...Словно огромное жало гигантской осы внезапно впилось в его живот. В первое мгновенье Михаил Носков даже не понял, что произошло. Он схватился за нож и попытался вырвать его из своего тела. Преступник с силой рванул рукоятку кверху, и только крепкий армейский ремень помешал ножу сделать рану еще шире.

Михаил бежал к своему дому, согнувшись, неловко зажав рану руками, и чувствовал, как что-то горячее и липкое просачивается сквозь судорожно сжатые пальцы. Он боялся взглянуть, он знал — это кровь. У него еще хватило сил взобраться на крыльцо, невидящими пальцами нащупать дверь... Но открыть ее Носков уже не смог. Поплыли перед глазами огненные круги, ударил в уши тугой набатный звон, — он рухнул на ступени лицом вниз, задыхаясь, жадно хватая помертвелыми губами ставший почему-то разреженным воздух...

Очнулся Михаил в машине «Скорой помощи». Обхватив тонкими, но сильными пальцами кисть его левой руки, неотрывно смотрела на часы женщина в белом халате. У изголовья сидела Алла. Едва заметные при дневном свете коричневые пятна на ее лице сейчас проступали особенно отчетливо. Ни голоса, ни даже шепота Аллы не было слышно. Лишь по движениям побелевших губ Михаил уловил: «Миша, Мишенька, как же это?..»

Носков устало прикрыл глаза, прислушиваясь к тупой скребущей боли. Она затаилась где-то внутри, изредка давая о себе знать короткими злыми укусами. Не ждал он того подлого удара. И ножа не заметил...

...Субботу таксопарковские остряки прозвали «днем повышенной добычи»: не успеешь высадить одного пассажира, как бегут наперегонки трое новых.

— Вам куда, бабушка?

Старушка беспомощно поморгала редкими выцветшими ресницами.

— А я, сынок, и сама толком не знаю. Соседка сказывала — в инкубаторе мой Толик содержится...

— А вы не путаете? — усомнился Михаил.

— Я-то что, — вздохнула старушка, — это он, бедолага, всю жизнь свою перепутал. Задрался, понимаешь, с соседским Гошкой, ну и прошиб парню голову.

— Судили?

— А как же! И суд был, и приговор. Подали мы в Верховный на пересудок, вот теперь и сидит мой Толик в инкубаторе, ждет решения...

— Может быть, в изоляторе? — догадался Михаил.

Бабка разжала кулак, заглянула в смятую бумажку:

— А ведь верно. И что мне, дуре старой, втемяшилось: инкубатор да инкубатор? Вот же ясно написано: «Изолятор временного содержания». Знаешь, где такое заведение?

— Найдем, — кивнул Михаил, выворачивая руль вправо. — Внук он вам?

— Внучонок! И Гошку-то жаль — еле оклемался в больнице — и по Толику сердце щемит. Все ж таки родная кровь... Как он там, глянуть бы одним глазком. Я ему медку прихватила, пирожков напекла...

Михаил посмотрел искоса:

— Он человека изувечил, а вы ему — пирожков...

Старушка потупилась виновато:

— Так пьяный же был в дымину, совсем без понятия...

Машина пересекла железнодорожный переезд и, проехав еще метров триста, остановилась у знака, запрещающего въезд.

— Дальше, бабушка, нельзя, придется пешочком.

Старушка, кряхтя и охая, выбралась из машины.

— Ты, сынок, не уезжай, я мигом обернусь...

И поспешно заковыляла к большому мрачному зданию с зарешеченными окнами...

А потом... Потом в машину села молодая женщина с малышом. Или нет, это было позже — возле зоомагазина. Мальчонка бережно прижимал к груди клетку, в которой сидел сердито нахохленный кенарь.

— Что же вы ему супругу не подобрали? — улыбнулся Михаил.

— А зачем? — удивилась женщина. — Поет ведь только самец.

— Верно. Но настоящих коленцев вы от него без самочки не услышите. Для кого стараться?

— Ма-ам, купим, — захныкал мальчонка.

Женщина озабоченно заглянула в сумочку.

— Вы нас подождете? Мы скоро...

Самочку посадили в другую клетку, и всю дорогу до нового жилмассива счастливый кенарь рассыпал цветистые трели, объясняясь в любви своей серенькой, невзрачной подружке.

— Воду надо менять как можно чаще, — наставлял Михаил. — Вода должна быть свежая, но не слишком холодная... Вода... воды... Воды! Воды!!

Михаил облизал шершавым языком сухие губы, умоляюще взглянул на медсестру. Та медленно покачала головой: «Нельзя!»

...Смешно — у него сейчас такой же наждачный язык, как у кота Фальстафа, которого мать прозвала так за веселый нрав и неукротимую склонность к проказам. В свободное от озорства время кот служил важным санитарно-просветительным задачам. Когда Миша был совсем маленьким, он боялся холодной воды и не любил умываться. «Учись у нашего Фальстафа, — стыдила мать. — Смотри, какой он чистоплотный, как усердно моется...»

Умный был кот, воспитанный — когда играл с Мишей, никогда не выпускал когтей из бархатных лапок... Как же он не заметил ножа в руке того типа?..

Михаил подошел к придорожным кустам, где прятался незнакомый парень, крикнул:

— Эй, малый, ты что там затаился? Кого подстерегаешь? А ну вылезай!

Молчание. Только тлеющий огонек сигареты выдавал присутствие человека.

— Кому говорят — выходи! — Михаил схватил парня за руку и легко выдернул из кустов.

И сразу после этого удар — предательский, подлый. Нет, не сразу... Вышла мать, он что-то крикнул... «Мама, зови скорей отца... пусть принесет воды...»

— Воды!.. Воды!! Воды!!!

Над ним склонилось родное лицо Аллы: «Потерпи, миленький, потерпи...»

Кто, кто его ударил?! Какой-нибудь шалопай, вроде бабкиного Толика?.. Куда, кстати, запропастилась старушка? А говорила «мигом обернусь»...

...Бабкин миг растянулся на полчаса. Она села на прежнее место, поставила в ногах изрядно отощавшую кошелку.

— Трогай, сынок, как раз к поезду и поспеем. Не пустили к внучонку — карантин, говорят. Сперва и пирожки брать не хотели, ну, все же умолила я начальника. Какие там разносолы, пусть полакомится домашненьким. Сластун был в детстве — ой-ой-ой — все, бывало, за вареньем охотился. На шкаф прятала, и что ты думаешь — доставал, пащенок. Стул на стул, ложку в зубы — карабкается. Однажды сверзился — что грохоту было!.. Банка — вдребезги, стул — пополам, а у самого — ни царапинки. Отшлепала, конечно, да, видно, мало. Эхе-хе, безотцовщина...

Машина подкатила к вокзалу. Пассажирка взглянула на счетчик и тихо ойкнула.

— А у меня только рубель остался Ты уж не обессудь, сынок, поиздержалась в дороге.

— Как же вы домой поедете? — обеспокоился Михаил.

— Обратный-то билет я взяла, успела, — блеснула хитрым глазом бабуся. — Кто ж его знал, что он так далеко, инкубатор этот?..

— Изолятор, бабушка, — улыбнулся Михаил.

Обрадованная тем, что таксист не сердится, старушка суетливо зашарила в необъятной своей кошелке.

— На вот, сынок, пожуй пирожков на недостачу. Этот вот с капусткой, этот с яблоками, а этот и сама забыла с чем. Раскусишь — узнаешь...

Три пирожка оставила бабка? Или четыре? Пять?..

— Считайте! Считайте дальше! — слышится над головой требовательный мужской голос.

— Шесть пирожков... семь... восемь...

Удушливо-сладкий запах эфира мягко обволакивает голову, невыносимо хочется спать.

— Считайте! Считайте! — твердит тот же голос.

— Одиннадцать... двадцать три... четырнадцать...

— Приготовить зажимы! Скальпель! — Это было последнее, что услышал Михаил перед тем, как погрузиться в долгий операционный сон...

«Дзиньк!..» — звучит коротко и оборванно, будто случайно, мимоходом задели рукавом кнопку звонка. Но вслед за тем раскатывается такая длинная заливистая трель, что сомнений больше не остается — это за мной. Я вскакиваю с постели и начинаю быстро одеваться. Шаркают по коридору разношенные шлепанцы матери, тонко звякает дверная цепочка.

— Вы уж не сердитесь, Анна Викентьевна, — слышится деликатно приглушенный голос нашего шофера Геннадия Спирина, — срочно нужен, меня дежурный послал...

Мать впускает Спирина в квартиру, ворчливо предлагает раздеться.

— Как хотите, Гена, но без чашки кофе я вас обоих не отпущу. Никуда ваши преступники от вас не денутся!..

Моя дорогая родительница преподает в школе математику. С тех пор, как я после окончания юрфака стал работать в угрозыске, она увлеклась детективами. Надеется хотя бы из них узнать о нашей работе — я ее информацией, естественно, не балую. Раньше мать злило, что чуть не в каждом втором детективе сыщиков поднимают с постели и среди ночи, и в выходной. Теперь, кажется, она стала более снисходительной к авторам, понимает: это не штампы и не банальность — это жизнь.

Мать отправляется на кухню варить кофе, я высовываюсь из своей комнаты.

— Гена, заходи! Что там стряслось?

— Тяжкое, Дим Димыч! В вашей зоне...

Вообще-то мое полное имя Дмитрий Дмитриевич, но в райотделе меня для краткости все зовут Дим Димычем. Даже начальство пишет на заявлениях граждан: «Дим. Дим. Разобраться и доложить!» Разбираюсь. Не всегда удачно (по причине зелености), но всегда азартно, с полной выкладкой — по той же причине.

Меня так и подмывает броситься к Геннадию, расспросить поскорей и поподробней обо всех обстоятельствах происшествия. Но я с самого начала нацепил на себя бесстрастную маску многоопытного, всепонимающего оперативного работника и теперь вынужден играть навязанную самому себе роль. Мой голос сух, отрывист, подчеркнуто деловит.

— Давай по порядку: что, где, когда?

— Таксиста порезали. Вчера, в двадцать три часа, на Рандавас.

— Грабеж?

— Не похоже. Пиджак с деньгами не тронут.

— Свидетели есть?

— Мать таксиста. Видела преступника издали.

— Значит, таксист заезжал домой?..

Тихонько вошла мать, стараясь не греметь посудой, расставила на столе чашки с кофе, тарелки с бутербродами. Видимо, она слышала последние слова Гены — остановилась у дверей, заинтересованно ожидая продолжения.

Я оглядываюсь.

— Ты прости, мама, но у нас чисто служебный разговор. Обещаю: когда раскрутим это дело, доложу во всех подробностях.

Она обиженно поджимает губы:

— Ухожу, ухожу, секретничайте.

И выходит, плотно притворив дверь. Сыплю сахар в чашку, придвигаю сахарницу Геннадию.

— Давай дальше! Кто осматривал место происшествия?

— Следователь и Волков. В его дежурство случилось.

— Нашли что-нибудь?

— Абсолютно! Улица темная, свет от фонаря слабый. Я, конечно, фарами подсвечивал, да толку...

— Приметы преступника мать таксиста назвала?

— Очень слабенькие. Среднего роста, худощавый... был одет в светлый плащ...

М-да, приметы, как говорится, среднеевропейские, по таким можно заподозрить чуть не треть человечества. Начинать, видно, придется с нуля...

Гена уже насытился и теперь с почтительным любопытством оглядывает книжные стеллажи, протянувшиеся во всю стену до самого потолка. Впрочем, живем мы в новом доме, так что «до потолка» — критерий сомнительный. И все же — впечатляет.

— Дим Димыч, неужто все прочитали?

— Увы, Гена, меньше половины. Вот ужо уйду на пенсию, почитаю всласть.

Геннадий прыскает, мельком взглядывает на меня. А ну, сотворю-ка я с ним маленький опыт. Если удастся, значит, тьфу, тьфу...

— Ошибаешься, Гена, уже двадцать пять стукнуло.

Спирин смотрит на меня удивленно и недоверчиво.

— Дим Димыч, как вы угадали, о чем я подумал? Телепатия?

Я рисую на лице снисходительную усмешку.

— Элементарная логическая цепь. В моей фразе про пенсию крылась несуразица, претендующая на остроту. Ты ее оценил — благовоспитанно хохотнул. Потом бегло глянул на меня — прикинул, сколько лет. От родных и близких знаю, что выгляжу моложе. А чем ты прозорливей их? Тоже мысленно дал меньше. Сходится?

— Абсолютно! — выпаливает Гена любимое словечко.

— Ну и отлично! А сейчас — в больницу, к потерпевшему.

На пороге мать сует Генке пакет с провизией. Безусое мальчишеское лицо сержанта заливается помидорным румянцем; есть такая слабинка — любит поесть. Самое удивительное, что при всем своем богатырском аппетите Гена тощ, как кошелек перед зарплатой.

Реанимационное отделение я нахожу быстро — оно расположено у самых больничных ворот. Все продумано: когда решают секунды, на пути к операционной не должно быть лишних метров. На двери лаконично-суровая табличка: «Посторонним вход воспрещен!» Посторонним я себя не считаю и потому, не колеблясь, нажимаю на кнопку звонка. Щелкает замок, в меня палит дуплетом любопытствующий взгляд молоденькой и, вроде бы, хорошенькой медсестренки.

— Я из угрозыска. Мне нужно срочно повидать раненого таксиста.

— Минуточку, я позову врача...

Медсестра убегает, не забыв захлопнуть дверь. Минут через десять, когда я уже собираюсь звонить второй раз, в дверях вырастает высокий сухопарый мужчина примерно моего возраста. Солидней и старше его делает аккуратная шкиперская бородка, закрывающая верхнюю пуговицу серого, с голубоватым оттенком халата. Он ни о чем меня не спрашивает, только смотрит вопросительно-недоумевающе.

Я протягиваю свою книжечку. Он долго и, кажется, тщательно изучает мое удостоверение, но по его нездешним, отсутствующим глазам я вижу, что мысли врача там, с больными, что мой визит не к месту, не ко времени, и вообще он с трудом понимает, кто я и зачем здесь.

— Агеев, из уголовного розыска, — повторяю я дважды, пытаясь пробиться сквозь чащобу забот и тревог, обступивших врача.

Он коротко взглядывает на меня.

— Сеглиньш — лечащий врач. Чем могу быть полезен?

— Доктор, мне нужно поговорить с таксистом!

Его губы непримиримо смыкаются.

— Не пущу! И не машите своей книжечкой!

— Что, доктор, ему очень плохо?

— Состояние крайне тяжелое. Глубоко проникающее ранение в область живота, поврежден тонкий кишечник...

— Жить будет?

Врач медлит с ответом.

— Сейчас трудно сказать. Потеряно много крови, есть опасность сепсиса...

Я корректно, но настойчиво оттесняю Сеглиньша в коридор, пока входная дверь не захлопывается за моей спиной.

— Доктор, вы должны понять — этот разговор нам очень важен. Носков — единственный, кто видел преступника в лицо.

Сеглиньш с сомнением качает головой.

— Нет, нет, ваше посещение его взволнует и... Может быть, завтра?

Я настаиваю:

— Доктор, дорога каждая минута! Преступник на свободе, кто знает, каких еще бед он может натворить!..

— Хорошо! — решился наконец Сеглиньш. — В порядке исключения даю вам две минуты. Наденьте халат, я сам вас провожу.

Халат был явно женский, мои костлявые плечи в него не влезали, и после нескольких неудачных попыток я набросил его сверху. Идя вслед за Сеглиньшем длинным больничным коридором, я напряженно обдумывал предстоящий разговор. Неясного в этой истории было много, но сейчас надо задать самые важные, самые неотложные вопросы, без ответа на которые трудно начинать розыск.

Раненый лежал в одиночной палате, окруженный сложной аппаратурой из стекла и никеля. Он дышал тяжело и прерывисто, на лбу серебрились мелкие бисеринки пота. Врач промокнул его лоб марлей, сказал негромко:

— Миша, к вам товарищ из милиции. Вы сможете говорить?

Носков с усилием открыл глаза, в них застыла неутолимая боль.

— Спрашивайте, — едва слышно прошептал он.

Я понял, какого труда стоит ему каждое слово, растерялся и забыл заготовленные вопросы. И тогда он начал рассказывать сам. Михаил шептал быстро, бессвязно, спотыкаясь на трудных буквосочетаниях. Ему, видимо, необходимо было выплеснуть наболевшее, освободиться от навязчивых образов, засевших в воспаленном мозгу.

— Я чинил машину... а этот... в плаще... приставал к девушке... пьяный такой, злобный... Они ссорились... он замахивался... я пошел к ним... хотел помочь... она убежала... Я вернулся к машине, слышу... кусты трещат... Вытащил... и тогда он... тогда он...

Лицо раненого исказила мучительная гримаса, он застонал, заскрипел зубами, заново переживая случившееся. Сеглиньш встревоженно приподнялся, движением бровей указал на часы.

Я заторопился.

— Как он выглядел?

— Ниже меня... худой... длинные волосы...

— Вы его раньше встречали?

— Нет... кажется, нет...

— Что вам запомнилось в его лице?

— Баки... баки на щеках...

Михаил сцепил зубы, подавляя готовый вырваться стон. Сеглиньш поднялся, сказал решительно:

— Все, инспектор! На сегодня хватит!

— Миша, Миша! Вспомните еще что-нибудь! Может, вы слышали их разговор? Вспомните, Миша, вспомните!..

Носков закрыл глаза, и было не понять: то ли он снова впал в забытье, то ли обдумывал мой вопрос.

— Идемте, идемте, ему нужно отдохнуть.

Сеглиньш вежливо, но твердо взял меня за руку и повлек к выходу. У дверей я оглянулся: Носков слабо шевелил пальцами, как бы подзывая к себе. Я вернулся почти бегом.

— Вспомнили?

— Пить, — шептал раненый бескровными губами. — Пи-ить...

Я обернулся к Сеглиньшу, он уже стоял рядом.

— Доктор!..

— Нельзя! Ему вчера весь кишечник перешили. Операция длилась три часа... — Врач говорил все это шепотом, опасливо косясь на Михаила — не слышит ли.

— Пиить!.. — Носков лихорадочно облизывал запекшиеся губы, под болезненно трепещущими ресницами замерцали слезинки.

— Ну что мне с тобой делать! — Сеглиньш смочил водой ватку, осторожно провел по губам раненого.

Облегченно вздохнув, Михаил открыл глаза. Я легонько пожал его вялую ладонь.

— Счастливо, Миша, выздоравливай поскорей!

Он обхватил мою руку холодными негнущимися пальцами.

— Увидите маму... передайте... пусть не волнуется... И Алла... ей нельзя... А я... я... выбак... выкаб... выкарабкаюсь...

Наша работа — не для слабонервных, но к подобным сценам иммунитета у меня еще не выработалось. Да и вряд ли это когда-нибудь случится. Сострадание к страданию, злость против зла... Если нет в душе этих чувств, трудно, даже невозможно работать в милиции...

У самого выхода меня нагнал Сеглиньш.

— Вы непременно должны найти этого подонка, слышите? Смерть всегда страшна, но когда она подступает к таким вот молодым...

— Вы спасете его, доктор?

— А вы? Вы найдете преступника? — И, не дожидаясь ответа, сказал: — Вот и я ни в чем не уверен... Вы, наверно, думаете: «Какой злобный и мстительный, как он жаждет покарать преступника!» Вовсе нет, инспектор. Просто я считаю: чем лучше работает милиция, тем меньше работы нам, хирургам. Прощайте, инспектор!