«Вий»

— Тебе ли переживать, Вий? — Усмехнулся Глеб. — Ты хоть с зубом, хоть без него не красавец. Будь, как Овечкин.

— Я не хочу быть еще и беззубым. Меня бесит свистящее произношение. Мне стыдно улыбаться и разговаривать с Эрлой. — Потеря зуба в драке с великаном сказалась на моем настроении очень серьезно.

Я уже привык к набору черт, которые меня не красили, но появление еще одной, казалось мне перебором.

— Осталось два испытания. — Напомнил Борис. — И ты будешь красавчик.

— Не уверен, что это так.

— Не уверен в чем? — Полюбопытствовал Глеб. — Что осилишь оставшиеся два круга? Или в том, что Эрла сдержит слово?

— Не уверен, что после испытаний мне захочется себе другое лицо. Я же вроде, тот, кто я есть, с тем лицом, с которым родился. Всего, чего мне не хватало, это общественного мнения, убеждающего меня в том, что я не урод. А если мне станет наплевать на их мнение, то получается, я и не урод.

— Не, Вий, ты не прав. — Глеб потянулся, лежа на спальном мешке и задрал майку, чтобы загорал живот. — Например, все вдруг перестанут замечать, что я жирный. Перестанут и всё, но весы-то мне не соврут и одышка напомнит о том, что я не в норме. Если есть шанс измениться в лучшую сторону, не стоит его упускать. Я отношусь к этим испытаниям, которыми нас Эрла пообещала превратить в нормальных, как к шансу прекратить ныть и жалеть себя. Хотя, по окончании их надеюсь на какую-нибудь не хирургическую липосакцию.

Я задумался над словами Глеба. Каким я себе нравился больше, с той же внешностью, но закаленный испытаниями, или же закаленный, но с другой, более симпатичной. Определенная часть меня, привыкшая к трудностям, голосовала за первый вариант, нашептывая про аскетизм и разумные ограничения. Вторая, с той же настойчивостью шептала про новые неизведанные стороны жизни. Я понимал, что большую часть ограничений я выдумал себе сам, чтобы не травмировать психику напрасными надеждами.

— Я только сейчас стал понимать, что хотела мне сказать мать про то, что достаточно быть красивее обезьяны.

— И что же ты понял? — Борис, до этого вылавливающий мусор из пруда, с любопытством посмотрел на меня.

— Да херня это всё, как ты выглядишь. Не к тому нас готовит Эрла, чтобы операцию пластическую сделать или там какое-то магическое превращение в сказочного принца. Она хочет, чтобы я достиг определенного осознания, когда моя внешность для меня не играла бы такого значения. Я бы чувствовал себя одинаково хорошо с любой. Вот тогда и можно было бы ее поменять без последствий для внутреннего состояния.

— Ты хочешь сказать, это как с деньгами? — Борис вытряхнул мусор из садка и надел очки с дужками, сделанными из веточек кустарника. — Тех, кто не готов к ним, они ломают.

— Ну да, типа того. — Сравнение мне показалось корректным.

— Да, есть шанс пуститься во все тяжкие, если поверишь, что стал красавчиком. — Глеб собрал двумя руками жир на животе в кучу. — Жалко будет с тобой расставаться. Столько лет копил.

— У вас все просто, похудел, лицо поменял и готово, а мне как быть, я же тормоз? — Борис вздохнул.

— Ты не тормоз. Эрла сказала, что ты медленный редуктор, переводящий свои мысли в общепринятые. — Напомнил я ему.

— И как мне ускориться?

— Если допустить, что проблема действительно в том, что твой внутренний мир сильно отличается от внешнего, и это вызывает у тебя трудности с самовыражением, то наверное стоит просто принимать их оба в одинаковой мере. — Посоветовал я. — Но это тебе решать как, у меня такой проблемы нет.

— Да, Борис, дай людям шанс быть дураками, не усложняй их. — Предложил Глеб, лениво начесывая розовеющее под солнцем пузо.

— А я не понимаю, как не усложнять? — Признался Борис. — Для меня общество это бесконечный круг ада, одно непрекращающееся испытание.

— Это потому что ты противопоставляешь себя ему. Вот я, очкастый гений Борис, и вот вы, тупые ублюдки, которые меня не понимают. — Глеб перевернулся на бок и посмотрел на товарища.

— Все как раз наоборот. Я считаю себя не очень умным, в то время как остальные почти во всем лучше меня. Быстрее соображают, смелее, сильнее, коммуникабельнее. Пока я обдумываю ответ, тема разговора несколько раз сменится. — Борис вздохнул и поправил постоянно слезающие с носа очки.

— Но сейчас ты не запаздываешь с ответами. — Заметил я. — Почему?

— Мне с вами легко. Я считаю вас такими же, как и я, поэтому не напрягаюсь.

— Вот тебе и лечение от твоей проблемы! — Обрадовано воскликнул Глеб. — Считай всех такими же, как и ты. Потому что это так и есть. У каждого найдется свой геморрой, который принижает самооценку. Только дурак всегда доволен собой.

— Хочу быть таким дураком. — Признался Борис.

— А знаете, как я настоящих дураков от нормальных людей отличаю? — Интригующе спросил Глеб.

— Ну? — Мне стало интересно узнать.

— Замечали на мужиках кроссовки ярко-красные и ярко-синие? Они всегда в глаза бросаются на фоне прочей одежды. Это вообще безошибочный маркер, потому что надеть их и выглядеть, как попугай, может только идиот. Идут в этих кроссовках, сама самоуверенность, будто в них весь смысл жизни, а сними их с него, несчастнее человека не встретишь. Вот уж кто дурак так дурак. Потому природа и придумала яркие кроссовки, чтобы остальные четко видели от кого следует держаться подальше.

— Согласен. — Я и сам замечал эту зависимость, но так точно, как Глеб не осознавал.

— А я мечтал о таких. — Борис ухмыльнулся, снял очки, повертел их, чтобы закрепить самодельные дужки надежнее, но они вместо этого отвалились совсем. Борис вздохнул. Я хотел попросить дать их мне, чтобы посмотреть, как наладить, но в этот момент прямо из воздуха материализовалась Эрла. В руках у нее находился пакет.

— Чего замолчали? Обо мне болтали? — Спросила она с доброй усмешкой.

— Как обычно, когда тебя нет рядом. — Пошутил я. — Что в пакете?

Эрла вынула из пакета коробку. Раскрыла ее и показала нам аппарат неясного предназначения.

— Это штука соберет информацию о вашей ДНК. — Пояснила она.

— Это еще зачем? — Удивился я.

— Затем, чтобы ваши гены соответствовали вашим внешним изменениям. То есть те пожелания, которые вы хотите реализовать в себе, закрепятся генетически и будут передаваться по наследству. Суете пальчик в эту дырочку, — она показала на отверстие в приборе, — там вас комарик ужалит и готово.

— А если у меня только психологического плана пожелания? — Спросил Борис. — В моей внешности меня все устраивает.

— Если тестирование не покажет, что причиной твоей замедленной реакции является физиологическое отклонение, то значит тебе будет достаточно семи испытаний.

— Надеюсь. — Дрожащим голосом произнес Борис.

— И я надеюсь. Хотя бояться внедрение в ДНК не стоит. В этом мире оно поставлено на такой высокий уровень, что любой нежелательный побочный эффект исключен.

— Эрла, скажи честно, ты пользовалась их услугами? — Я посмотрел ей прямо в центр зрачка ее невероятно красивых глаз.

Она не ответила. Улыбнулась мне и промолчала. Думай, что хочешь. Я никогда не был знатоком женской психологии, поэтому не мог с уверенностью сказать, что она ответила мне своим многозначительным молчанием. Вроде бы подтвердила мое предположение, но в то же время будто сказала, что это не мое дело.

— А в каких габаритах можно меняться? — Поинтересовался Глеб. — Можно плечи побольше и талию поуже?

— В разумных. Вам еще перед родственниками заново придется представляться. Чем больше вы будете похожи на себя прежнего, тем скорее они вам поверят. — Пояснила Эрла.

— Я понял, ты через это прошла. — Обрадовался своей догадке Борис.

— Да, я прошла через это, чтобы угодить другому человеку. Есть еще вопросы? — Эрла спросила таким тоном, что задавать их отпало всякое желание.

— У матросов нет вопросов. — Я козырнул рукой.

— Отлично! — Эрла протянула аппарат для взятия ДНК ко мне. — Суй первым.

Глеб за моей спиной неприлично заржал. Эрла закатила глаза под лоб. Я засунул указательный палец внутрь отверстия. Ободок на входе в него поменял цвет с желтого на оранжевый. Палец у основания сдавило, и я почувствовал, как из аппарата выкачался воздух. Забегали тонкими покалываниями мураши, на фоне которых укол иглой остался почти незамеченным. Ободок загорелся синим, палец отпустило. Аппарат со свистом «вдохнул» порцию воздуха.

Я вынул палец и рассмотрел его. Он слегка покраснел, а на месте укола след едва был заметен.

— Больно? — Поинтересовался Борис.

— Ни капли.

— Давай, твоя очередь. — Эрла подошла к Глебу.

Толстяк осторожно просунул пухлый палец в отверстие. Он вскрикнул, когда его палец сдавило и тихонько подвывал, пока выкачивался воздух. Зато, когда аппарат отпустил его палец, он был удивлен.

— Ничего не почувствовал. Он точно исправен? — Спросил Глеб.

— Точно. Чего выл-то тогда? — Эрла направилась к Борису.

— Я не трус, просто эмоциональный. — Оправдался Глеб.

Борис почти никак не отреагировал на процесс взятия ДНК. Вынул палец по окончании процесса и рассмотрел его через сломанные очки.

— Борису надо будет зрение подкорректировать. — Посоветовал я.

— А чего Борис сам об этом не говорит? — Поинтересовалась Эрла.

— Я просто так привык к этому, что не замечаю недостатка. — Признался он.

— А еще ему надо исправить выговор, что он «р» нормально выговаривал. — Предложил Глеб и прорычал букву «р» как это делал друг.

— Спасибо добрым друзьям, которые всегда напомнят тебе о твоих недостатках. — Усмехнулась Эрла. — Если Борис считает свои, так называемые, недостатки частью своего образа, то это никакие не недостатки.

— Не, я не против. — Скромно признался Борис. — Хорошее зрение не помешает, да и разговаривать с правильной дикцией было бы здорово.

— Точно, — поддержал его Глеб, — ведущим бы устроился на телевидение, прогноз погоды вести… на вчера.

— А ты кулинарные шоу. — Огрызнулся Борис.

— Я не против. В чем-чем, а в еде я смыслю. А кем станешь ты, Вий?

Все уставились на меня. До сего момента я так далеко не загадывал.

— Тоже буду вести шоу, «Не родись красивым». — Ответил я первое, что пришло на ум, и широко улыбнулся, обнажив пустое пространство между зубами.

— Не ребята, я вам гарантирую, что после того, как все закончится, вам не захочется заниматься теми делами, которыми занимаются ваши соотечественники. — Пообещала Эрла. — Ваш кругозор будет намного шире, а сознание свободнее.

— И какие варианты могут быть для людей с таким кругозором?

— Бесконечное множество. — Ответила Эрла эмоционально и обрисовала руками круг.

— И один из них, устраивать испытания неудачникам? — Предположил Борис.

— Копировать опыт других — это глупый способ достичь успеха. Сами себе придумывайте занятие. — Эрла схватила коробку с аппаратом. — Мне пора по своим делам, а вам по своим. Не расслабляйтесь, ребята, последние испытания всегда кажутся тяжелее психологически.

— Да уж куда тяжелее? — Глеб лениво потянулся. — Давай чего-нибудь на сообразительность.

— Все испытания на сообразительность. — Эрла кивнула головой нам за спину.

Мы одновременно повернули головы. Воздух позади нас поплыл, намекая на необходимость отправляться на шестое испытание. Я решил спросить у Эрлы напоследок о том, когда она собирается вернуть мне потерянный зуб, но ее уже не было.

Зыбкий воздух окутал нас и перенес в темное место. Мы встали плотнее друг к другу спинами, чтобы быть готовыми к отражению опасности с любой стороны.

— Что-то у Эрлы с воображением не очень. Тьма уже была. — Произнес Глеб.

— Тише. — Попросил я его замолчать, потому что услышал посторонние звуки.

Мы здесь были явно не одни. До слуха доносился шорох, похожий на шарканье ног, шелест одежды, покашливания и прочие звуки, производимые людьми.

— Расстрел. — Печально произнес Борис. — Людям надевают мешки на голову, чтобы не видеть своих убийц, а нас просто убьют в темноте.

Глеб лягнул товарища ногой.

— Ты, блин, оптимист хренов, что это за испытание такое — расстрел. Мы же не супермены, от которых пули отлетают.

— Да тихо вы, мужики. Раз не видите ничего, хоть слушайте. — Я рассердился на них, опасаясь, что в склоке они пропустят что-нибудь важное.

Друзья замолчали, но их дыхание было громче остальных звуков.

— Слушайте, я сейчас громко спрошу, кто здесь, и мы тут же перебежим на другое место. — Предложил я им, не зная, как еще можно начать знакомство с новым испытанием.

— А куда бежать? — Спросил Борис.

— Беремся за руки и бежим туда, куда я потяну.

Мы взялись за руки цепью.

— Кто здесь! — Выкрикнул я и потянул друзей за собой.

Мы успели пробежать шагов пять, как вместо ответа в нас выстрелил прожектор, поймав ярким пятном света и следуя за нами. Мы остановились. Тьма за пределами света стала еще гуще. Мне стало очень неуютно от мысли, что я сейчас нахожусь на обозрении, беспомощный, не готовый к возможной агрессии.

— Как мухи в паутине. — Заметил сходство Борис.

— Что будет, если мы разбежимся в разные стороны? — Глеб сделал несколько шагов в сторону.

Пятно света разделилось на два. Одно освещало нас, а второе последовало за толстяком. Я отошел в сторону от Бориса и тоже получил свою долю света.

— Что вам надо? — Спросил я громко.

— Конечно, сейчас тебе ответят. — Ехидно усмехнулся Глеб.

— Это нам надо, а не им. — Борис тоже решил, что я сморозил глупость.

— Я не ждал, что они скажут нам, что делать, просто хотел узнать, что они ждут от нас. Зачем этот свет? Явно за нами наблюдают с какой-то целью.

— Ты уверен? — Борис замер в ступоре.

Его глаза сразу же сделались невыразительными и пустыми. Кажется, ему стало не по себе от того, что за ним сейчас наблюдают. Глеб подошел к нему и провел рукой перед глазами. Борис медленно повел глазами за рукой.

— Оголтелый социофоб. Испугался, что на виду. — Решил Глеб.

Я был согласен с ним. Мне тоже тяжело давались ситуации, когда на меня были обращены взгляды людей, а уж боязнь публичных выступлений была одной из моих любимых фобий.

— У меня есть ощущение, что мы на сцене зрительного зала. — Поделился я с Глебом своим предположением.

— А мы кто, артисты?

В этот миг зажглись еще несколько прожекторов и осветили сотни, если не тысячи лиц, обращенных в нашу сторону.

— Кто-нибудь из вас любит стендап? — С надеждой в голосе спросил Глеб. — Я только пару стихов знаю и те не полностью.

— А я и стихи не помню. — Признался я, чувствуя, что зная их, все равно бы забыл от волнения.

Прожектора бегали круглыми пятнами по лицам людей, ждущих от нас какого-то представления. Бориса «контузило» очень серьезно. Он находился в прострации, не реагируя на наши попытки приобщить его к размышлениям насчет идей для выполнения задания.

— Уж… уж небо осенью дышало, — неуверенно начал декламировать Глеб в сторону зала, — уж реже солнышко блистало, — он прибавил громкости, — короче становился день, лесов таинственная сень…

Его нарастающий порыв остановило протяжное недовольное «уууууу», раздавшееся из тысячи глоток. Глеб испуганно замолчал.

— Не то. — Догадался я. — Петь умеет кто?

В зрительском зале началось волнение. Народ в едином порыве задвигался, будто ему отдали невидимую для нас команду. Я был уверен, что лица людей ненастоящие, какая-нибудь сложная проекция, внедренная нам через зрительный нерв прямо в мозг. Правда, это ничего не меняло, испытание надо было завершить, и желательно, с благоприятным исходом.

Зрители приближались к сцене. Выглядело это так, словно мы блюдо, которое придвигают к потенциальным едокам. Чем ближе становились лица зрителей, тем отчетливее можно было разглядеть неприятный хищный блеск в их глазах. Мне они напомнили потусторонних существ в теле человека, переживших смерть и наполненных адским разумом, от которого веяло ледяным страхом и неуемным желанием сеять зло.

Такого зрителя я бы не пожелал никому, даже Киркорову. Меня заклинило на этом исполнителе. Я даже не заметил, как мои уста произнесли:

— А я и не знааал, что любовь может быть жестокоооой, а сердце таким одиноким…

Не поверите, но и это не заставило зрителей придти в восторг. Неодобрительный возглас раздался из всех глоток одновременно, как по команде, что еще больше убедило меня в режиссерском замысле испытания. Только я не знал, какие концовки были задуманы в этом спектакле. Возможно, смерть героев тоже была предусмотрена. Зрители, похожие на адские копии людей, принуждали меня и моих друзей серьезно отнестись к выполнению задания.

— Что им надо? — Глеб начинал впадать в истерику. — Что? Чехова? Вий, ты знаешь что-нибудь из классиков? Во, ты наверное Гоголя знаешь, расскажи им что-нибудь про Вия.

— Не знаю я ничего из классиков, и про Вия не знаю.

— Ну как же не знаешь? Там этот, семинарист или кто там он был, панночку отпевал в церкви. Смотри, как ситуация похожа. Мы в кругу находимся, а они лезут к нам, как черти. Потом придет настоящий Вий и скажет, поднимите мне веки. Помнишь? — Вдруг лицо Глеба исказил ужас страшного озарения.

— Что? — Спросил я у него.

— Ты и есть тот Вий. Эрла — мертвая панночка. Вы нас заманили сюда. — Его глаза сделались в два раза больше обычного. — Поэтому ты такой страшный.

— Иди в жопу, Глеб. — Зло ответил я ему. — Она у тебя безразмерная.

Вместо того, чтобы оскорбиться, он успокоился. Видимо, понял, что ошибся.

— Я больше по кино. Что там из классики? — Я настойчиво потер неровности черепка, чтобы стимулировать мысль. — Меня все время спрашивают, знаю ли я Тайлера Дердена! Три минуты, вот он момент истины, не хочешь сказать пару слов?

Это были первые фразы из фильма «Бойцовский клуб», которые каленым железом отпечатались у меня в мозгу. Но на зрителей они не произвели того впечатления, которого я ждал. Ни моя экспрессия, ни чувства, с которыми они были у меня связаны, на них не подействовали. Протяжное могильное «ууууу» становилось все ближе.

— Чего вам надо! — Чуть ли ни фальцетом выкрикнул в сторону зрителей Глеб. — Быть или не быть! Вот в чем вопрос! — Прокричал он известные строки из нетленного Шекспира. — Что благородней духом, покоряться пращам и стрелам яростной судьбы, иль ополчась на море смут, сразить их противоборством? Умереть, уснуть.

Глеб картинно пал на колени, приложив в скорбном жесте кулак ко лбу. Я не смог остаться равнодушным к такой сильно сыгранной цитате классика и несколько раз благодарно ударил в ладоши. Зал замер, прекратив свое недовольное мычание. Даже Борис вышел из анабиоза и вяло хлопнул в ладоши.

— Это работает! — Довольный Глеб вскочил на ноги и стал суетиться, вспоминая еще что-нибудь в этом духе. — Ничего не могу вспомнить, ничего. Вий, давай же, вспоминай!

— Это вообще не моя тема. Я не знаю ничего такого. — Теперь мне пришлось горько сожалеть о том, что я зря протирал штаны на уроках литературы. — У Лукоморья дуб зеленый! — Выкрикнул я громко, и как мне показалось, с правильной интонацией.

Зал мое выступление не впечатлило. Прожектора выхватили лица в десятке метров от нас. Это были не люди, а какие-то мерзкие копии, от взгляда которых начинали шевелиться волосы на затылке. Они подозрительно синхронно двигались, чем вызывали дополнительный гипнотический эффект, вводящий в ступор.

— Бориска, блин! — Глеб засадил ему пинка под зад, желая привлечь «застывшего» друга к испытанию.

Плохо отремонтированные очки слетели с носа Бориса. Он как будто не заметил этого. Медленно-медленно повращал головой по сторонам и снова застыл.

— Вий, кажется, мы его потеряли. Надо отступать вглубь сцены. — Решил Глеб.

— Либо вместе отступаем, либо вместе остаемся. — Ответил я ему.

— А толку-то? Ты все равно ничерта не знаешь! — Вспылил Глеб. — Оставайся, а я отступлю.

— Трус! — Крикнул я ему.

— А ты… ты бестолочь! — Глеб уже был близок к состоянию аффекта и не выбирал выражения.

Меня захлестнула злость. Захотелось припечатать ему в розовую щеку, чтобы он слетел с копыт. Я рывком приблизился к Глебу и замахнулся. Тот в испуге сжался и прикрылся руками. Удивительно, но наша ситуация каким-то образом была хорошо воспринята публикой. «Уууууу» затихло, зрители замерли в ожидании продолжения действия.

— Они хотят, чтобы мы дрались между собой. — Догадался Глеб. — Это же нечестно. У нас Борисом нет шансов пройти это испытание.

— Спасибо, но это вряд ли так. Кому интересен заранее известный победитель. Давай изобразим драку. Может быть им нужна постановка, а не драка.

— Давай. — С радостью согласился Глеб. — Только ты это, дозируй удары и не бей по лицу.

— Хорошо.

Я начал мутызгать Глеба, нанося слабые удары в его податливую плоть. Тот вяло отмахивался. Нас раскусили. Публике не понравилось такое постановочное шоу. Она жаждала чего-то более правдоподобного.

— Прям, как в жизни, не угодишь этим зрителям. — Глеб сплюнул на пол. — Чего вам надо, уроды? — Выкрикнул он.

И зря. Недовольные возгласы усилились, а первая линия зрителей сделала рывок вперед и оказалась рядом с Борисом. Так как наш друг никак на это не отреагировал, мне пришлось взять его под мышки и оттащить подальше от них.

— Давай, приходи уже в себя, мы с Глебом не справляемся. — Попросил я его, чуть ли не плача.

Борис бросил на меня бесцветный взгляд, за которым не было никакой работы мысли. Встряхнулся и поднял руки вверх. Щелкнул пальцами и отбил ногами какой-то короткий ритм.

— Это что такое такое? Кармен? — Презрительно произнес Глеб.

Борис, неожиданно для нас, принялся исполнять какой-то испанский танец, больше похожий на его женскую партию. Ему только не хватало черной юбки с розами и большой яркой розы в волосах. Он щелкал пальцами и довольно ритмично притаптывал. Зрители замерли и замолкли. Сами не заметив как, мы с Глебом стали хлопать в ладоши, поддерживая ритм танцующего друга.

Так продолжалось несколько минут, пока Борис не выдохся топать, а пальцы не устали щелкать. Он устало оперся руками о колени.

— Они хотят, чтобы мы их развлекали танцами. — Уверенно произнес он.

— Как ты догадался? — Удивился я.

— Каждый раз, когда вы начинали эмоционально двигаться, они замирали.

— Эмоционально? — Переспросил Глеб. — То есть они хотят видеть наши эмоции, переданные танцем?

— Наверно. Мне так показалось. — Борис тяжело разогнулся.

— А ты чего бабский танец-то танцевал? — Усмехнулся Глеб.

— У меня мать танцор в театре. Миллион раз видел, как дома репетировала. Других танцев я не знаю.

— Это хорошо, а то я подумал. — Глеб заржал.

— А ты сам-то какой мужской танец умеешь танцевать? Яблочко сможешь? — Я был уверен, что танец и Глеб это две противоположные вещи.

— Я могу только танец живота. — Огрызнулся он и действительно покрутил телом так, что его жирок на пузе закрутился по часовой стрелке.

Публика одобрила его движение.

— Ого! — Глеб покрутил животом в обратную сторону и получил еще порцию одобрения. — Давай, Вий, покажи, на что способен ты.

Честно признаться, с танцами у меня никогда не складывалось. Не было чувства ритма, да и тело было слишком каменным для танцевальной грации. Все что я умел, это скакать по очереди то на одной, то на другой ноге, размахивая при этом руками как попало. Уместнее всего для этого танца подходило выражение: «не подходи, зашибу».

— Ладно, только, чур, не смеяться. — Попросил я их.

— Не забывай улыбаться. Помни, улыбка без зубов красит человека вдвойне. — Поддел он меня.

Я встал в стойку, замер на мгновение, а потом пустился в пляс. Без музыки мои движения выглядели еще ужаснее. Я не танцевал, а мял глину с соломой, и грации во мне было столько же, сколько в кирпиче из самана. Я увидел глаза моих друзей, взирающих на меня, как не бесноватого, а потом и недовольный гул зрителей. У меня не получилось. Я остановился.

— Это было реально страшно, Вий. — Признался Глеб. — Даже обезьяны танцуют лучше.

— А что мне делать? — Я расстроился, почувствовав себя лишним на этом испытании.

— Мне кажется, что дело не в том, чтобы махать руками и ногами, а надо выразить чувство движениями. — Пояснил Борис. — Когда ты замахнулся на Глеба, ты был убедителен, и публика тебя оценила, а когда ты скакал, как демон…

— Ладно, я понял. Выражайте свои эмоции пока, а придумаю, какое чувство мне станцевать. — Доводы Бориса мне показались убедительными.

Пока мы считали, что он находится не в себе, он наблюдал и обдумывал и нашел решение, которое могло оказаться верным.

— Я забиваю танцевать радость. — Выкрикнул Глеб. — Это легче всего.

Не ожидая, когда мы одобрим его выбор он начал танцевать. Его движения действительно походили на радость ребенка, которому вот-вот должны отдать игрушку, которую он долго ждал. Толстяк прыгал, махал руками и улыбался до ушей. Его танец вроде бы не сильно отличался от моего набором движений, но окрашен был совершенно иначе. У меня не было никаких сомнений, что Глеб изображает радость.

Он быстро выдохся. Но даже такое короткое выступление оказало на публику благоприятное впечатление. Она больше не походила на сборище исчадий ада. Танец словно вдохнул в них божественную гармонию.

— Я попробую станцевать печаль. — Произнес Борис и сложил руки вместе, как умирающий лебедь.

Его понесло мелкими шажочками вначале в одну сторону, затем в другую. Он печально гнулся, как молодая березка на ветру. Взгляд при этом соответствовал танцу. Приподнятые уголки глаз впивались в переносицу.

— Не Бориска, а Барбариска какая-то. У него что, все танцы будут девчачьими? — Шепнул мне Глеб.

— Уж лучше девчачьими, чем, как у меня, никакими.

— Борис прав, тебе надо выбрать эмоцию, а тело само придумает, как двигаться. — Посоветовал Глеб. — Ты зажат в проявлении чувств.

— Я зажат? — Мне захотелось возразить, но подумав немного, понял, что Глеб прав. Всю жизнь я учился не выражать эмоции, чтобы никто не мог узнать, каково мне бывает на душе. От этого и окаменел. — Ладно, а что мне изобразить? Все легкое вы уже разобрали.

— Так, что у нас осталось? — Глеб почесал живот, словно извилины мозга находились в нем. — Доброта осталась, любовь, обреченность, тоска, победа. Точно, тебе же знакомо чувство победы, когда ты вырубил противника?

— Ну, это же радость.

— Это другая радость.

— Я буду копировать твои движения. Нет, мне нужно совсем другое чувство.

— Я знаю какое. — Интригующе произнес Глеб. — Тебе надо изобразить каприз. Ты же капризный до ужаса. — Глеб заржал, довольный шуткой.

— Сам ты капризный. — Я поднял руки до подбородка и согнул в локтях. — Я буду танцевать танец маленьких утят.

Почему-то мне было непреодолимо стеснительно изображать свои чувства танцем, поэтому я решил использовать обычный танец, движения которого помнил с детства.

— О, боже, в твоем исполнении это будет танец деревянных утят.

— Значит, я буду выражать чувства деревянных утят.

Борис как раз закончил свои бесконечные печальные метания по сцене, оставив публику в восторге. Он подошел к нам вспотевший, уставший, но довольный.

— Никогда не думал, что буду чувствовать публику. — Признался он. — Это здорово.

— У Вия танец маленьких утят. — Опередил меня Глеб, не скрывая в голосе иронии.

— В смысле? Здесь же другое нужно. — Удивился Борис.

— А вот и посмотрим.

Я понял, что, скорее всего, неправ, но остановиться уже не мог. Отошел от друзей, сопровождаемый пятном света, занял стойку, отклячив задницу назад, как настоящий утенок, и напевая под нос мелодию, принялся танцевать.

— Тарадаратарадам, тарадаратарадам, тарадаратарадам, дам, дам, дам.

Я старался выглядеть убедительным, но чем дольше я крутил задницей и махал руками, тем недовольнее становилась публика. Все пространство между нами, которое отвоевали Глеб и Борис, я «просрал». Гудящая публика угрожающе приблизилась. Как они меня злили. Я представил себя гладиатором на песочной арене, а вокруг на трибунах тысячи праздных зрителей, жаждущих ради развлечения моей крови.

— Что ж, вам нужны мои чувства, получите. — Я бросил танцевать дурацкий детский танец и встал в стойку. — Я вам сейчас покажу, как выглядит ненависть!

Именно это чувство клокотало во мне. Его требовалось скорее выплеснуть наружу, чтобы оно не отравило меня. Я не сильно помню, что изображал, так как был в состоянии легкого аффекта. Отдал тело на откуп бессознательным реакциям. Помню, как махал руками и плавно переходил от одной фигуры к другой. По окончании танца я тяжело дышал. Готовясь услышать очередное «ууууу» услышал со стороны зрительного зала единый шум одобрения, и хлопки своих друзей. Публика отодвинулась от сцены на приличное расстояние.

— Ты был ужасно грациозен. — Глеб постучал меня по плечу. — А говорил, деревянный.

— Спасибо, но это ты говорил.

— Это было чистое выражение эмоции, без примесей. Ты выглядел, как берсерк на поле боя. — Похвалил меня Борис.

— Ладно вам, мужики, скажете тоже. — Я засмущался. — Берсерк.

— А что, тебе бы подошло вместо Вия. — Совершенно серьезно произнес Борис.

Неожиданно зажегся приглушенный свет, как после окончания фильма. Мы уставились в зрительный зал, чтобы разглядеть, что за публика жаждала наших выступлений. Вначале мои глаза не хотели верить в то, что видели. От людей были только головы, посаженные на длинные змееобразные тела, вросшие в огромное нечто. И это нечто пришло в движение. Оно зашевелилось и потопало прочь от нас, раскачивая тысячами голов, выросших на спине.

— Вот это социум. — Удивился Борис.

— Театрал-завсегдатай. — Борис похлопал себя по животу. — Я представляю его в буфете в антракте.

— Мне интересно, эти головы самостоятельные существа или имитация? — Мне стало интересно узнать, какое участие принимали так называемые зрители в этой постановке.

— А ну их к черту, домой пора. — Глеб огляделся в поисках выхода.

— Отсюда так просто не выйдешь. — Засмеялся я. — Только в танце.

— А что танцевать?

— Танец благодарного артиста. — Я начал кланяться на все стороны света.

— Не, теперь не в танце дело. — Произнес Борис. — А в том, что мы выкорчевали из себя комплексы.

Сразу же после его слов мы оказались дома, у пруда и водопада. Эрлы не было. Глеб встал на каменный берег пруда.

— Вы как хотите, а я начинаю разучивать брачный танец. Не лягу спать, пока не разучу его для Эрлы.