую демократию и растущий геополитический вызов» говорится прежде всего об идеологической борьбе между Россией и Америкой как о главной причине обострения отношений между двумя нашими странами.

«С каждой неделей растёт число доказательств того, что Россия вмешивалась в президентские выборы 2016 года, а также в политику и общество США в целом. <…> Помимо попыток вмешательства в выборы, Россия продолжает усилия, чтобы насаждать и усугублять раскол среди американцев. <…> В течение 2017 года Москва продолжала финансировать и направлять усилия на разжигание расовой, религиозной и культурной неприязни в обществе, настраивая американцев друг против друга и против <.> их политиков. <…> Посягательства на американское чувство национального единства могут существенно ослабить основополагающие институты и общие убеждения, которые составляют суть Соединённых Штатов. <…> Угрозы нарастания внутренней розни и ослабления доверия к национальным институтам столь же велики, как и любая традиционная угроза национальной безопасности, за исключением нападения с применением ядерного оружия, с которой сегодня сталкиваются Соединённые Штаты»[252].

Именно этот – идеологический – вызов Соединённым Штатам рассматривался авторами доклада как самый опасный. Военнополитические вызовы со стороны России были описаны в документе как вторичные: «Растут и более широкие вызовы России американским национальным интересам. С тех пор как Владимир Путин вернулся на пост президента в 2012 году, Москва значительно активизировала свои усилия, чтобы противостоять США и их союзникам в политическом и военном плане и противостоять американскому влиянию в мире. Она аннексировала Крым, вторглась и оккупировала части Восточной Украины, развернула значительные вооружённые силы и предприняла безжалостную бомбардировочную кампанию в Сирии, чтобы поддержать режим Башара Асада и победить поддерживаемую Америкой оппозицию, развернула ракеты в нарушение договорных обязательств, провела крупные военные учения, призванные запугать восточноевропейские государства, <.> и использовала угрозу прекращения поставок газа в качестве рычага воздействия на наиболее энергозависимые европейские государства»[253].

В докладе «Асимметричное нападение Путина на демократию в России и в Европе: последствия для национальной безопасности США», подготовленном аппаратом демократического меньшинства в Комитете по международным отношениям Сената США примерно в то же время, в январе 2018 года, утверждалось, что «российское правительство под руководством Путина показало, что оно способно и готово к нападению на демократические и трансатлантические институты и альянсы. Эти нападения принимают различные формы, включая использование дезинформации, кибератаки, военные вторжения, предполагаемые политические убийства, угрозы энергетической безопасности, вмешательство в выборы и другие подрывные действия, которые подпитывают коррупцию, используют организованную преступность и используют как крайне правые, так и крайне левые идеологии, чтобы сеять раздор и создавать путаницу. Путин также стремится подавить осуществление прав человека и участие в политической жизни как внутри страны, так и за рубежом, чтобы способствовать созданию климата, более благоприятного для деятельности коррумпированного и антидемократического российского правительства»[254].

Таким образом, с точки зрения американской политико-академической элиты, именно пресловутое «российское вмешательство» в американские «демократические процессы» – вот проблема номер один в американо-российских отношениях – по крайней мере, после 2016 года. И эта угроза, по оценке американских правящих кругов, не может быть снята в процессе переговоров между Москвой и Вашингтоном. Во всяком случае, содержащиеся в докладе рекомендации не предусматривали какого-либо диалога с российскими властями. Вместо этого, как указывалось в документе, «правительство США и его европейские партнёры должны поддерживать неправительственные организации и независимые СМИ в России, которые содействуют уважению прав человека, прозрачности и подотчётности в своей стране»[255].

В переводе с американского политкорректного на человеческий язык это означает – «смена режима». Некоторые представители правящих кругов США, впрочем, не считали нужным прибегать к обтекаемым формулировкам. Как подчеркнул в своей статье в «Вашингтон пост» бывший заместитель директора ЦРУ М. Морелл, «Путин боится одного. Он боится, что однажды российский средний класс наконец восстанет против его режима и выйдет на улицы, требуя перемен. Это произошло в Тунисе, Каире и других городах Ближнего Востока и Северной Африки в период с 2010 по 2012 год, и, что особенно встревожило Путина, это произошло четыре года назад в Киеве, когда украинцы свергли правительство, связанное с Москвой. Санкции, которые кусают сердце российской экономики, – санкции, которые увеличивают риск того, что средний класс России станет беспокойным, привлекут внимание Путина»[256].

В самом деле, зачем вести какой-то диалог с «диктаторским режимом» в России, если можно этот режим просто сместить? Очевидно, что тенденции к идеологической конфронтации с Россией, наметившиеся ещё во время второй президентской каденции Б. Обамы, не только не ослабли при Д. Трампе, но, напротив, укрепились. Сторонники реалистического подхода к российско-американским отношениям оказались вне провластного мейнстрима.

Фактически «последние из могикан» американского политического реализма начали подвергаться в Соединённых Штатах настоящей травле как «изменники родины» и «русские шпионы». В этом смысле очень показательна ситуация, сложившаяся в 2018 году вокруг Центра национальных интересов (Center for the National Interest), одного из немногих оставшихся в Вашингтоне прибежищ реалистического подхода к международным делам.

Руководители центра Д. Саймс и Ч. Бойд писали: «В своей работе мы стараемся следовать принципам основателя Центра национальных интересов Ричарда Никсона, который стремился к диалогу между ведущими державами, в том числе с противниками США, такими как Россия. Мы делаем это не потому, что верим в способность России стать другом Америки, а потому что считаем (подобно Никсону и Рейгану, в чьих администрациях многие наши ведущие сотрудники занимали важные посты), что дипломатия является важнейшим дополнением к силе и обеспечивает достижение внешнеполитических целей США. Что касается нашего центра, то он ведёт диалог, проводит встречи с российскими официальными лицами, деятелями оппозиции и экспертами, а также обсуждает вопросы политики в западных и российских средствах массовой информации. <…> Мы уверены, что такие встречи являются вполне оправданными и очень важными, поэтому отказываемся менять курс» [257].

Однако, по словам Д. Саймса и Ч. Бойда, «такие СМИ, как “Блумберг”, “Дейли бист” и “Ньюсуик”, по-прежнему называют диалог с Россией странным и даже зловещим. Так, журналисты порочат членов совета директоров нашего центра, чьи компании инвестируют в России, хотя в этом нет ничего необычного и неподобающего. Они также намекают на то, что почётный председатель центра Генри Киссинджер является “доверенным лицом” Владимира Путина, – просто из-за того, что они несколько раз встречались за те годы, что Путин находится у власти. Фонд Карнеги за международный мир**, Международный научный центр имени Вудро Вильсона** и его авторитетный Институт Кеннана (Российский офис закрылся в 2014 году, хотя успешно прошёл прокурорскую проверку после принятия закона об «иностранных агентах») подвергаются таким же безосновательным нападкам за то, что занимаются программами, имеющими отношение к России. От аналогичных атак страдают и широко известные благотворительные фонды, поддерживающие эту работу» [258].

Следует напомнить в этой связи, что в самые тяжёлые годы холодной войны между американскими реалистами и идеалистами свободно шли знаменитые «великие дебаты»[259]. Очевидно, что в условиях нарастающей в современных США идеологической истерии ни о каких свободных дебатах речи быть не может. Это обстоятельство, в свою очередь, крайне затрудняет возвращение к нормальному российско-американскому диалогу, который может строиться только на основе совпадающих интересов, но никак не общих идеалов.

После окончания первой холодной войны в сознании американской правящей элиты утвердилось представление о том, что этот самый «нормальный диалог» между Москвой и Вашингтоном утратил всякий смысл просто потому, что Россия переживает необратимый экономический, политический и моральный упадок.

В Соединённых Штатах было широко распространено представление об экономической и технологической отсталости России, причиной чего является неэффективный и коррумпированный «олигархический режим», якобы существующий в РФ. В то же время эта самая «отсталая» и «слаборазвитая» Россия рассматривалась и в американских директивных документах, и в публичных заявлениях представителей американских политических кругов как серьёзнейшая угроза американской безопасности и величайший вызов американским интересам – не считая, может быть, одного лишь Китая.

Чтобы хоть как-то примирить эти взаимоисключающие представления о России, американская политико-академическая элита сформулировала тезис о том, что именно российская слабость и является будто бы причиной враждебности РФ в отношении Соединённых Штатов. Так, помощник государственного секретаря по политическим делам Д. Хэйл, выступая в сенатском комитете по международным делам, сказал: «Системная слабость России находит своё отражение в агрессивной внешней политике президента Путина, которая отчасти обусловлена неуверенностью и страхом перед внутренними изменениями. <…> Репрессии внутри страны, агрессия против соседей в Восточной и Центральной Европе, атака на демократические институты наших союзников и здесь, в Соединённых Штатах, авантюры на Ближнем Востоке, в Африке и Южной Америке, – всё это проистекает из этой относительной слабости и незащищённости. По крайней мере, в краткосрочной перспективе эта динамика, вероятно, сохранится, поскольку режим ошибочно считает Америку причиной внутренних проблем России и использует иностранные авантюры в попытке отвлечь россиян от реальности»[260].

В том же духе рассуждал и такой крупнейший американский эксперт по проблемам мировой политики, как Дж. Най. По его словам, «находящиеся в упадке державы, как правило, менее склонны избегать рискованных ситуаций, что было характерно для Австро-Венгрии в 1914 году. Им нечего терять – в отличие от быстрорастущих держав. Россия по-прежнему представляет потенциальную угрозу для США, главным образом потому, что это единственная страна, имеющая достаточно ракет и ядерных боеголовок, чтобы уничтожить её. А относительный упадок России сделал её ещё менее склонной к отказу от своего ядерного статуса»[261].

Как полагал бывший аналитик Государственного департамента США М. фон Ренненкампф, «авантюра России, направленная на подрыв американской демократии, представляет собой вопиющее нарушение международных норм, чуть ли не акт войны. Но опасные действия Путина не были акцией великой державы или империи на подъёме. <…> На волне длинного списка стратегических поражений Москвы попытка Путина избрать Трампа и тайно дестабилизировать Соединённые Штаты отражает отчаянную авантюру изолированной бывшей империи по изменению статус-кво»[262].

Следует отметить в этой связи, что различия в подходах к российско-американским отношениям и, главное, к тому, каким образом следует добиться нормализации этих отношений, наблюдались в то время, в период пребывания у власти администрации Д. Трампа, и в России. Так, многие представители российской политической элиты, будучи ветеранами первой холодной войны, обращались к опыту разрядки 1970-х годов, когда удалось начать предметный диалог по контролю над вооружениями, урегулировать целый ряд локальных конфликтов и добиться существенного продвижения в развитии двусторонних торгово-экономических, научно-технических и культурно-гуманитарных связей.

Этого удалось достичь за счёт прагматичного и конструктивного диалога по разоруженческим проблемам, и прежде всего по ограничению и сокращению стратегических наступательных и оборонительных вооружений. Некоторые российские и американские эксперты на этом основании делали вывод – и в новых исторических условиях двусторонний диалог по контролю над вооружениями сможет изменить общий неблагоприятный тренд во взаимоотношениях двух стран.

Так, по мнению известного специалиста по проблемам разоружения В. З. Дворкина, высказанному в марте 2017 года, никакого кризиса в двусторонних отношениях на самом деле нет, а есть всего лишь «ссора в песочнице из-за взаимных обид лидеров двух ядерных сверхдержав, оказавшихся не на должном уровне ответственности за глобальную и региональную стратегическую стабильность», и необходимо волевым усилием «приступить к переговорам и заключить крайне выгодный для России новый Договор по СНВ, на согласительной комиссии разрешить все противоречия по Договору о ликвидации ракет средней и малой дальности, не останавливать действие Соглашения по утилизации оружейного плутония, возобновить совместные исследования учёных- ядерщиков»[263].

Правда, далеко не все российские исследователи были согласны с тем, что контроль над вооружениями вновь, как это было в годы холодной войны, можно сделать движущей силой улучшения взаимоотношений Москвы и Вашингтона. Так, по мнению академика А. Г. Арбатова, «очевидно, что контроль над ядерным оружием вступил в стадию самого острого и всеобъемлющего кризиса за свою полувековую историю. Весьма вероятно, что этот кризис повлечёт распад существующей системы договоров и режимов»[264].