В тот же вечер мы произвели обыск в квартире Фонарева. Изъяли светлый плащ с замытыми пятнами, похожими на кровь, коричневую кожаную куртку, пиджак с длинным ворсом. Искали нож, но его нигде не было.

Многое в этой запутанной истории оставалось мне неясным, и прежде всего — мотив. Вообще-то работникам уголовного розыска не всегда удается доискаться до истоков преступления — не хватает времени. Это дело следователя — досконально во всем разобраться. Но здесь был особый случай. Я хотел понять, как человек, который учился в одной школе со мною, мог совершить такое...

Наутро в кабинете следователя Сушко состоялся первый допрос подозреваемого в тяжком преступлении Романа Фонарева. Я присутствую тут же. Моя роль заключается в том, чтобы не дать Фонареву уйти от истины. Когда обвиняемый пытается схитрить, увильнуть от правдивого ответа, я подкидываю уточняющий вопрос, и он вынужден признавать то, что признавать совсем не хочется.

Галина Васильевна слушает внимательно, я бы даже сказал, сочувственно, ни словом, ни жестом не выказывая своего истинного отношения. Ей важно, чтобы Фонарев высказался полностью, а уж потом она сумеет отсеять зерна правды из вороха лживых уверток и обтекаемых полупризнаний.

— Расскажите, Фонарев, как вы провели тот день. Меня интересует, предшествовали преступлению какие-то чрезвычайные обстоятельства, или оно было совершено случайно?

— Случайно, конечно, случайно, — ухватывается Фонарев за спасительную идею. — Я не хотел... так получилось... он вытащил меня из кустов... я был зол на весь мир... от меня только что ушла любимая девушка...

Роман достает пачку «Элиты», умоляюще взглядывает на следователя. Галина Васильевна встает, открывает верхнюю раму.

— Курите, Фонарев.

Роман жадно затягивается, от чего и без того худые щеки его западают совсем.

Фонарев подробно рассказывает, как все произошло, вплоть до того момента, когда он выбросил нож в Даугаву.

— Скажите, Фонарев, как пришла вам в голову такая дерзкая мысль — вернуться на место преступления? — спрашивает Сушко.

— Я хотел узнать, что с таксистом... жив ли он?.. И потом... я хотел заявить, что это я, я ударил его ножом...

Фонарев говорит быстро, торопливо, взахлеб, а глаза в этом монологе не участвуют, они живут своей, отдельной жизнью, думая совсем о другом, потаенном... О чем? Ну, например, о том, что от этой молодой симпатичной женщины зависит теперь его судьба и не худо бы ее разжалобить, «запудрить» ей мозги.

В действительности вернулся он на улицу Рандавас совсем по другим мотивам.

«...Интересно, что там сейчас?.. Может, подъехать?.. Вроде только что увидел... Затесаться в толпу, послушать, что говорят. Узнать меня может только таксист, если жив остался... Но его, наверно, уже увезли... в больницу... или в морг... Кто еще меня видел? Мать таксиста? Издалека и мельком. Плащ я снял, волосы зачесал на пробор. Риск быть узнанным ничтожен, а выиграть можно много. Бесспорное алиби! Где был в это время? Там же, где и вы, товарищ блюститель! Вспомните, вы же меня в свидетели записывали...»

Все было так, как он ожидал. Раненого увезла машина «Скорой помощи», возле дома сгрудилась толпа любопытствующих и сочувствующих. Роман хотел присоединиться и вдруг увидел Еремина — мастера своего цеха. Он шел, ссутулившись, пришаркивая ногами, словно нес на плечах немыслимую тяжесть.

— Иван Николаевич, что здесь случилось? — бросился навстречу Фонарев. — Я ехал мимо, смотрю — толпа...

Еремин вяло пожал протянутую руку.

— Сына моего пырнул какой-то бандит...

Фонарев похолодел. Выходит, тот парень... Ну да, вот же дом, в котором живет мастер... И в цехе говорили, что сын его работает таксистом... А мать?.. Значит, это была жена Еремина? Он видел ее только однажды, на комбинатском вечере... Что же теперь делать?! Если б он знал!.. А, что там, теперь поздно каяться. Может, все и к лучшему: кто подумает, что он мог поднять руку на сына своего мастера? Сейчас главное — не подавать виду, полнейшее спокойствие...

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Фонарева, а вслух он спросил:

— Не нашли?

Еремин ссутулился еще сильнее.

— Догнал бы — живого места не оставил. Может, и хорошо, что не догнал...

Потом Фонарев помогал мастеру готовить машину Михаила к отправке в таксопарк, успокаивал рыдающую Ксению Борисовну: «Его найдут, его обязательно найдут...»

В первое мгновение, увидев Фонарева, Ксения Борисовна вздрогнула. Ей показалось, что... Тут подошел Иван Николаевич, сказал, что работает с Романом в одном цехе... Но главное — в памяти Ксении Борисовны накрепко засела массивная челюсть преступника, а у Фонарева подбородок был круглый, женственный, безвольный. Потом мы выяснили, что свет фонаря падал под углом, и это удлиняло черты лица.

— В общем, Фонарев, — подвожу я итог, — помогли тебе твои уловки, как нищему рукопожатие.

— Я хотел, хотел прийти с повинной! — кричит Фонарев. — Это Лаура меня отговорила!

— Вот как? А мне Лаура сказала, что она вообще ничего не знала о преступлении.

— Вы слушайте больше, она еще и не то придумает. На следующий же день рано утром я пошел к ней...

Дверь открыла Лаура. На пороге стоял Фонарев — бледный, с темными кругами под глазами. Не спрашивая разрешения, прошел в комнату, рухнул в кресло.

— Ромка, что с тобой?

— А то ты не знаешь!

— Скажешь — узнаю...

— Я человека убил...

— Из-за меня? — восхищенно ахнула Лаура. — Из-за того, что я с Валеркой ушла? Ты и вправду меня так любишь?

Фонарев молчал, уткнув лицо в ладони.

— Тебя кто-нибудь видел, скажи? А этот таксист жив?.. Ну же, не молчи, — теребила Лаура.

— В больницу его увезли, что дальше — не знаю. Это, оказывается, сын нашего мастера Еремина.

— Кто тебе сказал?

— Я потом вернулся туда...

— И тебя никто не узнал?

— Я переоделся. Еще нож помогал искать...

Лаура посмотрела на Фонарева удивленно и недоверчиво.

— Бесподобство! Вот уж не ожидала от тебя такой прыти. Я, признаться, всегда думала, что ты тюхля тюхлей. Нож куда дел?

Роман зыркнул подозрительно.

— А тебе зачем?

— Думаешь, пойду доносить? — хохотнула Лаура. — Что взять с больного, кроме анализа? Очень мне нужно Валерку под удар ставить!

Роман вскочил:

— У, тварь! Все о нем беспокоишься! А что у меня из-за тебя жизнь покорежена — это пустяк?

Лаура вытащила из пачки сигарету, закурила, изящно отставив мизинчик.

— Тоже мне нашелся — оригинал в упаковке! Кто тебя заставлял на людей с ножом кидаться?

— Это верно, не на того я бросился. Твоего хахаля надо было угрохать, а потом тебя!

— Трепло! Валерка бы тебе так вмазал!..

Фонарев опустил голову.

— Что делать, Лаура, посоветуй. Может, пойти признаться?

— Еще чего? Не смей меня впутывать!

— При чем тут ты?

— А как же! Начнут выспрашивать: с кем был, да по какой причине? И выйдет: ножом ударил ты, а виновата я...

— А разве не так?

Лаура гневно пыхнула дымом в лицо Фонареву.

— Лыцарь! Никак ты не можешь, чтоб за мою спину не спрятаться! Кто же знал, что ты такой бешеный, когда выпьешь?

— Пил я немного...

— Или я не видела! Хлестал в три горла! Нам с Валеркой почти ничего не досталось.

— Вам и так сладко было!..

Лаура встала, мечтательно потянулась всем своим гибким змеиным телом.

— Валерка — мужик, что надо!..

Фонарев метнулся к ней, резко привлек к себе.

— Вот все про тебя знаю, все, а тянет по-прежнему. Заколдовала ты меня, что ли?

Лаура осторожно высвободилась из его объятий.

— Сядь! Лучше подумай, как в тюрягу не загреметь.

Роман снова помрачнел.

— Что там думать? Все равно найдут!

Лаура презрительно усмехнулась.

— Какого ж черта ты следы путал, алиби создавал? Кончай дрожать — смотреть отвратно! Ты был на месте происшествия, искал нож вместе с мастером, кто тебя может заподозрить? Только вот еще что надо сделать. Если таксист жив, он тебя обязательно узнает — по бакам. Сегодня же их сбрей! А я позвоню в больницу, узнаю, что с шофером. Как ты сказал его фамилия — Еремин?..

Искусно группируя факты, Фонарев пытается создать впечатление, что он всего лишь горемычная жертва нескладно сложившихся обстоятельств. Если бы не безобразное поведение Лауры... Если бы не приезд Валерия Кречетова... Если бы таксист оставил его в кустах... И вид у Романа во время допроса соответственный: само смирение и покорность судьбе-злодейке.

Тактика в общем-то не новая и достаточно примитивная: представить дело так, будто преступление совершено неумышленно, в состоянии сильного душевного волнения. Но нет! Фонарев сам себя выдал с головой: тот циничный расчет, то бесчувственное хладнокровие, которое он проявил, скрываясь от правосудия, исключают смягчение наказания. Фонарев внутренне был готов к преступлению, а когда он его совершил бы — в ту субботу, или годом позже — не суть важно.

— Это все она, она виновата, — твердит без устали Фонарев. — Из-за нее все случилось... Это ж такая стервозная девка!.. Ее надо судить, ее!.. Если бы не она!..

— Какой же вы все-таки!.. — вспылила, не выдержав, Сушко. — Было одно смягчающее обстоятельство — слепая, безрассудная любовь, — но и ее вы растоптали!..

На сегодня допрос закончен. Я вывожу подследственного в коридор, чтобы сдать конвоиру. Навстречу нам поднимается по лестнице мать таксиста. Увидела Романа — побледнела, отшатнулась. В глазах — испуг и удивление, презрение и... жалость. Да, обыкновенная бабья жалость, какую испытывают женщины к несчастным и ущербным. Фонарев прогладил лицо Ксении Борисовны тяжелым, заледенелым взглядом, молча прошел мимо. Ни одна жилочка в нем не дрогнула, не всколыхнулись ни совесть, ни раскаяние.

«Пустое сердце бьется ровно», — вспомнилась мне строка из школьной хрестоматии.

* * *

Прошел год. Однажды вечером, возвращаясь с работы, я поймал зеленоглазое такси. За рулем сидел молодой мужчина с четким профилем: тонкий, острый нос, плотно сжатые губы, энергичный подбородок. Я пригляделся попристальней — неужто Носков? Он покосился настороженно — чего, мол, уставился? Ну да, он же меня не знает. Видел один-единственный раз, да и то был в таком состоянии...

— Ну как, Миша, выкарабкался?

Он опять скосил глаз.

— Откуда вы меня знаете?

— Виделись в одном месте, — продолжал я интриговать. — Только тогда ты был в горизонтальном положении и не очень разговорчив. Но все же вспомнил, что у преступника были баки.

— Лейтенант Агеев? Мне мама о вас рассказывала...

— Уже, Миша, старший лейтенант, — поспешил похвастать я. — Получил повышение за успешное раскрытие... А, кстати, чем закончился суд над Фонаревым?

Михаил помолчал, видно было, что вопрос ему неприятен.

— Семь лет дали... в колонии усиленного режима...

Машина останавливается у моего дома, мы прощаемся.

— Миша, о главном не спросил: кого пестуешь — сына, дочку?

Носков расплылся в неудержимой, блаженно-радостной улыбке:

— Сын у меня, восемь месяцев. Димой назвали...

Я стою у подъезда своего дома, покуриваю — мать не любит, когда я дымлю в комнатах. Ну, что ж, Дима так Дима... Не настолько я еще зазнался, чтобы возомнить, что это в мою честь. И все же приятно...