— Ивар Янович, — начал я без предисловий, — только что вот этой самой рукой пожимал руку преступника.

— Нашел чем хвалиться, — насупился Бундулис. — Почему не задержал?

— Нет фактов! Сплошная интуиция и внутреннее убеждение. А «по сознанке» он не пойдет, это уж точно. Надо припереть к стенке неотразимыми доказательствами.

И я подробно рассказал о допросе Дюндина. Верный своей привычке думать на ходу, Ивар Янович зашагал по кабинету.

— Знаменитый датский физик Нильс Бор высказал однажды такую мысль: «Вряд ли эта теория верна — она недостаточно безумна». Относилось это, правда, к сфере научных исследований, но ведь мы тоже можем причислить себя к исследователям жизни. Жаль только, изучать нам приходится не самые светлые ее стороны. Я это к тому, Дим Димыч, что твоя идея причастности Дюндина к преступлению достаточно безумна...

Я приосанился:

— Спасибо на добром слове, Ивар Янович. Обычно вы не слишком щедры на комплимент.

— Обычно ты его не заслуживаешь, — рассмеялся Бундулис.

Благовоспитанной улыбкой я поддержал шутку начальника.

— Ивар Янович, правда ли, что преступника всегда тянет на место преступления? Есть такая легенда в народе...

— «Всегда» — чересчур категорично, я бы заменил это слово более гибким — «иногда». Да, бывает, но никакой мистики здесь нет. Преступник хочет убедиться, не оставил ли он следов, не видел ли его кто-нибудь. Смешавшись с толпой любопытствующих, он может наблюдать за действиями милиции...

— Именно так было с Дюндиным! — выпалил я. — В субботу Дюндин крепко выпил, этого он не отрицает. В поисках приключений вышел из дому, на Рандавас встретил свою бывшую знакомую Лауру, гулявшую с новым поклонником, стал ее оскорблять. И вот тут неизвестный солдат подбил ему глаз. Дюндин засел в кустах, чтобы расправиться с обидчиком, когда тот пойдет обратно, и в этот момент его выдернул из засады таксист. Дюндин ударил таксиста ножом и скрылся. Через некоторое время вернулся, замешался в толпу. Стопроцентное алиби! Вот как все было, Ивар Янович!

Бундулис останавливается передо мной, смотрит изучающе:

— Знаешь, Дима, что самое опасное в нашем деле? Да и не только в нашем. Самое опасное — это неуемная наша жажда поскорей отрапортовать. Об успехах! О победах! О достижениях!.. Пусть даже очень сомнительных. Но — первыми и поскорей!.. Тяп-ляп и — клеточка!.. Мы будем праздновать победу, а настоящий преступник — непойманный, а потому еще более опасный...

— Ивар Янович, но вы же сами...

— Да, признаюсь, сначала ты меня увлек своей пламенной аргументацией. Но, поостыв, продумав весь твой диалог с Дюндиным, я вижу — здесь еще много неясного. И прежде всего — происхождение шрама. Вся твоя версия основана на том, что удар нанесен солдатом. А если нет? Если Дюндин действительно напоролся на косяк? Надо, чтобы Лаздуп сходил к Дюндину домой и осторожненько поинтересовался этим шрамом. При каких обстоятельствах возник, обращался ли Дюндин к медикам?..

Бундулис снова отправляется в путешествие по кабинету.

— Ты, Дим Димыч, наверно, думаешь — послал же бог начальника: то одобрит план поиска, то забракует, то согласится с версией, то усомнится. Что поделаешь, Дима, к истине надо идти через сомнения. Это мое твердое убеждение, хотя некоторые и считают, что Бундулис ни в чем не сомневается. — Он снова останавливается передо мной и смотрит в упор пронизывающим до пят взглядом.

Я смущенно отвожу глаза в сторону — быть выволочке. Кто-то рассказал Бундулису об ошибке в отношении Валета и его мнимого алиби. Лаздуп? — Исключено! Значит, Бурцев?..

— Любопытные, Дим Димыч, дела творятся в последнее время: о принципиально важных вещах я узнаю не от своих подчиненных, а из третьих уст. И преподносятся эти сведения не в полный голос, а шепотком почему-то. Как ты это объяснишь?

Как я могу объяснить то, что объяснению не поддается? Сказать, что Бурцев отсоветовал — смехотворно. В двадцать пять лет пора быть и поумнее, и посамостоятельнее. Но Бурцев-то, Бурцев каков! Сам же и распустил слушок, чтоб досадить Бундулису...

— Ивар Янович, я сперва хотел, а потом подумал...

— Не в том направлении ты думал, Агеев! Я понимаю — ты не хотел меня огорчать: пусть, мол, старый дурак по-прежнему считает, что он всех умней, что он первый вскрыл ошибку, которая повела следствие по ложному пути. Запомни, лейтенант, есть у нас два бога: истина и справедливость — им и молимся. А с раздутым самолюбием и непомерной самоуверенностью в угрозыске делать нечего — здесь тебе не театр.

— А в театре, значит, можно? — пытаюсь я шуткой разрядить атмосферу.

— Можно, — уже миролюбиво откликается Бундулис. — В искусстве честолюбие — едва ли не главный движущий стимул. А мы — люди скромные, нам важен результат, а не оценка.

У меня на языке вертится один вопрос, но я никак не решаюсь его задать. И все-таки, если я хочу вывести Бурцева на чистую воду...

— Ивар Янович, вы рассказали начальнику райотдела о том, что я не проверил время по телепрограмме?

Бундулис смотрит на меня с откровенным интересом.

— Ах, вон оно что! Теперь мне понятно, откуда дымом тянет. Нет, Дим Димыч, не сказал, настолько-то у меня хватило разумения. Я вообще без надобности не распространяюсь об ошибках подчиненных и тебе не советую. Ты, хоть и небольшой, но тоже начальник. Где-то я читал, что человека невредно даже чуть-чуть перехвалить: он тогда постарается подняться на цыпочки. А вот излишняя руготня вколачивает в землю. — Бундулис набил свою трубку с чубуком в форме головы Мефистофеля, с наслаждением затянулся. Комната заполнилась медовым ароматом «Золотого руна». — Это все беллетристика, Дим Димыч, давай о деле. Если Дьяков действительно вышел из дома в пол-одиннадцатого, значит, никакого алиби у него нет. Что дали его допросы?

— Отрицает все начисто!

— Заключение экспертизы есть?

— Окурки «Элиты» в кустах оставлены человеком с третьей группой крови. Такая же у Валета. Курит «Элиту». Впрочем, Дюндин — тоже...

Бундулис поднес спичку к погасшей трубке.

— Вот за это я ее и люблю — больше раскуриваешь, чем куришь. Переходи, Дим Димыч, на трубку — все же меньше вреда для здоровья.

— Да я пока, вроде, не жалуюсь.

— Именно что пока... Слушай, Дим Димыч, так может нам и ловить больше некого? Бесспорного алиби у Дьякова нет, окурки оставлены им. Преступник давно у нас под замком — такой мысли ты не допускаешь? Может, потому и результатов нет, что гоняемся за призраком, а?..

Я медлю с ответом. А как же Дюндин? Такая многообещающая версия! Да и Бундулис не всерьез говорит — вижу по усмешке.

— Пока, Ивар Янович, я не пришел к определенному выводу. Сегодня вечером, на втором свидании с Лаурой...

За спиной Бундулиса приоткрывается дверь, и я вижу в щелочку фасонистый пробор Леши Волкова. Отчаянно жестикулируя, он пытается выманить меня в коридор.

Бундулис неожиданно резко оборачивается.

— Леша?! Ты чего там семафоришь?

Волков вытягивается в струнку.

— Товарищ майор! Найден очень важный свидетель!

— Так давай его сюда! — оживляется Бундулис. — Нам сейчас только свидетелей и не хватает. Все есть: безумные идеи, косвенные улики...

В сопровождении сияющего Волкова в кабинет входит отчаянно курносая девчоночка, на пышных золотистых волосах — лихо заломленный берет. Брови у нее такие высокие, словно она однажды сильно чему-то удивилась, да так и осталась навсегда удивленной.

— Проходи, проходи, Зина, — подбадривает Леша. — И повтори все, что мне рассказывала.

Девушка садится на краешек стула, быстренько оглядывает нас — кто тут главный? — и поворачивается к Бундулису.

— Я работаю на троллейбусе девятой линии. Вечером, конечно, народу мало, каждый пассажир заметен. Этого парня я увидела, когда он выбежал с улицы Варга. Он мне замахал рукой и крикнул что-то. Я, конечно, подождала, пока он войдет, и только тогда тронула машину. В зеркальце, конечно, наблюдаю. И так обидно мне показалось — я, как порядочная, ждала его в ущерб графику, а он не соизволит билет компостировать. Я, конечно, по микрофону напомнила: «Граждане, не забывайте компостировать билеты!» А он ухмыльнулся так нахально и на следующей остановке вышел. Меня, конечно, потом совесть мучила: может, у парня при себе билетов не было, заставила пешком топать...

Бундулис торопливо листает уже довольно пухлую папку с делом. Нашел, что искал, прочел, хмыкнул удивленно. Взял со стола погасшую трубку, не зажигая, сунул в рот — при женщинах наш начальник не курит.

— Так, так, Зиночка, продолжайте. Все, что вы рассказываете, чрезвычайно интересно. Вы могли бы описать своего пассажира?

Девушка сдвигает брови к переносице, говорит, вспоминая:

— Он был в светло-зеленом плаще до колен... Волосы русые, вьющиеся немного... на щеках баки... В общем, довольно симпатичный... Хотя он, конечно, не в моем вкусе. Маленький потому что. Разве это мужчина — сто семьдесят сантиметров?

Бундулис криво усмехается:

— Зиночка, во мне сто шестьдесят семь, но я пока еще состою в мужчинах...

— Ой, извините, — зарделась девушка. — Болтаю невесть что. Вы, конечно, не обращайте внимания, это со мной бывает...

Все-таки в чем-то прав Бурцев: есть у нашего милейшего начальника струнки, которых лучше не касаться. Легкомысленное замечание Зиночки явно выбило Бундулиса из строя — он сердито нахохлился и, кажется, совершенно потерял интерес к этому действительно важному свидетелю. Заканчивать допрос, видно, придется мне.

— Что вам еще запомнилось, Зина?

Девушка смотрит на меня растерянно — все еще переживает свою оплошность.

— Про глаза скажи, — шепотом подсказывает Волков.

— Ах, да, — стряхивает оцепенение девушка, — взгляд у него очень недобрый. Колючий какой-то, злобный, у меня, конечно, все внутри захолонуло, когда он глянул...

— Точный словесный портрет! — восклицаю я, вспоминая угрюмую физиономию Дюндина. — Вам, Зиночка, не водителем работать, а преступников ловить!

— Ой, а он разве преступник? — всплескивает руками девушка. — А что он натворил?

— Это мы как раз и выясняем. Прошу о нашем разговоре — ни одной живой душе.

— Минуточку, Зина, — останавливает ее на пороге голос Бундулиса. — Скажите, вы хорошо рассмотрели его лицо? Над левой бровью ничего не заметили? Шрам, синяк, кровоподтек?.. Постарайтесь припомнить!

Я мысленно колочу себя кулаком по лбу — тупица, бестолочь, тишкодум. Это же просто, как вермишель! Согласно моей версии, преступление произошло после стычки с солдатом — значит, Дюндин должен был вскочить в троллейбус уже с отметиной над глазом.

Девушка поднимает еще выше навеки удивленные брови, нерешительно пожимает плечами.

— Нет... кажется, нет...

— Спасибо, Зиночка, всех благ!

Нет, психолог я все же никудышный. Как я мог подумать, что Бундулис оскорбился мимолетной репликой девушки? Он просто ушел в свои размышления об этом непростом деле.

Леша галантно распахивает перед девушкой дверь, они выходят вместе. Бундулис подносит спичку к мефистофельской голове своей трубки.

— Не Дюндина она везла, Дим Димыч. Я посмотрел в протоколе его адрес — он живет в противоположной стороне...

Так рухнула еще одна версия — весьма, на первый взгляд, перспективная, а на самом деле грубо сотканная из случайных совпадений, субъективных впечатлений и интуитивных домыслов. Лаздуп привалил ее, уже похороненную, еще парой камушков. Поговорив с соседями, участковый выяснил, что Дюндин в тот день повздорил со своим собутыльником. Тот ударом кулака рассек ему бровь, жена испугалась крови, вызвала «Скорую». Вот так Дюндин и оказался на месте происшествия — его высадили из машины и поместили раненого таксиста. Стало понятно, почему Дюндин скрывал на допросе происхождение шрама: боялся, что его привлекут к ответственности за хулиганство — истинным-то зачинщиком драки был он сам.

Бундулис с иронической усмешкой рассматривает мой унылый лик.

— Что, Дим Димыч, опять надо начинать с нуля? Привыкай, привыкай, мне-то это знакомо. Давай вместе думать, что будем делать дальше...

Он поднимается из-за стола и начинает не спеша, то и дело останавливаясь, расхаживать по кабинету.

— Знаешь, Дим Димыч, хотя твоя последняя версия не подтвердилась, есть в ней одно рациональное зернышко. Мы в своих рассуждениях все время исходили из агрессивности преступника. И не без оснований. По свидетельству Ксении Борисовны, юнец яростно наскакивал на девчонку. Пассажир такси добавил к этому, что парень кричал: «Предательница, всю душу ты мне истоптала!» Заметь, кстати, какой изысканный оборот... Так вот. У нас постоянно перед глазами беснующийся юнец, девица с ее криком «Валера, не надо!» А где третий? Мы не знаем ни его примет, ни его имени, ни его реакции на происходившее. В своей версии ты впервые предположил, что солдат не был безучастным свидетелем, что он дал отпор ошалевшему ревнивцу. Вот почему, Дим Димыч, в развитие твоей версии я выдвигаю свою: Валерой звали солдата, к нему относился крик девчонки. Что скажешь?..

Что я мог ответить — логика Бундулиса была безупречной. Конечно, все так и было! Солдат рвался в бой, но Лаура, зная, что у преступника нож, удерживала его от драки, повторяя, как заклинание: «Валера, не надо!» Солдата звали Валерой, солдата! В сущности, я все время топтался вокруг одной-единственной версии: преступник — Валера. Да, конечно, в девяноста девяти случаях из ста испуганный женский возглас должен относиться к нападающему... Кроме того, о третьем вообще не было известно, он всплыл совсем недавно. Слабые утешения! Кто впервые назвал имя Валера? Сеглиньш! Это он позвонил и сообщил, что таксист вспомнил имя преступника. А за полчаса до этого звонка ввалился Лаздуп с фотографией Валерки Дьякова... Вот они — истоки ошибки, которая вывела розыск на ложный путь. По нему я и тащился, добровольно нацепив шоры на глаза: по сторонам не смотреть, вперед, только вперед. И пришел туда же, откуда вышел...

Бундулис сел рядом, приобнял за плечи.

— Выше голову, Дим Димыч! Это всего лишь предположение, очень может быть, что оно не подтвердится. Его надо проверить сегодня же, при встрече с Лаурой. Незаметно подведи разговор к солдату и, улучив момент, назови его Валерой. Интересно бы посмотреть, как она прореагирует... Сходить, что ли, мне с тобой, постоять в сторонке?.. Нет, не пойду, думаю, ты и сам сделаешь нужные выводы. Если моя версия верна, это значительно усложняет розыск. Теперь преступником может оказаться Андрей, Николай, Константин... словом, имя перестало быть главным ориентиром...

— Товарищ майор, может, не дожидаясь вечера, задержать Лауру? Ведь знает она преступника, знает!

— Остынь, кипяток! Задерживать Лауру у нас нет оснований. Что мы ей предъявим? Пакеты, которые ей передавал Валерий Дьяков? Но сейчас почти невозможно установить их содержимое. Единственное, что нам дозволяет процессуальный кодекс, — пригласить Лауру в качестве свидетеля. Но такая, какой ты ее обрисовал, вряд ли захочет нам помочь.

— Точно, Ивар Янович! При нападении на таксиста Лауры не было. Это позволяет ей делать вид, что она ничего не знает ни о преступлении, ни о преступнике.

— Вот видишь, тем более нельзя пороть горячку. Иди и хорошенько продумай план встречи с Лаурой. Потом зайдешь — уточним детали.

Когда я подходил к своему кабинету, из него тихо выскользнул худенький мальчонка с ушами-лопухами. Вид у него был скорбный и покаянный — похоже, только что исповедовался Бурцеву в грехах. Но едва дверь за ним захлопнулась, как мальчишка разудало гикнул и припустил по коридору.

— Видал, как надо воздействовать? — горделиво спросил Бурцев. — Плотненько я с ним побеседовал, чуть слеза мальца не прошибла. Ты бы так не смог, Дим Димыч, нет еще у тебя родительского опыта. Тонкая это вещь — детская психология...

Хотелось мне изречь что-нибудь ядовитое насчет воспитательного влияния, которое эффективно лишь в стенах кабинета, но после той подлости, что Бурцев со мной сотворил, я решил объявить ему бойкот. А он болтал, как ни в чем не бывало, оживленно и радостно:

— Между прочим, Дим Димыч, спешу порадовать — окончательно установлено, что Валет непричастен к нападению на таксиста. Ты спросишь, кто вразумил? Мальчуган! Это ж не простой пацаненок, это ж третий соучастник кражи на комбинате! Сижу вчера в кабинете, уже совсем собрался домой, вдруг звонок из дежурки. Бурцев, спрашивают, тебе, часом, шерсть не нужна? А что, говорю, дорого просят? Да нет, отвечают, тут один малец задарма отдает. Нам, правда, не доверяет, требует самого главного по шерсти... Спускаюсь, гляжу — сидит хлопчик и руками за мешки держится. За те самые, что я пятые сутки ищу. Как же, спрашиваю, ты их донес? А мне, отвечает, дядя Сережа помог. Ну, я мигом смекнул, что за дядя. Это же Сергей Курсиш, помнишь, я с ним на комбинате душеспасительную беседу имел. И, видишь, проняло — разыскал второго помощника Валета. Так что теперь Дьяков не отвертится. И свидетели есть, и шерстка нашлась... Дим Димыч, ну что ты надулся, скажи хоть словечко. Такой радостный день у меня!..

— И что ты собираешься делать с мальцом? — нарушил я обет молчания.

— Привлекать его не буду, хотя, если откровенно, есть за что. Но сам пришел, сам принес, все подчистую рассказал. Передам на комиссию по делам несовершеннолетних. Пускай мамашу штрафанут, чтоб получше присматривала. Ну, и школе, естественно, втык следует сделать...

Не хочется отравлять Бурцеву праздничное настроение, но надо выяснить все до конца, чтоб никаких недомолвок.

— Игорь Константинович, как же так получилось? Уговаривал не ходить к Бундулису, не растравлять его самолюбие, а сам...

— Что сам? — всполошился Бурцев.

— Распустил по отделу слушок об его ошибке, поставил меня в неловкое положение...

У Бурцева задергалось левое веко.

— Дим Димыч, клянусь всем, что дорого, это — Бессонов. Я с ним полаялся из-за небрежно проведенной экспертизы и вскользь упомянул, как небольшая ошибка может повернуть весь ход розыска. Ах, Бессонов — старый ты сплетник, ну, я ж тебе!

Бурцев сорвался с места и выскочил за дверь — побежал ругаться с экспертом.

Сижу, обхватив голову руками, и думаю, думаю. Преступник не найден, и я чувствую себя в долгу неоплатном. Перед Ксенией Борисовной, постаревшей за эти дни на несколько лет. Перед Мишей Носковым, так безоглядно бросившимся на защиту незнакомой девчонки. Перед его женой Аллой, которая уже шестой месяц носит под сердцем ребенка — его ребенка. А еще я в долгу перед Добром, чьим солдатом являюсь, которое должно, обязано восторжествовать над Злом, как бы оно ни маскировалось, куда бы ни пряталось...

Я снова и снова листаю разбухшее за время розыска дело. Показания Ксении Борисовны... Выписки из протоколов допросов Валерия Дьякова, свидетеля Романа Фонарева... Беседы с парикмахером, Гришей Прибыловым... Объяснение Дюндина... Крепенько я с тобой обмишурился, Валера номер два! Валера номер три, согласно гипотезе Бундулиса — солдат...

«Валера, не надо!» — кричала Лаура. Что это — извечное стремление женщин примирить враждующие стороны, не допустить кровопролития? Или желание уберечь солдата от неизбежных в случае схватки неприятностей по службе?..

Скрипнула дверь, в комнату несмело заглянул Фонарев. Увидев меня, кивнул неуверенно и застыл у порога, как бы не решаясь войти.

— Входи, входи, чего в дверях топчешься, — радушно пригласил я, радуясь нечаянной передышке. — Где пропадал, Рома, сто лет тебя не видел?

Фонарев прошел к столу, сел на краешек стула.

— Я несколько раз заходил — к Игорю Константиновичу. Он и сегодня меня вызвал. Наверно, насчет Виктора Лямина.

— Подожди немного, Бурцев скоро вернется. Ну, как там Ксения Борисовна, Иван Николаевич? Ты у них часто бываешь?

— Почти каждый день. Надо же помочь, пока Миша в больнице.

— Как он там?

Фонарев вынул сигареты, закурил.

— Доктор говорит: самое опасное — позади. Говорит: пошел на поправку, недели через две можно выписывать... А у вас что слышно? Ребята в цехе интересуются, скоро ли преступника найдете?

— Ищем, Рома, ищем. Не так все просто, как кажется...

— Неужели никаких концов?

— Нет, почему же? Кое-что наклевывается. — Мой взгляд непроизвольно скользнул по снимку черноволосой красотки. Я подметил, что Фонарев давно уже заинтересованно поглядывает на фото Лауры, полуприкрытое бумагами. Я протянул ему снимок.

— Что, Рома, хороша девчонка? Может, встречал где-нибудь?

Фонарев осторожно взял снимок, вздохнул завистливо.

— Смотрится! Вот бы познакомиться!..

Я неопределенно улыбнулся. Нет, Рома, эта прелестница не для тебя. Уж очень ты неказист на вид. Все какое-то круглое, обтекаемое: круглое лицо, бесформенный, бульбочкой, нос, толстые губы, расплывчатый подбородок. Да и ростом не вышел — сантиметров сто шестьдесят пять, метр с кепочкой. Видно, не коснулась тебя акселерация, обошла своей милостью.

— Вот усы отрастишь как следует, тогда, может, и познакомлю, — пошутил я.

Роман огорченно пощупал реденькие рыжеватые усики, топорщившиеся над верхней губой.

— Не растут, проклятые! Чем я только их не мазал!.. Нет, не встречал такой. А кто это?

Я молча отобрал снимок. Хоть мы, Рома, и учились в одной школе, но на такие вопросы я отвечать не обязан. Раз не знаешь девчонки, сиди и жди Бурцева. А мне надо подготовиться к вечернему свиданию, обкатать в мозгу все возможные варианты... Итак, я — приятель Валета, готовый продолжить вместо него деловые контакты с Лаурой. Любопытно, кто стоит за ее спиной? Она, конечно, посредник, не более... Ладно, допустим, Лаура мне поверила. А как подступиться к главному?..

Фонарев сидел, покуривал, аккуратно стряхивая пепел в стеклянную пепельницу. Откуда-то с потолка свалилась последняя осенняя муха — вялая, полусонная. Роман с каким-то детским любопытством наблюдал некоторое время, как она безуспешно пытается выбраться из пепельницы, потом притушил об нее сигарету.

Вернулся Бурцев. Разгоряченный стычкой с экспертом, он дышал бурно, крупные желваки так и ходили по скулам. Роман поднялся ему навстречу.

— Добрый день, Игорь Константинович! Я к вам, по вызову.

Бурцев взглянул удивленно, потер бугристый, с высокими залысинами лоб.

— Разве я тебя приглашал на сегодня? Прости, совсем из головы вон, забегался. Ну, садись, раз пришел, побеседуем. Надо уточнить кое-какие детали. Понимаешь, Рома, шерсть-то мы все-таки нашли...

Они остались в кабинете, а я отправился к шефу. Нам предстояло во всех подробностях обсудить предстоящую встречу с Лаурой.