Шаг, другой, третий. Вначале он отмечал часы, дни и недели, затем они стерлись и поблекли, стали неважными настолько же, насколько весь прочий мир. Вчерашний день был похож на сегодняшний, сегодняшний – на завтрашний, завтрашний – на позавчерашний… и так по кругу. Менялся только пейзаж, да и то несущественно. Поля, луга, горы, широкие реки, озера с теряющимися в тумане берегами, леса… Попадающиеся по пути городки и деревеньки Кощей обходил стороной. Несколько раз его пытались остановить. Он не запомнил, кто именно, а вот они наверняка уяснили, что не стоит лезть к одиноким странникам. Если, конечно, остались живы.

Наверное, даже вздумай небо с землей поменяться местами, Кощей счел бы подобное совершенно неинтересным и неважным. Все различие: шел бы вверх ногами по глубокой сини или хмурой серости, а над головой качались кроны, зеленели луга да золотились поля спелой пшеницы и ржи. Точно так же, как нынче, мокнул бы он под дождем, только капли взлетали из-под ног, устремляясь ввысь.

«Забавное, должно быть, зрелище», – подумал Кощей, но как-то отстраненно, без привычного любопытства.

Дождь, словно услышав его мысли, прекратился. Похоже, тоже задумался, не стоит ли поменять направление.

«И затопить Правь, – подумал Кощей слегка злорадно. – А то некоторым, видать, совсем скучно стало. Уже не знают, куда себя деть и чем заняться».

Когда покидал дворец, взяв с собой краюху хлеба да чуть воды, постоянно подозревал заговор. Не иначе кому-то понадобилось отлучить его от дел, если не навсегда, то на время. Только кому – так и не придумал. Перуна он приструнил. Наверняка тот не успокоится, продолжит пытаться влезть в стаю самозваного божка в виде пророка-святого-особого почитателя, но и самого Кощея, и все, с ним связанное, начнет избегать. Финист в сторону Влада теперь посмотрит вряд ли, а хлопать крыльями на Кощея и раньше не осмеливался. Разве лишь нашепчут птички говорливые сказочку очередную какому-нибудь кощуну про витязя русского да колдуна черного. Но Кощею от того ни тепло, ни холодно: мало ли во что верят люди. От своры пернатой ничего серьезного ждать не приходится, кроме грая. Галдеж бессмысленный Кощей терпеть не мог, но на то он и чудодей великий: коли захочет, махнет рукой и окружит себя тишиной – ни одна алконост не докричится. Светлые боги же точно против него ничего не помыслят: близнец такого не допустит, он поглавнее прочих.

Может, все же обманула его Моревна, решила чудо-юд, мар и мор в Явь нагнать?

«Пусть попробует, – подумал Кощей. – Если кто с ее стороны на Калинов мост ступит, почувствую, и тогда конец перемирию».

Вспоминая их разговор во всех подробностях, Кощей изумлялся уже не столько Моревне, сколько себе самому. Его мог бы обозлить косой взгляд, неосторожное слово. Однако так, как глядела она… Ее интонации смиряли гнев, умаляли жажду битвы. Нет-нет, а вспоминалось, что не только воительница Моревна, но и утешительница. Просто попадалась Кощею на глаза в этой ипостаси она очень нечасто. Видать, сильно Влад поразил ее отказом своим. Он и Кощея, как нынче принято говорить, тронул до глубины души: и хотел бы оставить на время птенца глупого, столь бездарно себя раздарившего, не идти незнамо куда, а не усидел. И печаль, и тоска, и скука черная вмиг навалились. Все вдруг сделалось немило. Кощей готов был хоть на изнанку вывернуться, о делах забыть и предназначении, пойти против собственной бессмертной сути, нисколько о том не жалеючи, но вернуть своего вестника.

Велес тоже мог играть свою игру. Являлся хранитель путей неоднозначным богом: не темным и не светлым, а себе на уме. Только Велес – поумнее многих и ведает, что все тайное раньше или позднее явным окажется. А боги существуют долго. Ни к чему ему враг в лице царя Нави. Не останется же Кощей в теневом мире на вечность вечную или…

«Могу и не выбраться», – подумал он, но не испытал по этому поводу даже сожаления.

В известном ему мироздании осталось не много миров, в которых он еще не побывал. Из некоторых даже ему получалось выбраться с большим трудом. Ни в одном он не отказывался от собственной сути. Но теперь стало все равно. Почти.

…Резкий хруст заставил его поморщиться, вырывая из мерного течения реки мыслей. Вслед за звуком пришла боль: острый сук пропорол истончившуюся за долгий путь подошву железного сапога, уколол до крови.

Кощей недовольно поджал губы, порылся в суме и не обнаружил замены. Недавно он посох последний поломал. Теперь – сапоги сносил. Но, похоже, так цели и не достиг. Или наоборот?.. Что-то замаячило меж ветвей, но глянув туда, он ничего не рассмотрел.

– Ну допустим… – протянул Кощей, ни к кому не обращаясь, обмотал стопу тряпицей, поднялся.

Краем глаза приметил он мельтешение, обернулся, вглядываясь. Справа – лещина, слева – темный ельник. Серый блеклый свет падал сверху: то сгустится чуть сумрак, то снова отступит, забрезжит зыбкой хмарью. Ночи черной почему-то не наступало уже давно. Странно, конечно, но и удобно: беспрерывно можно идти. Кощею требовался отдых, как и любому существу во всех мирах, но не столь часто, как людям и иным богам. Весь свой путь в мир теней он пребывал в постоянном полусне-полубодрствовании. Казалось, Кощей уж и не чувствовал ничего вовсе, но теперь пораненная стопа ныла и дергала, изматывала тупой болью.

Никого он не приметил и в тот раз, побрел дальше, прихрамывая. Лес вокруг стоял тихий, присмиревший, ровно мертвый, но зеленел, привычно взор радуя. Ни рыка звериного, ни птичьего щебета. Даже ветер, верный попутчик, и тот не шумел в мураве и кронах.

Шаг… другой. На лицо словно паутинка упала. Краски выцвели. Кощей провел ладонью по щеке, пытаясь смахнуть, да не сумел. С досадой поморщился. Чуть помедлил, двинулся дальше. Чудилось, суждено ему вечно тут кругами ходить, покуда сам в тень не превратится.

Кто-то осторожно коснулся его щеки: легко и невесомо, почти неощутимо. Тело, пусть и уставшее, спящее наполовину, очнулось, вскинулось вмиг. Кощей разом определил, куда смотреть надобно, но сумел различить птичий силуэт лишь прищурившись, когда призрачная… – нет! теневая! – сова, переступив с ноги на ногу, на фоне древесного ствола очутилась. Тогда же бросил Кощей взгляд на едва приметную тропку, позади него вьющуюся. Знал он: стоит шаг по ней сделать – вмиг во дворце своем окажется.

Не было большего кошмара и ужаса, чем тот, что будила в нем эта тропка. Давно не испытывал Кощей подобного искушения, но прекрасно осознавал: дважды он этим путем не пройдет. Причем вовсе не оттого, что дорога изменится. Попросту не решится он вновь на нее ступить. И Влада не выручит, и себя тем погубит.

Кровь его – невыносимо алая в сером сумеречном мире, где не случается ни ночи черной, ни ясного светлого дня – сияла ярче звезд. Иной раз прикрывали ее темные сгустки, мельтешили, наползали друг на друга. Но стоило глянуть пристально, как тени в страхе прыснули во все стороны, схоронились под сучьями да опавшей листвой.

Отвернулся от них Кощей, повел плечами: чуял, как сверлят чужие глаза его спину. Испуганные, настороженные… Сам же всмотрелся вперед – туда, где замаячил могучий пень. Как специально очутился тот у самой тропки – раньше его точно не было. Прежде, чем сесть, Кощей мыском ноги его потыкал, рукой по гладкому срубу провел. Топором так не сладить.

«Тогда чем?..» – подумал он и рассмеялся, лес переполошив. Вот какая ему, в общем-то, разница?!

Уселся, размотал ногу, рану промыл – странно, конечно, что воды на весь путь хватило и еще останется, как и краюхи хлеба, – тряпицу выкинул, рукав от рубахи оторвал, перевязал. Краем глаза снова заметил мельтешение: нравилась здешним обитателям его кровь. Рядышком, лишь руку протяни – коснешься, сидела сорока, вернее, ее тень, глядела на перебинтованную ногу пристально.

– Отведи, куда стремлюсь, – велел Кощей, – напою.

* * *

Сорока не летела перед ним, тенью по траве стелилась, расправив крылья. Выглядела непривычно лишь вначале, потом Кощей приноровился не упускать ее из виду. Боялся взгляд оторвать и моргнуть невзначай, потому совсем дороги не запомнил. В какой-то момент сошел с тропы; через валежник перемахнул; зло ругался сквозь зубы, когда пришлось продираться сквозь кусты терновые. Сороке-то ничто не помеха, а ему досталось изрядно. Острый сук, исчертивший щеку, – словно насмешка. Рыхлая земля, просевшая под каблуком – кротовина. Хотя здесь и кроты, наверняка, тени. Зачем им рыть ходы? Оглядеться сумел, только когда сорока на ветку села.

Все тот же притихший лес кругом, небо белесое. Ни шороха, ни шепота, лишь сердце заполошно стучит в груди, словно птица, о клетку реберную бьется.

– И куда же ты завела меня… – молвил Кощей и умолк.

Впереди тьма сгущалась, низко склоненные кряжистые березы проход образовали, а за ними стоял дом не дом, хижина не хижина… жилище – именно это слово подходило лучше всего. Хотел Кощей вперед шагнуть, но сорока тотчас же встрепенулась, захлопала крыльями. Видно, ходу дальше для нее не было.

– Благодарю, – бросил Кощей, доставая нож заговоренный. Диковину эту он когда-то у короля гоблинов на самоварный горшочек выменял. Троллю нож ни к чему, а Кощею – в самый раз. Он тогда постигал чары и колдовство, творимые на крови, и очень не хотел залечивать раны и царапины подолгу. Источники живой и мертвый, конечно, неплохи, но злоупотреблять водой волшебной Кощей полагал неправильным. Раны же, нанесенные этим ножом, никогда не гноились, затягивались и пропадали в течении нескольких минут, хоть изрежься весь, а и дня не пройдет, как вновь целым и невредимым окажешься.

«Совершенно бесполезное в бою оружие!» – сказал тогда король гоблинов, а Кощей и согласился.

Ударил он по запястью, брызнула кровь во все стороны, струйкой под ноги потекла, да и иссякла. Слетела к алой лужице сорока, стала жадно ею измазываться. Словно воробей в луже купалась, и чем дальше, тем плотней, цветастее становилась. Уж и не отличить ее от птицы обычной!

«Вот я и узнал, как быть с моим Вороном», – подумал Кощей и шагнул под сень берез.

Темно-синяя тоска окружала тот дом – не туман, уж это Кощей умел видеть. Ничего общего у него не было с избой на ногах куриных, но в том, что стоял он на границе, не приходилось сомневаться. На границе чего – тоже.

Шаг, другой. Кощей шел будто против шквального ветра, которого совершенно не ощущал. Ноги переставлял с трудом. Когда до двери осталось три шага, откуда ни возьмись бросился под ноги черный сгусток: щенок небольшой, поджарый, серой масти… о трех головах. Чуть в ногу не вцепился. Кощей отшатнулся: хоть и тень, а зубами лязгает.

– Не ярись, – погрозил Кощей пальцем: – Развею.

Он не был уверен, что подобное ему удастся, но полагал уверенность в голосе делом немаловажным. Понял ли щенок речь человеческую – неизвестно, но хвост между ног втиснул и прижал к голове лопоухие уши, до того торчком стоящие. Отошел, встал у двери и, похоже, решил смерть с честью принять.

– Хм… – протянул Кощей. – Взять тебя с собой, что ли? Подарить Змею Горынычу? У него тоже три головы.

Пес оскалился.

Кощей усмехнулся, а сам подумал: «Кто бы мог оставить здесь такого охранничка? А дом? Не сам же собою он вырос?»

Глухое рычание достигло слуха. Оказался щенок гораздо живее здешних обитателей.

«Мог, конечно, и сам, – поразмыслил Кощей, – но маловероятно».

– Зря сомневаешься.

Голос был бесплотен, но явен. Кощей немедленно обернулся, в руке словно сам собой меч возник. Некоторое время вглядывался он в сумрак, но никого различить не смог, даже глаз горящих не увидел.

– И с кем я говорю? – наконец спросил он.

– С тем-незнамо чем, – пришел ответ, и Кощей выдохнул с облегчением.

Он не иначе как с перепугу нафантазировал, будто теневой мир не подчиняется законам мироздания. Слишком его стращали: вначале Велес, потом Моревна. А все ведь просто, и даже людям та сказка известна: пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что.

– Твой дом? – спросил Кощей.

– Не-а. Того, чьи покои.

– А покои чьи?

– Того, кто спит.

– Очень содержательная беседа, – огрызнулся Кощей, а сам подумал: «Влад, поскольку отпил из живого источника, полностью развоплотиться не мог, оттого и понадобилась ему опочивальня. Не на землице сырой же спать под дождичком. И тогда выходит, домишко, словно гриб, вырос вокруг него».

– Это правильное предположение, – сказал незнамо кто (или все же что?..).

– А ты «кто» или «что»? – поинтересовался Кощей и пожалел об этом почти сразу, поскольку незримый собеседник очень уж надолго задумался и на дальнейшие расспросы не реагировал. Даже на ругань не ответил, когда Кощею ждать надоело.

– Сдается мне, зависит от того, кто ко мне обращается, – наконец выдал он… оно… она…

– Тогда точно «кто», – сказал Кощей. – Не имею привычки с неодушевленными предметами разговаривать, – и тут же припомнил, как костерил последними словами попадавшие в сапоги камни, как в сердцах швырял фолианты, упавшие ему на голову в библиотечных залах, но счел подобное несущественным.

Собеседник промолчал. Наверное, согласился, раз не решился возражать.

– А щенок? Тоже не твой?

– Нет.

– Чей?

– Того, кто почивает.

Кощей удивленно вскинул брови. Фантазии ему не занимать: мог предположить, будто Влад, переносясь в этот мир, хотел бы остаться в одиночестве. Вот и сотворил охранника. Но не настолько же, чтобы Кощея не пропускать?! Или щенок попросту не понимает, кто стоит перед ним? Маленький ведь. Глупый.

– Это верно.

– Что именно?! – раздраженно спросил Кощей.

Собеседник не отреагировал.

– Щенок – невольное создание Влада?

– Так и есть.

«Последние силы на тень истратил, бестолочь пернатая», – взъярился Кощей, но быстро смирил гнев.

Влада убивали – неудивительно, что его последним неосознанным желанием было заиметь защитника, пусть и такого. Почему щенок вышел трехголовым – уже не так важно: Ворону на фантазию тоже не приходилось жаловаться.

– Раз ты создание Влада, то и опасаться мне нечего, – Кощей подошел близко, на корточки присел и руку протянул. Успел подумать, что его ученик мог ведь и обидеться на него. Кому как не Кощею следовало защитить своего вестника?

И моргнуть не успел, средняя голова в пальцы вцепилась, а боковые – руку с двух сторон прокусили. Несильно, почти не больно, но не вырваться. Зубы вострые-вострые. Побыли так, неподвижно, друг друга взорами меряя. А затем щенок выпустил его руку, лизнул в ладонь и отступил.

– Знаю, у кого ты легко приживешься. За мной следуй, – усмехнулся Кощей и вошел в дом.

Пусто в нем было: только стены да пол. Лавка стояла посреди единственной комнаты, а на ней лежал Влад. Не мертвый – это Кощей понял сразу. Казалось, налетался за день, умаялся, прилег отдохнуть, тут-то сон его и сморил. Под веками глазные яблоки двигались, губы в улыбке растянулись, только не веселой, а печальной.

– Проснись, – Кощей тронул его за плечо. Оно было теплым, живым.

«Значит, не морок», – подумал. Предполагал он, что видит одно, а на самом деле… нет, этого он даже представлять себе не хотел.

Влад глаз не открыл, даже не пробормотал ничего спросонья.

– Вставай, Вещий! Пора нам! – громко и старательно, подпуская в голос раздраженье с нетерпением, молвил Кощей.

Ничего. По-прежнему тишь вокруг. В доме живых теней не было, щенок только у сапога устроился, почти развоплотившись: видать, место таково.

– Эх, Ворон…

Самое простое решение – забрать во дворец, там уже думать, как в себя привести, – Кощей отмел сразу. Слишком хорошо представлял, чем обычно такие «сказки» оборачивались. Влад первым же и не поймет, если в его покои выстроится очередь из девиц, которым замуж невтерпеж.

«Да и кто пойдет в тридевятое царство искать суженого? – подумал Кощей, глянул на Влада и фыркнул: – Не просто пойдут, а побегут».

Можно подумать, за ним самим не бегали, потом сказки сочиняли. Но Влад не оценит все равно. Он птица вольная, своенравная да обидчивая. Глядишь, не просто улетит, клеваться начнет.

«Клеваться – больно. Вороний клюв, конечно, не орлиный, но приятного мало», – вздохнул Кощей, поднялся и, повинуясь наитию, шагнул в самый темный угол: пятый по счету.