Сегодня ему почему-то вспомнился тот день, когда он впервые взял в руки фотографию Роберта. Это было словно в другой жизни и словно с другим человеком, хотя правильнее будет сказать, что тот другой человек исчез в ту же секунду, когда он прикоснулся к проклятому изображению. Павел так давно не смотрел на себя в зеркало, но здесь, в этой квартире, оно висело прямо напротив дивана, где он лёг. Следовало встать, дойти до кровати, отползти подальше от чёртового зеркала, но сил совсем не осталось. Зачем он только сегодня здесь лёг? Павел вспомнил – этот диван находился ближе всего ко входной двери, он надеялся в последний раз увидеть Богдана и Катю, посмотреть на их молодые лица. Но, глядя в проклятое зеркало, понимал, что шансов увидеть друзей у него практически нет.
Сейчас он не узнавал себя. Какой-то жуткий скелет, обтянутый жёлтой кожей, даже не человек – мертвец, который ещё дышит, не сдаётся, хотя пора бы. Почему ему вспомнилась та фотография? Потому что с неё всё началось? Павел не знал, он уже мало что понимал, мозг давал сбой. Понять, когда он спит, а когда бодрствует, становилось всё трудней. Одно оставалось ясно: он всё ещё был жив, так как испытывал жуткую боль и стыд за то, что сходил под себя. Зачем человек вообще стареет? Зачем жить, когда твой организм тебя предаёт, когда разум захватывает туман? Когда ты молод, о таком даже не думаешь.
Входная дверь открылась, и сердце Павла застучало быстрей. Но на пороге его комнаты появился не Богдан и не Катя. Перед ним стоял кто-то другой. Молодой человек с аккуратно зализанными чёрными волосами, одетый в белую рубашку и чёрную жилетку, держал в руках какой-то предмет, напоминающий то ли коробку, то ли шкатулку.
– Когда мы виделись в последний раз, это я был стариком, – сухо проговорил незнакомец. – Теперь же мы поменялись местами. Впрочем, при нашей первой встрече это был не совсем я. Как и ты сейчас не совсем ты.
– Мы знакомы? – просипел Павел. Его сердце охватил страх, словно перед ним стоял настоящий монстр.
– В какой-то степени, – уклончиво ответил незнакомец. – Ангел называл тебе моё имя, я Ноа. Но ты можешь звать меня Официант. Человек заслуживает имя, когда сделает что-то достойное, до этого момента у него есть лишь должность, что определяет его судьбу.
– Ты первый слуга Роберта, – вспомнив историю, рассказанную Ангелом, произнёс Павел.
– Я здесь не как его слуга, скорее, как твой друг. – Ноа опустился на одно колено и заглянул в глаза парня, запертого в теле старика. – Ты сегодня умрёшь, и тебе больше никогда не будет больно. Но ты достойно сражался, вынужден отдать тебе должное. Пожалуй, ты самый сильный антагонист, которого мне доводилось встречать. И именно ты должен был убить Роберта.
Официант поднялся. Сейчас, когда смотрел на Павла сверху вниз, он казался таким высоким, таким величественным.
– Пойми меня правильно, я хочу, чтобы мой господин возродился, но есть правила, и если ему суждено умереть, то убить его должен был ты, а не Богдан. Вот уж кто правда оказался в этой истории совершенно случайно. – Ноа выглядел расстроенным и как будто подавленным. Казалось, даже его тёмно-синие глаза потеряли глубину. – Но ты сегодня умрёшь, и вся слава за убийство Роберта достанется никчёмному художнику. Это его имя запомнят на века, это он получит бессмертие, а ты так и не узнаешь о своём таланте. Это печально. Но у меня есть для тебя прощальный подарок, возможно, он скрасит твои предсмертные муки. Хочешь знать правду? Знать, зачем Роберту понадобилась твоя девушка? Знать, кем была Аня во всей этой истории?
– Да, – только и выдавил Павел.
– Чтобы всё правильно понять, начать придётся издалека, но так картина станет наиболее полной. Счастливой смерти, Павел, – пожелал Ноа, а после склонился над стариком и, открыв перед ним шкатулку, исчез.
Сначала ничего не происходило, но затем перед Павлом появились титры, словно начинался какой-то фильм, транслируемый ему прямо в голову.
Роберт представляет!
Основано на реальных событиях
Он видел кукольные фигурки, которыми кто-то управлял с помощью верёвочек, как в детском театре. Марионетки ходили из стороны в сторону на фоне декораций старой эпохи. В это время голос за кадром вещал, и Павел был уверен, что он принадлежал Ноа:
Эта история о настоящей любви, которая должна была преодолеть время и смерть. В это сложно поверить, но когда-то давно Роберт полюбил одну девушку. Её звали Аннет. И для него она была самой прекрасной на свете. Молодой человек – а Роберт тогда и правда был ещё совсем юн – в ней души не чаял. Девушка также полюбила странного юношу с глазами разного цвета. Это во всех смыслах была самая что ни на есть настоящая любовь. Но однажды Аннет заболела. О да, в те старые времена по миру ходили страшные болезни, и лекарств от них не существовало. Молодая и красивая девушка умерла не от руки убийцы, а от болезни, которая захватила её тело. Сердце Роберта разбилось, и он проклял мир, в котором люди умирали просто так; проклял саму судьбу, ведь, если бы её убили, он бы мог отомстить, и тогда, возможно, ему стало бы легче. Глупцы твердят, что месть не лечит, но как отомстить самой судьбе, что уготовила Аннет такую участь? Находясь в плену безумия, Роберт учился воскрешать людей, но Аннет воскресить у него так и не получилось, поэтому он нашёл другой способ снова увидеть возлюбленную. Раз её нельзя воскресить, значит, она родится снова. Роберт верил, что, если набраться терпения, соблюсти все ритуалы и дождаться появления нужных людей, он сможет вернуть Аннет к жизни, и, если их любовь была сильна, она его вспомнит. Сейчас мы перенесёмся на несколько столетий вперёд, чтобы картина стала понятнее.
Голос на мгновение замолк, фигурки изменились, как и декорации позади них, теперь они стали больше напоминать современный мир с многоэтажками из бетона – Средневековье осталось позади. Ноа снова заговорил:
Отойдём от Роберта и поговорим о другом персонаже – о девочке по имени Света. Эта маленькая девочка завидовала своему старшему брату, который так хорошо рисовал. Живопись всегда её поражала; когда другие дети хотели играть в куклы, Света грезила картинными галереями. И мечтала эта девочка только об одном – создавать искусство. Она уговорила родителей отдать её в художественную школу, думала, что там её смогут всему научить, – смотреть, как легко и прекрасно рисует её брат Коля, было для неё невыносимо. Но в школе её могли обучить лишь основам. Света не обладала талантом к живописи, словно жизнь забыла в неё что-то вложить. На одном из таких уроков, когда очередная работа совсем не получалась, она выбежала из класса в слезах. Спрятавшись под лестницей, она горько плакала и жалела себя, именно там её нашёл молодой преподаватель. Его звали Ибрагим, и он знал гораздо больше всех учителей в этой школе.
– Насколько сильно ты хочешь научиться рисовать? – спросил Ибрагим.
– Больше всего на свете, – призналась Света.
– Иногда талант можно заменить стараниями и жертвами. Ты готова пожертвовать всем, о чём он тебя только попросит?
– Я готова на всё.
Ибрагим дал маленькой Свете очень старую книгу, благодаря ей она смогла призвать Роберта и начать служить ему. Но, к сожалению, эта девочка была всего лишь винтиком, и Роберт, возможно, не обратил бы на неё внимания, если бы не её брат.
У Николая и вправду был истинный талант: он рисовал прекрасные картины, которые, к сожалению, не воспринимала публика. Шли годы, а его работы так никто и не покупал: его стиль оказался слишком дерзким, картинные галереи отказывались выставлять работы художника-анархиста. Лишь лучший друг всегда его поддерживал. В отличие от Николая, Виктор был очень далёк от искусства. Весьма прагматичный человек, он старался думать на несколько ходов вперёд. Поэтому он поступил на юриста, в то время как Николай полностью погрузился в свои работы. Именно в период бурной молодости брату Светы явился Роберт. И если она его прежде не встречала, лишь изредка слышала голос у себя в голове и видела странные сны-послания, то Николаю он явился в своём истинном обличье. Роберт предложил художнику славу, пообещал, что его работы начнут покупать, а имя Николая Жданова останется в веках. В обмен призрак из прошлого просил о трёх услугах. Он не говорил, какие это будут услуги, назвал лишь первую – Николаю следовало познакомиться с поэтессой Наташей Ливановой. Обычное знакомство, не более того, но Роберт предупредил – если у них завяжется роман и в будущем родится дочь, её должны будут назвать Аннет. Задача не казалась сложной, но Николай понятия не имел, что ещё нужно будет сделать для Роберта. Поэтому он обратился за советом к лучшему другу. Виктор решил, что такую возможность упускать нельзя: художники – вымирающий вид, и прославиться без помощи сейчас нереально. Виктор также предложил включить в сделку и его: если этот Роберт может помочь художнику стать знаменитым, то ему не составит труда сделать так, чтобы он занял прокурорское кресло. Друг Николая посоветовал согласиться на условия призрака, если тот пообещает, что в них не будет входить чья-то смерть.
– Если никто не пострадает, то и бояться нечего, – произнёс в роковую ночь будущий прокурор.
Когда Роберт вновь явился Николаю, тот озвучил встречные условия: он становится популярным художником, ему не нужна мировая слава – главное, что его картины будут покупать, а Виктор становится прокурором – тогда он выполнит и остальные, пока ему неизвестные, две просьбы. Главное, чтобы ему не пришлось никого за это убивать. Роберт пообещал, что оказанные ему услуги не будут касаться смерти и никто не пострадает.
Итак, Николай поехал знакомиться с Наташей. Как только увидел эту девушку, он сразу же влюбился в неё. У них быстро закрутился роман, они поженились, и спустя какое-то время у них родилась дочь. Девочку назвали Аннет, но дома чаще всего её называли Аня. Это имя позже перекочевало и в садик, а затем в школу, даже учителя не называли её настоящим именем. Так уж вышло, что она была Аннет только по документам. Шли годы, и Николай совсем забыл про Роберта; его картины стали покупать, и он обрёл определённую славу, его же лучший друг стал прокурором.
Жизнь безмятежно лилась, пока Роберт не явился за второй услугой. Он попросил художника нарисовать свой портрет – тогда Николаю это показалось плёвым делом. Но, сколько бы он ни пытался, лицо человека из прошлого не ложилось на холст. Когда Роберт вновь явился к нему, он сказал, что портрет ему поможет закончить дочь, что в Аннет кроется невероятная сила, о которой он даже не догадывается. Николай не хотел втягивать в это дочку. Дурное предчувствие незаметно подкралось к нему, теперь становилось понятно, что он зря заключил эту сделку. Он напрямую спросил у Роберта, какой будет услуга номер три. Роберт улыбнулся и сказал:
– Услугой номер три станет твоя дочь. Ты познакомишь нас и отдашь её мне.
Николай никак не мог на это пойти, он не был способен закончить портрет и точно не мог отдать свою дочь. Постепенно художник начал сходить с ума. Перед смертью он позвонил Виктору и сказал, что они совершили ошибку и что теперь их семьи ждёт расплата. Николай с женой попали в автомобильную аварию и погибли, а Аня переехала жить к тётке, которая грезила Робертом и знала, как тому нужна её племянница.
Кукольный театр исчез, вместо декораций Павел увидел свою квартиру в Москве, сидящих Богдана и Аню, которые смотрели его телевизор. Голос тоже куда-то пропал, осталось лишь видео, снятое будто на скрытую камеру. Павел видел, как голова его уже мёртвой девушки опустилась на плечо парня, что давно стал ему другом. Они какое-то время так и сидели, просто глядя в экран. Павел не слышал их голосов, не знал, за каким сюжетом они наблюдают, что смотрят. Это продолжалось какое-то время, а потом сердце Павла сильно сжалось – он увидел их поцелуй. Ему стало так больно, что захотелось кричать, ведь в этот самый момент он блуждал по замку Роберта, рисковал своей жизнью ради них, а Богдан целовал его девушку, целовал Аню.
Эта сцена растворилась, теперь Павел увидел квартиру в Германии, ту самую, в которой он лежал прямо сейчас, просто другую комнату. В этой комнате Богдан рисовал портрет Роберта.
В такси его охватило внезапное спокойствие, ведь на самом деле они сделали всё, что могли, или даже немного больше. В руках у Богдана был Мегиддонский кинжал, и ему стало казаться, что всё на этот раз получится, ведь карты легли так, как надо. В конце концов, им же должно хоть раз повезти? Богдан вспомнил момент, когда он заперся в ванной, собираясь сжечь портрет Роберта. Тогда он и вправду был готов умереть, сейчас же ему как никогда хотелось жить. Он представлял, как убьёт Роберта, как с Павла спадёт проклятие. Конечно, им этого никто не обещал, но такое вполне возможно. В этих фантазиях у него была своя картинная галерея, ведь теперь ему хотелось чаще рисовать, а у Павла – книга, которую он всё-таки закончил: как-никак, идей у него теперь предостаточно – их история вышла непростой. У Богдана в голове родилось даже название для этой книги: «Искусственные ужасы». «Ужасы» – это события, через которые они прошли: он, Павел, Катя и все те, кто не дожил до конца. «Искусственные» – от слова «искусство», ведь именно оно привело их сюда. А ещё «Искусственные ужасы» можно прочитать как «ненастоящие». Как будто всего этого не происходило, как будто Роберта выдумали и его никогда не существовало.
Такси остановилось и прервало ход его мыслей. Они ехали дольше, чем он рассчитывал: не учёл пробки. До начала постановки оставалось совсем немного времени, стоило поспешить. Богдан быстро поднялся на нужный этаж и открыл дверь своим ключом. В квартире стоял жуткий запах затхлости и сырости, а может, ещё чего-то – он не мог определить. Павел лежал с широко открытыми глазами и не шевелился. На долю секунды Богдан решил, что опоздал, что его история уже закончена, но тот внезапно произнёс два слова:
– Привет, панк.
Богдан даже вздрогнул, но подошёл к другу, который сейчас больше походил на живого мертвеца.
– Я думал, ты уже умер, – признался Богдан.
– Не дождёшься, я переживу вас всех, – хриплым старческим голосом заявил Павел, и болезненная улыбка исказила его губы.
– Я знаю. – Богдан попытался улыбнуться в ответ, и слеза скатилась по его щеке, оставляя мокрый след. Он правда не хотел, чтобы Павел умирал, но, смотря на его лицо, понимал, что это почти невозможно. – Сегодня всё закончится, у нас есть Мегиддонский кинжал.
– Можно мне на него посмотреть? – с трудом приподнявшись и опираясь на спинку дивана, попросил Павел.
– Конечно, он твой. – Богдан аккуратно вложил артефакт в руки уже даже не друга, а скорее брата, с которым ты часто ругаешься, иногда всем сердцем ненавидишь, но именно он становится тебе ближе всех остальных. Он сел рядом с ним, хотя знал, что уже надо бежать, ехать в театр, но разве одна минута что-то изменит?
– Спасибо, – сказал Павел, рассматривая кинжал, такой тяжёлый, увесистый и острый.
– Представляешь, а у меня сегодня день рождения, – произнёс Богдан, отведя взгляд, чтобы Павел не видел его слёз.
– Прости меня за всё, – услышал он, а потом ощутил сильную боль и холодное лезвие, вошедшее ему в подбородок.
Богдан повалился на пол. Ему хотелось закричать, но он не мог даже сделать вдох. Последнее, что он увидел, – это сползающего с дивана живого мертвеца, в глазах которого горел безумный огонь. Комнату словно накрыло алым покрывалом.
Павел ощутил, как тепло растекается по всему его телу, а Богдан – холод, какого не испытывал никогда прежде. Один умирал, чтобы другой остался в живых. В зеркале Павел увидел Мегиддона, смотрящего на него и улыбающегося жестокой улыбкой.
В следующее мгновение глаза Павла закрылись, и он провалился во тьму.
Зрители уже сидели на своих местах и ждали начала представления. В театре, как и предполагалось, яблоку негде было упасть, кто-то даже сидел на отдельно вынесенных стульях, что было грубым нарушением правил пожарной безопасности. Кто-то ожидал спектакля стоя, оказавшись в театре по знакомству. Такого количества людей эти подмостки ещё не видели. Царило давящее молчание. Ощущение, что вот-вот произойдёт нечто невероятное, сковало всех единой цепью.
За кулисами расположилась вся театральная труппа, каждый волновался по-своему. Густав, которому впервые приходилось заменять актёра, всем сердцем надеялся, что сегодня этот кошмар закончится. Он не думал о том, что будет завтра, когда журналисты опубликуют свои статьи о безумии, которое должно произойти на сцене. Он думал только о своём сыне. Ангел не сказал ему об одной большой проблеме, внезапно свалившейся на них. Не хотел его волновать. Хотя мысли о том, что, может, стоит всё отменить, пока не стало поздно, посещали его голову. Ангел нервничал как никогда. То, что Богдан всё ещё не появился, – крайне дурной знак.
Катя никак не могла до него дозвониться, и сейчас оставалась последняя возможность всё это прекратить. Да, погибнет много людей, но люди умирали во все времена. Если Богдан не появится, произойдёт нечто похуже. Ангел сидел в самом углу и размышлял о своих следующих действиях.
– До начала пять минут, – произнёс молодой статист, которому досталась роль в массовке. Он же выполнял разные мелкие поручения.
«Что же делать?» – этот вопрос сейчас мучил Ангела, который перебрасывал золотую трость из руки в руку. До этого самого момента он неплохо справлялся с ролью антагониста и не давал состояться пьесе. В этот же раз он решил всё переиграть, поверил, что если позволит Роберту родиться, то сможет убить его прямо на сцене. Возможно, спустя сотни лет он стал слишком наивным. Без Мегиддонского кинжала у них нет ни единого шанса, а кинжал, который находился так близко, снова исчез. Он корил себя за то, что отправил Богдана за Катей, ему стоило вернуть её самому. Теперь же, когда Богдан пропал, выбора не оставалось. Возможно, у него такая судьба – вечно срывать чёртову пьесу, не позволяя брату вновь родиться на белый свет.
– Мы должны всё отменить, пока ещё не слишком поздно, – обратился Ангел к Кате.
– Нет! – запротестовала она. – Вы сказали, что если эта пьеса не состоится, то мы все умрём. А я точно не хочу умирать и не хочу, чтобы умирали мои друзья. Думаю, Густав со мной согласится, отменять всё слишком поздно. Богдан задерживается, но он точно придёт. Всё ведь свершится только к концу третьего акта, так что у него ещё есть в запасе два часа.
– Ты готова рискнуть всем? Потому что, если ты ошибаешься, произойдёт нечто ужасное. Мы можем отсрочить рождение Роберта на сто, а может, и двести лет. Кто знает, может, к моменту, когда художники нарисуют ещё сто портретов и кто-то вновь решит поставить эту пьесу, у меня появится план получше.
– Нет, мы сделаем всё сегодня. Уверена, Богдан приедет, – твёрдо заявила Катя.
– Хорошо. – Ангел вздохнул с облегчением, ведь обычно это он принимал столь важные решения, и сейчас, когда Катя взяла всё на себя, ему стало даже как-то легче. Он понимал, что её не переубедить, её характер словно выкован из железа. – Тогда я поеду в вашу съёмную квартиру, может, что-то произошло и ему нужна помощь, надеюсь, управлюсь за два часа. А ты оставайся здесь на случай, если мы с Богданом разминёмся. План ты знаешь, убить Роберта нужно сразу после его рождения, потом это будет почти невозможно.
Он хотел выйти на улицу через гримёрку, но на его пути стоял Густав. Показаться тому сейчас на глаза было не лучшей идеей, это могло спровоцировать ненужные вопросы, поэтому Ангел пошёл к выходу через забитый зрителями зал.
Колин поставил небольшую камеру на штатив, и запись началась. Ему хотели запретить снимать, но, когда он сказал, что знает шефа полиции, его оставили в покое. Всё-таки администрация театра сама нарушала закон, разместив зрителей в большем количестве, чем разрешалось. Рядом с ним сидела молодая журналистка Йоко, которая всё хотела вступить в их узкий круг «Последователей Р.» и, как показалось Колину, перед началом спектакля флиртовала с ним, пока он не показал ей свой золотой член, отчего Йоко тут же изменилась в лице и прекратила мило болтать.
Оркестр заиграл увертюру, что предвещало начало представления. Колин уже практически принял удобную позу в своём кресле, как вдруг увидел Ангела, который спешно направлялся к выходу.
– Поцелуй меня на удачу, красавица, – только и произнёс Колин, после чего впился губами в губы бедной журналистки, которая толком и ничего не поняла. После недолгого поцелуя «Последователь Р.» направился к выходу, прихватив с собой свой золотой прибор.
– Эй, брат Роберта! – крикнул уже на улице Колин.
– Что тебе ещё? – злобно прорычал Ангел, когда обернулся и увидел уже знакомую физиономию.
– Ничего, просто хотел сказать, что ты не антагонист, а значит, я могу делать с тобой всё, что мне вздумается. – После этих слов Колин со всей силы ударил Ангела золотым членом по лицу.
Ангел тут же повалился на асфальт. Кровь из рассечённой брови залила ему единственный глаз, и он уже не видел, как Колин склонился над ним.
– Это тебе за мой зуб, сраный урод!
Колин стал наносить удар за ударом, превращая и без того уродливое лицо в кровавую кашу до тех пор, пока Ангел не потерял сознание.
– Сладких снов, – напоследок произнёс он, смотря, как раны на лице Ангела начинают быстро затягиваться. – Бессмертный ты ублюдок! – выругался Колин, после чего направился обратно в театр, спрятав окровавленный член во внутреннем кармане пиджака.
Когда он вернулся на своё место, спектакль уже вовсю шёл.
– Многое я пропустил? – спросил Колин у Йоко.
– Нет, а где ты был?
– Да так, разносил Ангелу лицо своим хуем. Во славу его брата Роберта.
– Круто, – прошептала Йоко, после чего накрыла руку Колина своей.
Среди зрителей в первом ряду расположился Александр Хольмберг, представитель компании самого Ларса фон Триера. Сегодня ему предстояло решить, достойна ли Эмилия Ланге сняться в новом фильме датского режиссёра. Сам Хольмберг и не представлял, какую цепочку событий он запустил, как только появился в жизни Эмилии. Ни о каком Роберте он и не слышал, поэтому сейчас пребывал в полном неведении. Чего нельзя было сказать о самой Ланге. Нервы натянулись, словно канаты. Она сразу заметила кастинг-директора, на которого ей так хотелось произвести впечатление. Сейчас она отыгрывала свою роль, и всё шло так, как надо, даже лучше, чем на репетиции. Играть эту партию с Густавом было непривычно – всё-таки Адольф гораздо лучше подходил на роль её любовника, – но у них вроде всё получалось. Третий акт подходил к самому концу. Ещё немного – и настанет момент самого важного монолога. Именно он полностью раскрывал её роль, вот почему она потратила на него все силы, репетируя снова и снова.
В партере повисла гробовая тишина, когда Эмилия вышла в центр сцены и остановилась. Тонкое розовое платье, больше походившее на прозрачный пеньюар, совсем не скрывало её округлившуюся фигуру, и всякий в зале мог лицезреть каждый миллиметр её тела. Она легко согласилась его надеть, не спорила, не возмущалась, ведь любой желающий легко бы нашёл её голые снимки или многочисленные секс-видео в интернете. В момент, когда она, сосредоточенная на монологе, полностью растворилась в роли, внезапная боль внизу живота пронзила её. Словно кто-то изнутри полоснул тонкой бритвой. Эмилия закричала от боли, и все в зале ахнули.
– Вот эта игра, вот это талант! – разнёсся гомон зрительских голосов.
Только Эмилия совсем не играла. Ещё одна волна резкой боли накрыла её, и на тонком розовом платье проступили красные пятна. Она схватилась руками за живот, из которого что-то пыталось вылезти. От невыносимой агонии – словно её раздирали изнутри – она рухнула на колени. Эмилия уже не могла кричать: лёгкие сдавило, воздух перестал нормально поступать. Она задыхалась, точно выброшенная на берег рыба. Изо рта доносился надсадный хрип. По щекам текли слёзы. Внутри неё что-то шевелилось и росло, чертовски быстро росло. Те, кто сидели поближе, смогли увидеть тонкие пальцы, что стали высовываться из широко открытого рта Эмилии. Её глаза залило кровью, она больше ничего не видела, лишь чувствовала монстра внутри себя, который пытался выбраться, разрывая её на части.
Александр Хольмберг поднялся со своего места и стоя зааплодировал, его примеру последовали и остальные.
– Браво, это невероятно! – кричали зрители.
Эмилия Ланге умерла как настоящая звезда, под звуки ликующей публики.
Аплодисменты вмиг стихли, когда одна рука прорвала живот уже мёртвой девушки, а вторая практически полностью вылезла из её глотки.
Боль ушла, как будто она никогда не испытывала её. Теперь живот снова стал плоским. Эмилия стояла посреди чёрной глади и думала, что, возможно, смерть – это не так уж и плохо. Пока не услышала впереди знакомый и до жути писклявый голос.
– Эмилия Ланге, а я тебя уже заждалась, – произнесла Скарлетт, стоявшая возле огромной ямы, из которой доносились леденящие кровь звуки.
Ей не хотелось приближаться к этой огромной дыре посреди всеобъемлющей черноты, но ноги сами понесли её туда.
– Здесь должен быть Вилли Кох, ведь ты убила его первым, – продолжала Скарлетт, не прекращая довольно улыбаться во все свои белоснежные тридцать два зуба. – Но так как ты убила его несознательно, здесь стою я. И теперь именно я буду целую вечность сбрасывать тебя в эту проклятую яму. Ведь убийцы должны страдать, а ты убийца, Эмилия Ланге!
– Отвали от неё, сука! – послышался ещё один знакомый голос. Эмилия обернулась и увидела Адольфа Брауна, что приближался к ней.
– Думаю, мы справимся и без твоей помощи, – злобно сказал он.
– Ну и ладно, страдайте вдвоём, – фыркнула Скарлетт, после чего растворилась в абсолютной черноте.
Адольф крепко обнял Эмилию.
– Мне жаль, что ты умерла, – только и произнёс он.
– Мне тебя не хватало, – ответила она, заглядывая в его глаза. – Густав ужасно исполнил твою роль.
– Значит, Густав сам меня заменил? Актёр из него и вправду никудышный, – не скрывая улыбки, сказал Адольф. Эмилия не подозревала, что он впервые улыбнулся с тех пор, как оказался в этом аду. – Прости, что втянул тебя в это.
– Я сама во всём виновата. И что теперь? – спросила Эмилия.
– Теперь мы будем прыгать в эту яму, – опустив глаза, произнёс Браун. – Очень много раз.
Эмилия подошла к пропасти и посмотрела вниз, туда, где копошилось море мертвецов, что тянули свои ужасные руки вверх, желая наконец насытиться и вонзиться гнилыми зубами в их мягкую плоть.
– Это очень больно? – дрогнув, спросила она.
– Нет, – соврал он. После чего взял её за руку, и они вместе шагнули в пустоту.
Катя всё время стояла за кулисами и видела лучше других, что произошло. Густав к этому времени уже покинул театр; он сделал это сразу, как только отыграл свою роль, – оставаться до самого конца ему совсем не хотелось. Поэтому он не видел, как Роберт всё-таки родился. Катя представляла это немного иначе, не настолько омерзительно. Он стоял весь в крови, абсолютно голый, без единого волоска на теле. Такой худой, жалкий, как будто даже беззащитный. С виду мальчишка не старше пятнадцати лет, одна кожа да кости. Роберт дрожал, будто его бил сильный озноб.
– Как же холодно. – Он смотрел под ноги и трясся, обхватив себя руками. – Можешь мне дать что-нибудь из одежды? – попросил он у Кати.
Она стала первой, на кого он посмотрел, и Катя увидела его глаза.
Она тут же сделала шаг назад. Его глаза. Один – голубой, такой прекрасный, что в нём хотелось утонуть, второй – зелёный, нечеловеческий, глаз чудовища, от которого хотелось бежать. Но два этих разных глаза как будто дополняли друг друга, словно одного не могло существовать без другого. Будто они совсем и не разные.
– Пожалуйста, я прошу тебя. – Роберт протянул свою тонкую руку в её сторону.
Рядом с Катей лежал какой-то плед, она схватила и протянула его. Их руки на мгновение соприкоснулись.
– Спасибо, – поблагодарил Роберт, он накинул плед себе на плечи и тут же выпрямился. Теперь он казался выше, чем был изначально. Его кости хрустнули, а плечи раздались, на голове появились первые волосы. Стоило ему согреться, и он становился сильнее. – Очень скоро у тебя появятся новые причины меня убить, – обратился он к Кате. – И мы снова встретимся, обязательно. Ты ведь не думала, что всё закончится здесь? У этой истории слишком большой потенциал. А сейчас беги со всех ног, тебе незачем всё это видеть.
Катя кинулась к выходу через гримёрку, стараясь не оборачиваться.
Роберт посмотрел в зал: зрители так и остались на своих местах, словно ещё толком не понимая, что произошло, будто бы ожидая продолжения. Стоило кому-то направиться к выходу, побежать – и началась бы паника, а так как все продолжали наблюдать, каждый думал, что это часть революционного представления, какого ещё не видел Берлин.
– Смерть – это всегда поражение, – начал свой монолог Роберт. – Ты проигрываешь жизни. Кто решает, когда пришло твоё время? Бог? Тогда нужно выбрать нового. Судьба? К чёрту эту суку. Мы напишем новую, лучшую версию нашей судьбы. У каждого есть выбор. Нет чёткого сценария. Ты тот, кем хочешь быть. Моя мать меня не любила, а отец стыдился. Брат вонзил мне в спину нож, но я стою перед вами, потому что больше ничего не боюсь. Потому что сам пишу книгу жизни.
Свет в театре начал мигать, то погружая всё во тьму, то снова вспыхивая, освещая всё и всех.
– Такие понятия, как время, жизнь и смерть, нам врут. Всего этого нет. Всё это ненастоящее.
В зале всё стало меняться: электрические лампы превращались в громоздкие подвесные люстры со свечами, кожаные сиденья – в деревянные стулья. Даже одежда зрителей из современной поменялась на платья из ушедших эпох. Кто-то хотел заснять всю метаморфозу на телефон, но обнаружил в своём кармане вместо мобильника камень.
Превращение длилось секунду, затем всё возвращалось на свои места, чтобы потом снова измениться. Свет то гас, то загорался вновь, а с ним всё менялось, будто настоящее сливалось с прошлым. Вот теперь зрители зашевелились, кто-то ринулся к выходу, и за ним тут же последовали остальные. Но двери оказались заперты.
– Вам не нужно бояться, – вещал Роберт. Его внешний вид менялся чуть ли не каждую секунду. То он укутан в плед, подаривший ему столь необходимое тепло, то он одет как аристократ из прошлого, в тёмно-синий сюртук. – Поверьте мне, и огонь вас не тронет.
Началась настоящая паника, когда электрическая лампа упала с потолка, а приземлившись, превратилась в подвесную люстру с кучей свечей. Огонь моментально перекинулся на занавес из красного бархата, и он тут же вспыхнул алым пламенем. Всё вокруг начал забирать огонь – властелин сегодняшнего вечера, желая дотянуться до каждого своим пылающим языком.
– Спасите меня! – обратился к Роберту Александр Хольмберг. – Я человек Ларса фон Триера.
– Ты сам ничего не создал и никого не любил, – спокойно ответил Роберт. – Как червь под камнем, прячешься за талантом другого. Ты боишься умереть, зачем мне тебя спасать?
Александр Хольмберг тут же вспыхнул, как факел. Он понёсся в скопление людей, ища там спасения, но принося лишь новый огонь.
– Мы верим тебе, Роберт, – кинулись на колени Колин и Йоко, которые смогли в панике пробраться к сцене.
– Тогда не бойтесь. Даже когда боль будет сжирать ваше тело, не бойтесь умереть. Смерти не существует. А путь к бессмертию лежит через любовь.
Колин крепко сжал руку Йоко, они закрыли глаза, когда время перестало меняться, а свет прекратил моргать.
На улице слышались звуки пожарной сирены, но было уже слишком поздно – огонь полностью охватил театр.
– Он родился! – закричал в микрофон ведущий Ричард, и в клубе началась настоящая вакханалия.
Группа «Хоббиты из ада» заиграла свой лучший трек. Словно из ниоткуда появились обнажённые официантки – фигуристые симпатичные девушки – и официанты – подкачанные парни, которые несли на своих подносах самые тяжёлые и редкие наркотики, придуманные человеком. В центре несколько человек скинули свои одежды и предались похоти без всякого стеснения, будто для них не существовало остального мира и людей вокруг.
– Это точно? Роберт родился? Нам нужна стопроцентная уверенность, – заявил Штеффен с коктейлем в руках.
– Только что Колин прислал фотографию, – с улыбкой произнёс Филипп и передал свой телефон Штеффену и Хелен.
На экране мобильника они увидели снимок Эмилии Ланге в момент её агонии: одна рука разрывала ей живот, вторая же искала свободу через уже разодранную глотку – зрелище не для слабонервных. Внизу под фото значилась подпись Колина: «У меня был бы мощный стояк, если бы я не отрезал свой член».
– Слава Роберту! – с замиранием сердца проговорила Хелен. – У нас всё и вправду получилось.
– В жопу чёртов коктейль! – выругался Штеффен, после чего вылил содержимое бокала на пол и взял у проходившей мимо полностью обнажённой официантки какую-то таблетку.
– Что это? – спросил Филипп.
– А какая теперь разница? – Штеффен положил таблетку в рот. – Да здравствует вечная жизнь! Сегодня я попробую все наркотики.
К их столику подошёл молодой коротко стриженый парнишка в майке с надписью: «Мой бог – Роберт! А твой, тупая ты курица?».
– Можно вас попросить, – робко спросил он, после чего достал пистолет и широко улыбнулся, – выстрелить мне в рожу? Хочу прочувствовать своё бессмертие, нет сил больше ждать.
– Конечно. – Филипп хотел уже взять пистолет, но его опередил Штеффен.
– Думаю, это стоит сделать мне, я всё-таки врач.
Он направил оружие на паренька и нажал на спусковой крючок. Пуля прошла ровно между глаз, и парень в дурацкой футболке повалился на пол.
– Хороший выстрел, – заметил шеф полиции Филипп.
– А когда дырка у него в голове начнёт зарастать? – спросила Хелен, смотря на мёртвое тело юноши, изо лба которого струйкой вытекала кровь.
– Может быть, там застряла пуля, и она мешает процессу заживления? – предположил Штеффен.
– Нет, пуля прошла навылет, не видишь? – заявил Филипп. – Может, мы ещё не бессмертные?
– Но в пророчестве говорится… – запротестовала Хелен.
– Я знаю, что там говорится, но, как видишь, парень не оживает.
– И что нам теперь делать? – спросил Штеффен.
– Быстро спрятать тело, пусть народ отрывается, не стоит сеять панику раньше времени. Мы во всём разберёмся. Официант – слуга Роберта, он нам всё расскажет.
– Но он так и не появился, – заметила Хелен.
В этот момент у Филиппа завибрировал телефон. Он взял трубку и с кем-то кратко переговорил.
– Театр, в котором шла пьеса, загорелся, – оповестил шеф полиции, когда закончил разговор. – Пожар такой сильный, что вряд ли удастся кого-нибудь оттуда спасти.
– Там же был Колин, позвони ему, – предложил Штеффен.
Филипп стал набирать его номер, но ему никто не ответил.
Он очнулся уже на полу. Тело Богдана куда-то испарилось. Вместо него на паркете появился рисунок, нарисованный красной краской. На нём несколько человек сидели вокруг костра, словно в детском лагере. Среди этих людей Павел узнал двоих – во всяком случае, их силуэты очень походили на Богдана с Аней, которые смотрели друг другу в глаза и как будто улыбались. Он не знал, кто нарисовал этот рисунок и что он мог значить. В зеркале он снова видел себя – Мегиддон исчез. Сейчас на него смотрел не старик, а молодой человек. Павел снова выглядел так, как в тот день, когда убил восьмерых последователей Роберта, и чувствовал себя даже лучше прежнего. Он почти уже забыл, каково это – быть молодым и здоровым. Теперь, когда в его руках находился так необходимый им кинжал, это означало лишь одно – ничего ещё не закончилось.
Он взглянул на время и прикинул, что Пьеса наверняка уже подошла к концу или подойдёт с минуты на минуту. Это не имело значения, он и не собирался в театр. Павел знал, что Роберта нужно убить в том месте, где он родился. Там, где всё началось, всё и закончится. Ангел сказал, что на месте дома распутниц теперь находится ресторан, в него-то Павел и отправился.
К его удивлению, улицы пустовали: ни людей, ни транспорта – только пронизывающий холодный ветер. Погода для середины лета казалась чересчур бодрящей. Павел даже пожалел, что перед выходом не накинул что-нибудь потеплее.
Он легко добрался до нужного места, но «Новая жизнь» встретила его выключенной вывеской, на двери висела табличка: «Закрыто навсегда».
Павел дёрнул за ручку, и дверь легко поддалась, позволяя ему войти в тёмный ресторан. Сначала ему показалось, что здесь никого нет, что он ошибся, когда пришёл сюда, но свет внезапно зажёгся, и Павел увидел Официанта, который недавно посетил его.
– С момента нашей последней встречи ты значительно похорошел, а прошло всего несколько часов, – заулыбался Ноа. – Теперь ты снова молод, а значит, я предполагаю, ты всё вспомнил? Иначе зачем тебе было убивать своего друга?
– Что я должен был вспомнить? – спросил Павел, не сводя с него глаз.
– Себя, разумеется, ты должен был вспомнить себя настоящего. А зачем ты сюда пришёл, если до сих пор остаёшься в неведении?
– Я пришёл всё закончить, убить Роберта в месте, где он появился на свет. – Павел держался на расстоянии, в своих руках он крепко сжимал кинжал.
– Да, Роберт когда-то родился здесь, а потом умер. Теперь он родился заново в театре, так что теперь именно театр – то место, где он наиболее уязвим. Правда, этот театр сейчас полыхает огнём, так что вряд ли у тебя что-нибудь получится. Ни у кого уже ничего не получится. – Ноа скользнул, словно тень, вперёд, заставив Павла сделать пару шагов назад. – Да и незачем тебе его убивать. Мне жаль, что ты так ничего и не вспомнил. Я тоже не мог вспомнить, хотя Роберт приходил ко мне, просил сделать фотографию – так он проверял меня. А я, представляешь, едва его не убил. – Ноа показал рукой на старинный фотоаппарат, лежавший рядом с ним. – Когда я сделал снимок Роберта и попытался его при нём же уничтожить, произошло нечто невероятное: он стал растворяться, превращаться в чёрную кляксу, словно рисунок на полотне, который кто-то отчаянно пробует стереть. От такого зрелища я потерял сознание, а фотоаппарат стал новым артефактом. Теперь я фотографирую им потенциальных слуг Роберта – даже после бессмертия мы сможем уничтожить их без кинжала, если те вздумают пойти против него… – Он тяжело вздохнул, а после продолжил: – Не знаю, за то ли он наказал меня, что я чуть его не убил, или за мой слабый разум. Даже после своей смерти я не сразу вспомнил, что был и остаюсь его слугой. Думаю, когда умрёшь, ты вспомнишь всё – не сразу, но память вернётся.
– Что я вспомню? – Павел ничего не понимал. Кем был этот Официант, какова его роль во всём этом? Он сильнее сжал кинжал.
– Вспомнишь, что ты его слуга, как и я. – Ноа продолжал улыбаться уголками губ. – Сам подумай: ты был в его замке, смотрел на портрет и сумел остаться в живых, когда тебе приказали пустить пулю себе в лоб. Такое вряд ли кому-то под силу. Ты видишь другого человека? Я видел, думал, что просто схожу с ума, не понимал, что тот, другой, – это я настоящий. Ты воспользовался Мегиддонским кинжалом, и тебя теперь должен преследовать мертвец, если только ты не истинный убийца – тогда вместо мертвеца появится произведение искусства. Что появилось у тебя?
– Картинка на полу, – ответил Павел. Он вспомнил, как в замке Роберта ему сказали, что у него есть талант, тогда он думал, что это писательство.
– Уверен, там не просто картинка, а настоящая гравюра, – мечтательно протянул Ноа. – Какова вероятность, что ты истинный убийца, каких не было со времён Мегиддона? Или ты и есть сам Мегиддон, просто забыл об этом?
– Мегиддон заточён в замке Роберта, Ангел мне рассказал.
Этот человек или существо хотело его запутать, сбить с цели, которую Павел себе поставил.
– Ты можешь снова отправиться в его замок и убедиться, что темница Мегиддона пуста. Что ещё рассказал тебе Ангел?
– Что ты не захотел бессмертия, что выбрал сто лет службы за одну смертную жизнь. – Тело дрожало, будто его бил озноб, а мозг пытался собрать всю информацию воедино.
– Такое мог придумать только он! – Ноа громко и весело рассмеялся. – Кто же отказывается от бессмертия. Помнишь историю, которую я тебе показал? Всё, что происходит, всё из-за Аннет. Недостаточно найти способ её воскресить, надо, чтобы она всё вспомнила. Именно память делает нас теми, кто мы есть, стоит всё забыть – и ты абсолютно другой человек, чистый лист, на котором можно написать всё что угодно. Роберт начал экспериментировать. Я стал его первым подопытным. Никаких ста лет службы не существовало, я был готов служить ему вечно, но Роберт дал мне новую жизнь, чтобы проверить, останутся ли воспоминания. И я всё забыл, вырос другим человеком, даже хотел уничтожить его, как хочешь сейчас ты. Роберт решил, это потому, что я слаб, и он дал новую жизнь тебе. Ты же Мегиддон, самый сильный среди всех его слуг. Ты родился рядом с Аннет и влюбился в неё, что не страшно: у Аннет такой талант – влюблять в себя людей. И ты тоже ничего не вспомнил, стал антагонистом своего хозяина – вот это поворот! На самом деле это очень печально, что все его слуги после перерождения пытаются его убить.
Павел пытался сохранить спокойствие, но получалось плохо. Он злился и терял нить; Аня – это Аннет, он – это Мегиддон, что здесь правда, а что ложь?
– Если моя Аня – это его возлюбленная, почему он её убил? – спросил Павел.
– Потому что она его не вспомнила, и он её не убивал. Аннет покончила с собой, заключив с Робертом сделку. Самоубийство из-за любви – это прекрасно. Роберт думал, что, возможно, в его мире, после смерти, девушка вспомнит, кто она есть на самом деле. Но этого не произошло. Если ко мне память вернулась, то к ней, к сожалению, нет. Поэтому Роберт снова её воскресит, найдёт способ – пусть это будет и нелегко, – и она наконец всё вспомнит. Они будут вместе, а мы с тобой будем целую вечность им служить.
– Знаешь что, я тебе не верю, – уверенно заявил Павел. – Если Роберта здесь нет, я убью его слугу, и, может, тогда его силы немного ослабнут.
– Вот, ты начинаешь вспоминать. Без слуг Роберт – ничто, в каждом из нас живёт его часть. У тебя есть Мегиддонский кинжал, так что ты можешь меня убить, но для этого тебе нужно подойти поближе. – Глаза Ноа вспыхнули огнём, его волосы стали чёрным дымом, а пальцы на руках превратились в длинные когти, которые были острее любого лезвия.
– Это необязательно. – Павел выхватил из-за пояса пистолет и выпустил в монстра, стоявшего в нескольких метрах от него, целую обойму.
Ноа валялся на полу ресторана, в котором столетие назад находился дом распутниц. Из него вытекала кровь, раны медленно затягивались, но их было слишком много. Пули не могли убить его, но остановить на какое-то время – вполне. Павел подошёл ближе и склонился над официантом. Некоторые раны уже зажили – вот оно, бессмертие в деле.
– Я прикончу Роберта. Может, не сегодня и не завтра, но я обязательно прикончу его, – пообещал Павел, перед тем как вонзить кинжал в сердце самого первого слуги.
Катя покинула театр настолько быстро, насколько могла. Она понятия не имела, что теперь делать. Всё ли уже кончено или ещё есть шанс победить? Её сердце бешено колотилось, Роберт стоял так близко, что она не знала, смогла ли бы его убить, будь у неё в этот момент Мегиддонский кинжал. Ведь от одного взгляда этого чудовища её охватил страх. Сейчас она хотела найти своих друзей и наконец понять, что же пошло не так. Мысли о том, что с ними случилось нечто плохое, она гнала прочь. Уже когда Катя села в такси, чтобы поехать на съёмную квартиру, она увидела, как театр охвачен огнём.
В квартире никого не оказалось, лишь странное граффити на полу в зале. Тогда Катя направилась в особняк Ангела, надеясь, что, может, там кого-нибудь встретит.
По радио в такси только и говорили, что о большом пожаре в театре. Когда она приехала, особняк тоже оказался пуст. Катя не знала, куда ещё ей можно пойти, поэтому осталась в нём наедине со своими мыслями.
Через час в дом вошёл Ангел.
– На выходе из театра меня вырубил твой похититель. Один из чёртовых «Последователей Р.». Очнулся я уже в больничной палате, где меня накачали каким-то снотворным, – рассказал Ангел. – Там я узнал про пожар в театре. Богдан так и не появился?
– Я видела рождение Роберта. Теперь мы обречены? – В её голосе прозвучали отчаяние и ужас. Мучительная тревога от осознания новой реальности не отпускала её до сих пор.
Ангел опёрся двумя руками о шкаф, сейчас ему больше всего на свете хотелось кричать и проклинать судьбу, но разве это могло как-то помочь?
– Необязательно, надежда всегда есть. Мы что-нибудь точно придумаем. Главное, не сдаваться, – только и сказал он.
В это мгновение в особняк вошёл Густав.
– Я всё пропустил, – начал он. – Но мне необходимо было знать, что с сыном всё хорошо.
– У нас ничего не вышло, – со слезами на глазах призналась Катя.
– И что теперь? Конец?
В прихожей послышались шаги, и в дом вошёл Павел с рюкзаком на плече.
– Это ещё не конец, – с порога заявил он. – Если убьём всех его слуг, победим Роберта. – Павел хотел сказать кое-что ещё, но ему не дали.
Увидев его, Катя кинулась навстречу и крепко, насколько это было возможно сделать одной рукой, обняла.
– Постой, ты снова молод! – Её губы тронула счастливая улыбка. – Как тебе удалось снять проклятье? И где Богдан?
Павел ничего не ответил, и его молчание будто ударило её наотмашь.
– Не молчи, скажи, где Богдан? – попросила она, делая шаг назад. Что-то внутри у неё сжалось, и ей стало ещё страшнее, чем было в театре.
– Мы убили слугу Роберта, но Богдан погиб, – опустив голову, ответил Павел.
– Ты врёшь! – со слезами на глазах заявила Катя. – Зачем ты меня обманываешь?
Она вспомнила сон, который ей приснился, когда они только прилетели в Берлин. В том сне Ренат предупреждал её, что в их троице есть предатель, и она узнает его, как только кто-то умрёт.
– Я говорю правду. Мы с Богданом отправились в ресторан, где родился Роберт, потому что только там его можно было убить. Но нас встретил Ноа, он убил Богдана, а я убил его, так я снял своё проклятие. А ещё узнал, что нам нужно прикончить всех слуг Роберта, и тогда мы наконец победим.
– Я тебе не верю! – закричала Катя, брызнув слюной. Её затрясло. Она хотела кинуться и ударить Павла, но Ангел её схватил. – Ты был при смерти, как тебе удалось убить Ноа? – В мгновение её осенило: – Это ты его убил! Ты убил Богдана… Но почему?!
Он поднял голову и посмотрел прямо ей в глаза. Его дыхание стало неровным, а лицо сделалось напряженным.
– Почему ты мне не веришь? Я говорю правду, – сжав пальцы в кулак, грубо произнёс он. – Мы правда ещё можем победить. Если мы сдадимся, смерти Богдана, Рената и всех остальных будут напрасными.
– Не смей произносить их имена! – не унималась Катя. В груди клокотала злость. – Рената ты тоже убил – в тот самый момент, когда отказался выходить из машины. Теперь я вижу: ты просто трус!
– Заткни свою пасть! – не выдержал Павел. Его глаза налились кровью, лицо побагровело, а желваки заходили ходуном. – Чтобы победить Роберта, вы мне не нужны – могу сделать всё сам!
– Успокойся, – попросил Ангел, не отпуская Катю. – Мы всё ещё команда, пока у нас общая цель. Отдай Мегиддонский кинжал, и мы обсудим новый план.
– Вам я точно ничего не отдам, – отрезал Павел. – Вы брат Роберта, вы бессмертный, как вам вообще можно доверять?
– Тогда отдай кинжал Густаву, – немного успокоившись, предложила Катя. – Ему ты доверяешь, он такая же жертва Роберта, как и мы с тобой. Его жена погибла, как и твоя Аня. А ещё у него есть сын, которому кто знает, что ещё грозит.
– Хорошо, пусть кинжал какое-то время будет у Густава. – Павел подошёл к режиссёру, который толком ничего не понимал.
– Мне он не нужен, я хочу всё это скорее позабыть, – признался Фишер. – Пожалуйста, я уже через столько всего прошёл, не заставляйте меня его брать.
– Позабыть не получится, – покачал головой Ангел. – Роберт родился, и всё только начинается. Теперь нам нужен новый план, а пока пусть оружие против этого зла побудет у тебя – им ты точно сможешь защитить своего сына.
– Вы снова не оставляете мне выбора, – сухо произнёс Густав, после чего принял кинжал из рук Павла.
– Я на какое-то время уеду, – объявил Павел. – Отправлюсь в замок Роберта, надо кое-что там проверить. Когда вернусь, встретимся здесь и решим, что же нам теперь делать. Береги кинжал, Густав, и никому не доверяй.
– Думаю, это не самая лучшая идея, – признался Ангел. – Один раз ты чудом уже покинул его владения, второй раз чудо может не произойти.
– Вы плохо меня знаете, – ответил Павел. – Я думал, что ты поедешь со мной, но полагаю, что уже нет, – обратился он к Кате.
– Я возвращаюсь домой. – По щекам катились слёзы, а внутри образовалась беспросветная пустота, которую она хотела заполнить скорой встречей с родителями и братом. Сейчас она в этом нуждалась как никогда. Ей просто хотелось услышать от родного человека: «Я тебя люблю». – С меня всего хватит, я не настолько сильная.
– Пусть будет так, – только и сказал Павел, после чего покинул особняк Ангела.
Густав Фишер покинул театр сразу же, как только произнёс свою последнюю реплику на сцене. Ему совсем не хотелось оставаться на кульминацию. Он верил, что Ангел, Богдан, Катя и Павел знают, что делают. Он верил или просто хотел верить, что у них всё получится. Сейчас Густава занимал лишь его сын. Ему хотелось поскорее забрать Куно к себе. Возможно, стоило подождать, узнать окончательно, что с Робертом покончено, но он не мог. А кто обвинит в этом отца?
На улице ему так и не удалось поймать такси, поэтому он взял свободный Volkswagen чёрного цвета в каршеринге. Густав быстро его завёл и отправился к своим родителям, которые жили за городом в частном доме. За рулём он вспоминал, как ввязался в эту ужасную историю и хотел покончить с собой после того, как его жена ушла. Он вспомнил, как пьеса без названия покорила его и как легко он на всё это подписался. Всё начиналось так хорошо, а что сейчас?
Его жена мертва, лучший друг тоже в могиле. Оставалось только надеяться, что сегодня этот кошмар закончится. Густав уже подъезжал к дому родителей, который скрывался за следующим поворотом, как внезапно на дороге появился рыжий кот. Возможно, Густаву стоило его просто переехать, а ещё лучше – не так гнать, но он спешил к сыну и инстинктивно вывернул руль в сторону. Volkswagen врезался в дерево, и Фишер потерял сознание.
Очнулся он спустя какое-то время. Голова жутко болела, а со лба тонкой струйкой стекала кровь. Ему следовало вызвать скорую, но дом родителей находился совсем близко. Выбравшись из изрядно помятого автомобиля, он почувствовал сильное головокружение. Густав упал на колени, и его стошнило. Это очень напоминало сотрясение, но Фишер всё равно зашагал к дому, в котором вырос, – там его ждал Куно.
– Мама, папа! – прокричал Густав, оказавшись внутри. – Куно!
Ему никто не отвечал, и самое дурное предчувствие овладело им. Он, не разуваясь, кинулся в спальню и увидел на кровати своего пятилетнего мальчика. Куно крепко спал, но на сердце у Густава от этого спокойнее не стало, ведь рядом с сыном стоял высокий мужчина, одетый в длинный тёмный плащ. Когда этот мужчина повернулся и Густав увидел его глаза, он сразу понял, кто перед ним.
– Ты проделал большую работу, – похвалил его Роберт. – Постановка удалась на славу. Никто бы не справился с этим лучше тебя.
– Что вам от меня нужно? – в страхе спросил Густав.
– Актёр, который сыграет Смерть, должен стать моим слугой, – спокойно произнёс Роберт. – И этим слугой должен был стать Адольф Браун, у нас слишком много общего. Родная мать его ненавидела, и он её убил. Мне это знакомо. Но, кроме этого, он ещё умел любить и хотел быть любимым. К сожалению, твой друг погиб, и ты занял его место. Выходит, теперь это твоя участь. Разве мой брат тебя не предупредил? Он знал про это условие, но, видимо, решил об этом умолчать.
– Пожалуйста, не трогайте моего мальчика. – Густав заплакал, и слёзы смешались с кровью, которая так и не остановилась.
– В Библии есть один рассказ, мне он очень нравится. Ты читал Библию?
Густав кивнул; он никогда особо не верил в Бога, но его родители, которые сейчас куда-то пропали, были весьма религиозными.
– Однажды Бог попросил Авраама принести в жертву своего сына. Авраам не посмел ослушаться: он всецело доверял Богу, – и в последний момент, когда нож Авраама был занесён над сыном его, Бог остановил его руку. Я хочу повторить эту историю. – Роберт достал длинную серебряную спицу. – Это иголка, которой убивают любимых. Убей ради меня своего Куно.
– Нет, пожалуйста, – взмолился Густав.
– Доверься мне, как Авраам доверился Богу своему. – Мягкая улыбка застыла на его губах. – Если бы я хотел, вы бы все уже были мертвы. Считай это последним представлением.
Густав взял длинную спицу. Его руки дрожали, но он занёс её над телом спящего Куно и замер.
– Так не пойдёт, Авраам почти убил своего сына, пока Бог не остановил его. Ты мне не доверяешь, ты должен собраться проткнуть иголкой тело ребёнка, пока я сам не остановлю твою руку. Разве это так сложно?
Густав смахнул слёзы, он ещё раз занёс длинную и острую спицу, а затем опустил её. Иголка легко прошла через тело сына, и на белой простыне начало разрастаться алое пятно. Он не дёрнулся и даже не проснулся. Просто маленькая детская грудь перестала вздыматься.
– Нет, Куно! – закричал в отчаянии Густав. Он взял тело уже мёртвого сына на руки и прижал к себе так сильно, словно собирался его убаюкать. – Почему вы не остановили меня?!
– Потому что я другой Бог, – спокойно ответил Роберт. – Не стоит горевать, смерти не существует. Посмотри, кто стоит за твоей спиной.
Густав обернулся и увидел нарисованную дверь, возле которой стояли Лили и Куно, живые, но как будто ненастоящие, словно нарисованные. Но разве это имело значение? Густав аккуратно положил тело сына на пол и на четвереньках пополз к родным.
– Я не могу сделать тебя своим слугой силой, но, если захочешь мне служить, ты обретёшь вечную жизнь и вечную любовь. Разве не это самое важное?
Дверь исчезла, а вместе с ней пропали жена и сын режиссёра. Густав поднялся на ноги и подошёл к своему новому Богу.
– Я готов вам служить, – покорно сказал он.
– Ну и славно. – Роберт обхватил руками лицо Густава и прикоснулся своими губами к его губам. Свет прошёл сквозь одно тело в другое, и Густав Фишер стал частью того, кого никогда не должно было существовать.
Спустя какое-то время следом за Павлом ушла и Катя. Густав с Ангелом остались в особняке одни.
– Нам предстоит много работы, – сообщил Ангел. – Придётся перечитать горы книг, отныне у меня не будет от тебя секретов. Уверен, мы найдём способ со всем этим покончить.
– Вы через многое прошли, столько всего вытерпели, – заговорил Густав. – Бессмертие стало вам в тягость, оно больше не приносит удовольствия. И вы никого так и не смогли полюбить после Аннет. А жизнь без любви… имеет ли она хоть какой-нибудь смысл?
Ангел на мгновение потерял дар речи. Как же давно он не слышал этого имени.
– Откуда ты знаешь про Аннет? – ничего ещё не понимая, спросил удивлённо он.
– Роберт всё мне рассказал. – Густав сжал кинжал крепче и подошёл ближе к нему. – Он прощает вас за предательство, но не может простить того, что и вы любили Аннет. – После этих слов Мегиддонский кинжал легко вошёл в тело Ангела. – Прощай, брат мой, надеюсь, ты обретёшь заслуженный покой, – произнёс Роберт устами режиссёра.