Добиться признания у матерого волка с внушительным уголовным прошлым совсем не просто. Он юлит, хитрит, изворачивается, пытаясь свалить всю вину за валютные махинации на своих подельников. Те, видя, что «дядя Жора» безжалостно их топит, развязывают языки и начинают резать правду-матку. После нескольких очных ставок и перекрестных допросов вынуждена заговорить и Шорникова...

Георгий (Егор) Андреевич Нырков, он же Атаманчиков, он же Гапоненко, он же Тарасюк, начал свою преступную деятельность еще в 1966 году в Николаеве, где помогал своей сожительнице Полубеловой сбывать краденую синьку. По делу о спекуляции он не проходил, Вера Сергеевна всю вину взяла на себя. Осудили Тарасюка совсем за другое, и надолго. Освободившись, он сразу же направился в наш город. За короткое время сменил несколько работ, все искал необременительное местечко. И нашел — стал сторожем водной станции. Интересовала его не зарплата, а свободное время, которого здесь было в достатке: сутки работаешь — трое отдыхаешь. Весь свой досуг Тарасюк посвящал любимому занятию — организации всяческих сделок и махинаций. Среди валютчиков он слыл главным, в его руках сосредотачивались все ценности. Вот почему четверка так упорно молчала: одно дело мелкие сделки, и совсем другое — крупные операции. К тому же Тарасюк сумел внушить своим однокорытникам, что он занимает крупный пост, и пока он на свободе, опасность им не грозит: вызволит, на худой случай — добьется смягчения наказания. Одним словом — начальник-выручальник. Это было так похоже на тогдашнюю повседневность, что поверили все, даже претендующий на интеллект Иконников.

С Полубеловой вышло так, как я и предполагал — Тарасюк ее шантажировал. Когда Вера Сергеевна начала ходить в море, он предложил ей заняться провозом контрабанды, соблазняя крупными барышами. Полубелова сдалась не сразу — она попросту боялась, помня о том, как ее судили за спекуляцию. Но о том же напоминал и Тарасюк.

— Ты в анкете скрыла, что была судима? Признайся, скрыла?

— Да ведь столько лет прошло, судимость давно снята.

— Неважно, все равно должна была сообщить. Тебе визу открыли, пускают в инпортах на берег, вдруг ты там останешься?

— Жорж, что ты плетешь? От добра добра не ищут! Ты посмотри, какую квартиру мне завод дал — с лоджией, с холлом, все удобства...

— Да, да, получила и сразу ушла. Хорошо ты их отблагодарила!

— Так по твоему же совету! Или ты забыл?..

— Вера, если в пароходстве узнают о твоей судимости...

— Откуда ж они узнают? Кто им скажет?

— А хоть бы я...

— Ты-ы?!.

— Да, я! Если ты не хочешь выполнить пустяковой просьбы, почему я должен тебя выгораживать? Пойду и скажу!

— Ты страшный человек, Георгий! Я давно об этом догадывалась, а теперь знаю точно... Ну, хорошо, один раз рискну. Но только один, слышишь?..

Шло время, Полубелова все глубже погрязала в контрабандных операциях. И все чаще ее охватывал страх разоблачения. В последние два месяца она сделалась особенно нервной и раздражительной.

— Георгий, я больше не в силах, я совсем психопаткой стала, на людей бросаюсь. Иди, куда хочешь, заявляй, что угодно, я не могу жить в вечном страхе. Пойми, стара я для таких дел, покоя хочу...

А Тарасюк уже держал на примете Шорникову, с которой познакомился однажды, увидев ее у Веры Сергеевны. Полубелова ему стала не нужна. Однако, зная необузданный нрав своей долголетней подруги, он опасался резкого разрыва. Мысль о том, что Полубелова в отместку может их всех выдать, лишала спокойствия и уверенности...

Убийство Полубеловой произошло не в одиннадцать часов, а гораздо позже. Вначале было так, как рассказывала Шорникова: Вера Сергеевна действительно пригрозила разлучить ее с Мешковым. Но Шорникова пообещала привезти ей из рейса ценный подарок, и они помирились.

В два часа приехал, как и обещал, Тарасюк. Он привез бутылку водки, все снова сели за стол. Подвыпив и захмелев, Георгий Андреевич, как бы шутя, обнял Шорникову за талию, поцеловал в шею.

— Поступай, Люсенька, ко мне в жены. Мы с тобой такие дела будем проворачивать, такой бизнес откроем...

Шорникова кокетливо хихикала и шептала Тарасюку, опасливо косясь на Полубелову:

— Как не совестно при Верочке Сергеевне такое говорить? У вас ведь старая любовь, я знаю...

Тарасюк хватанул, не закусывая, полную рюмку.

— Именно, Люсенька, именно. Стара она для меня, сама призналась. Мне такую, как ты, надо — молодую, огневую, рисковую...

Полубелова жалко улыбалась, все еще надеясь, что затеян этот откровенный флирт для смеха. Но Тарасюк прижимал Людмилу все крепче, и та ничуть не противилась, так и льнула к нему.

И тогда Вера Сергеевна что есть силы грохнула кулаком по столу.

— Ах, ты, хрыч затрепанный! Стара я для тебя стала, да? А когда из процесса в Николаеве вытаскивала, хороша была? А когда в темных делишках помогала, тоже годилась?.. Теперь новую кралю нашел — поядреней?.. А тебя, Людка, шушваль голозадая, я с дерьмом смешаю! Все пароходство прознает про твои шашни с боцманом, все! И уж больше ты моря не увидишь, об этом я позабочусь!..

Шорникова оттолкнула Тарасюка, бросилась к Полубеловой.

— Верочка Сергеевна, успокойтесь, не надо! Мы же пошутили...

Тарасюк поймал ее за руку, усадил рядом.

— Сиди! Послушаем, что еще скажет...

А Полубелова распалялась все сильнее.

— Ну, чего, чего выскалился? Думаешь, на тебя управы не найду? Ошибаешься, голуба! Я про тебя такое знаю — половины хватит для вышки! Все, все расскажу! Себя не пожалею, но и тебе несдобровать, кобелю проклятому! Мерзавцы, сволочи, подлецы!..

Она уронила голову на стол и зарыдала в голос.

Тарасюк и Шорникова вышли в кухню — покурить, посоветоваться, как быть дальше. Людмила повела взглядом в сторону кулинарного топорика, висевшего над плитой. Тарасюк схватил его и мягкими, крадущимися шагами пошел в комнату. Шорникова курила, часто и глубоко затягиваясь...

Труп расчленяли вдвоем. Потом Шорникова ездила с Тарасюком в Берзайнский лес. Из машины она не выходила, была в помраченном состоянии — потому и не смогла точно указать место.

На прощанье Тарасюк вручил Шорниковой сберкнижку с крупным вкладом.

— Тебе так и так не отвертеться — кокнули мы Веруню в твоем доме. За бытовую ссору много не дадут, даже если поймают. Зато вернешься — заживешь королевой!..

Высадил Людмилу у дома и уехал. Больше Тарасюк не приезжал, Шорниковой пришлось действовать самой. Таксист довез ее до Центрального моста. Там она и сбросила свой страшный груз, надеясь, что чемодан пойдет ко дну. Но он всплыл...

— Проспав я той клятый чемодан, дрых, як суслик, — сокрушается Тарасюк на допросе. — Выйты б мэни трохи раниш, я б його побачив. Я, а нэ той шоферюга з автобуса. Така шкода — проспав...

Тарасюк прекрасно владеет русским языком, но ему кажется выгоднее разыгрывать из себя темного селянина. Однако, на Сушко его примитивные трюки не действуют.

— Скажите, Тарасюк, это вы велели Шорниковой отыскать ценности в квартире Полубеловой?

— Нэ розумию, гражданка следователька, про що це вы?

— А вот про что! — Сушко высыпает на стол груду золотых монет и драгоценных камней.

Лицо обвиняемого преображается. Он смотрит на золото жадно и не мигая, он ничего, кроме золота, не видит. Внезапно Тарасюк срывается с места и кидается животом на стол, обхватив руками драгоценности.

— Мое! Кровное! Годами нажитое! Дал ей на сохранение, а она, падла, зажилила! Дочке, говорит, на приданое! А вот накося выкуси!..

Я с трудом оттаскиваю Тарасюка, усаживаю на прежнее место.

— Эк вас разобрало, Георгий Андреевич! А если б даже и так?.. Разве Светлана не ваша родная дочь? Она носит отчество Георгиевна...

Тарасюк подергал мочку уха.

— Вера щось такэ балакала, алэ хто ж його знае... Та мэнэ оце якось нэ щекоче: чи ридна, чи двоюридна...

— И вам безразлично, что ваши подельники пытались ее убить?

Сушко в последний раз пытается достучаться до обросшего косматой шерстью сердца Тарасюка. В ответ он лишь равнодушно пожимает плечами...