Проверка женщин, которых назвал Вадим Огарков, мало что дала — Брюнет у них не появлялся. Запросили колонию, где отбывал последний срок Глотов. Оттуда сообщили обо всех его дружках. Проверили — безрезультатно. Опытный рецидивист, он знает, где будут искать прежде всего. Поиски шли во всех возможных направлениях, на приметы преступника были ориентированы все райотделы милиции, врачи, участковые инспекторы, дружинники... Тщетно — Альберт Глотов бесследно исчез. Между тем, все считали его наиболее вероятным убийцей Полубеловой.

Я отправляюсь за советом к следователю Сушко — со дня выхода из больницы я ее не видел.

Галина Васильевна вела допрос одного из свидетелей и взглядом предложила мне немного подождать. Здесь же, в кабинете.

— Итак, вы пришли к Полубеловой по ее приглашению?

Пожилая женщина с ярко накрашенными губами и замысловато накрученной «башней» на голове вытерла кружевным платочком слезящиеся глаза.

— Дело было так: я ей позвонила из автомата часов в девять вечера. Она, как услыхала мой голос, обрадовалась безумно. «Стеша, — говорит, — приезжай срочно, хватай такси и приезжай». Приехала, звоню. Она сразу же открыла и повела в комнату. А я была в компании, мы там оприходовали маленькую... Я говорю: «Ой, Вера, а я выпила». Это я к тому, чтоб заранее оправдаться — она сама почти не пила и не любила тех, кто пьет. Она говорит: «Тише, тише» — и оглядывается на дверь в спальню. Я спрашиваю: «У тебя кто-то есть?». Она махнула рукой и говорит: «Пустила Людку-повара, с которой моя дочка раньше плавала, да не одну — с любовником, а теперь и сама не рада». Я говорю: «Зачем тебе эти приключения?» — «Неудобно, не могла отказать...» И рассказывает такую историю: эта Людка, Шорникова ее фамилия, связалась с боцманом Сергеем Мешковым. Он женат, у него двое детей. И вот она хочет проверить, любит ли ее этот Мешков. Ей казалось, что если бы у нее была своя квартира, он оставил бы жену и перешел к ней. Вот эта Людка-повар и попросила Веру Сергеевну, чтоб она сделала вид, будто квартира эта не ее, а Людкина, что она, Людка, якобы, хозяйка, А Полубелова — квартирантка...

— Зачем Полубелова вас позвала, она не объяснила?

— Нет, но я думаю, она боялась оставаться на ночь одна с незнакомыми людьми.

— Значит, ночь вы провели в одной комнате с Полубеловой?

— Да, она мне на кресле постелила. Утром встали рано, собрались уходить. А те еще спят. Она говорит: «Надо бы разбудить...» Робко так, нерешительно. Я ее пристыдила: «Что же ты, в своей квартире боишься сказать что хочешь?» Она говорит: «Неудобно». Но все же приоткрыла дверь в спальню, позвала Людку. Та вышла. Была вся разлохмаченная, в Верином красном сатиновом халате. Когда мы вышли на улицу, я ее спрашиваю: «Что, она и вещи твои носит?» — «Да, — отвечает, — ведет себя как в собственной квартире, вошла в роль, понравилось. Берет из шкафа мои ночные рубашки, халат, а я и возразить не могу — сама согласилась на эту комедию...» Мне надо было уходить в рейс на следующий день, Вера просила позвонить ей, но я за хлопотами не успела. Приезжаю через месяц и узнаю такие жуткие новости...

— Стефания Дементьевна, повторите еще раз, какого числа вы ночевали у Полубеловой?

При этом Сушко глянула на меня со значением — слушай, мол, внимательно, я-то знаю, но хочу, чтоб и ты принял к сведению.

Свидетельница уставилась в потолок, быстро-быстро зашевелила губами.

— Значит, так. Второго июня я вышла в рейс, первое все ушло на сборы, тридцать первого — тоже, тридцатого мая мы отметились... В тот день я и пришла...

Когда за женщиной закрылась дверь, я спросил:

— Одна из подруг, которых мы устанавливали по записной книжке?

— Да, Кирьянова, повар, работает в тралфлоте. Вместе с Полубеловой на курсах занимались.

— Галина Васильевна, к чему вам эти, извините, бабские сплетни?

Сушко усмехнулась как всегда скупо, краешком губ.

— Вы, Дмитрий Дмитриевич, чересчур суровы к нам, бабам. А я, знаете, люблю беседовать с женщинами. Мужчина, как правило, мыслит широкими понятиями, в общем и целом. А женщина обожает поговорить о деталях, подробностях. Мне ли вам объяснять, как много значат детали в нашей профессии?

— И какую важную подробность вытащили вы из этого бурного словоизвержения?

— Шорникова чувствовала себя хозяйкой в чужой квартире — вот, по моему разумению, самое ценное наблюдение Кирьяновой... Женщины эмоциональнее мужчин и в сфере быта наблюдательнее, подчас интуитивно они проникают в суть явления глубже...

Я недоуменно пожал плечами.

— Никак не уловлю вашей мысли. Вы что же, считаете, что Шорникова могла...

Сушко упреждающе подняла руку.

— Я пока ничего не утверждаю, у меня нет фактов. Но вот на что я хотела бы обратить ваше внимание, Дмитрий Дмитриевич. Мы оба невольно подпали под гипноз дат. Шорникова списалась на берег в один день со Светланой Тулиной, на нее как бы автоматически распространилось ее алиби. Но Тулина была в длинном рейсе, а Шорникова — в коротком. Я уже уточнила — в день убийства Полубеловой Шорникова была в городе. Я не случайно попросила свидетельницу повторить, когда она ночевала у подруги, — встреча Шорниковой с любовником на квартире Полубеловой была тридцатого мая, то есть за два дня до убийства.

— И вы хотите сказать...

— Я хочу сказать, Дима, что присмотреться к Шорниковой совсем не лишне.

Я встал, походил по кабинету, обдумывая ответ. Ужасно хотелось закурить, но я знал — Сушко не выносит табачного дыма.

— Не вижу мотивов, Галина Васильевна. За это время я столько узнал о валютно-финансовых плутнях, что любая бытовщина кажется мне чем-то несуразным. Полубелова хотела прекратить свои контрабандные операции, участники концерна испугались, что она может их продать и — продолжение следует. А Шорникова... Ведь это она помогла нам выйти на всю шайку, подсказав, что Вадим Огарков был женихом Светланы. Нет, как хотите, а я не вижу, для чего ей понадобилось убивать Полубелову, с которой, по свидетельству Тулиной, она в последнее время даже подружилась.

Сушко полистала материалы дела, сказала задумчиво:

— Признаться, мне и самой пока не ясно... «Любовь и голод правят миром», — сказал поэт. Не очень научно, но достаточно выразительно. Если вдуматься, не эти ли два мотива господствуют при всем многообразии причин преступления? Голода давно нет, но остались жадность, зависть, корысть... А что касается бытовщины, интима, они останутся надолго. Может быть, чем дальше социальные причины будут уходить на второй план, тем больше начнут выдвигаться личные. Наверно, и при коммунизме останутся противоречия между «хочу» и «имею»... А квартиры своей у Шорниковой действительно нет, живет она у сестры, Жарковской Раисы Юрьевны....

— Так что, Галина Васильевна, отставить брюнетов, заняться шатенками?

Сушко звонко рассмеялась, сверкая своими прекрасными, ослепительно-белыми зубами.

— Ну, я не знаю, какой Шорникова явится ко мне завтра. Цвет женских волос — понятие довольно условное... А если серьезно, Дмитрий Дмитриевич, заниматься надо сразу несколькими версиями. На примере расследования преступления Фонарева вы могли убедиться, как вредно быть в плену одной.

— Однако, Галина Васильевна, если помните, это не помешало мне в конце концов доставить Ромку Фонарева в ваш кабинет.

На безоблачно-ясный лоб следователя набежала хмурая тучка.

— Намекаете на то, что вы работаете, а мы ваш хлеб едим?

— А разве не так? Разве не мы вам преступника на блюдечке преподносим?

Сушко взглянула на меня холодно и отчужденно.

— И что из того? Каждый занимается своим делом. Вы ловите, мы процессуально оформляем ваши хаотичные и не всегда целенаправленные действия.

— Легко вам говорить. Мы-то часто действуем вслепую, наудачу, а у вас все готовенькое.

— А у нас, Дмитрий Дмитриевич, потемки человеческой души, хитросплетения мотивов, логическая несуразица стремлений, чувств и мыслей. Так что давайте оставим наш спор, он нас уведет дальше, чем требуется в интересах дела. Завтра на четырнадцать часов я вызвала Шорникову. Придете?

— Постараюсь, — буркнул я и вышел.

Я был зол на себя — сорвался и нахамил хорошему человеку и классному специалисту, не говоря уже о тайных личных симпатиях... А все потому, что неоконченное дело лежит на плечах тяжким грузом. От этого весь белый свет не мил.