Здесь чтили законы предков, хотя первое, что бросилось в глаза – красный угол с богом чужим. Посмотрев на него, Кощей, впрочем, даже не поморщился: не было у самозванца силы, ну и пусть его, а люди… сами разберутся. Эти ведь разобрались, как даже с этим пришлым рядом обитать и не забывать главное.

Жили богато. Народу много. Семья крепкая. Наверное, потому и оставили при себе мальчишку неходячего. Вокруг него клубилось темное марево.

Выцветшие до белизны волосы. И не поймешь: месяц ли брат названный, сед ли с младых ногтей. Кожа льняная, тонкая, под ней – ветви голубых жилок. Но то и понятно: все дни проводит в избе. Навскидку Кощей дал бы ему двенадцать годков, никак не больше, однако темно-серый взгляд впился в него столь пронзительно, как не выходит и у умудренных жизнью старцев. А еще он сразу понял, к кому и зачем пришел гость незваный.

– Держи, – откуда мальчишка достал перо, Кощей не углядел.

Черное на белоснежном выглядело завораживающе. Мальчишка вмиг показался не совсем человеком, хотя лицо-то простецкое – отражение отца и матери – нос картошкой, само округлое, на щеках ямочки. Только взгляд иной. Он же и менял все впечатление.

– Я не умею излечивать, – признался Кощей.

– Разве я прошу о чем-то? – удивился мальчишка.

Кощей фыркнул. Видать, сказок здесь не забывали, а быть может, мальчишка своим умом дошел до того, как с подобными гостями держаться следует.

– Твои поделки? – Кощей окинул взглядом лавку. Лежали на ней игрушки, ложки, баклуши, из светлого дуба сделанные. Необычные, в завитках резных. Такими из котла черпать жалко, любоваться впору. Только кому такое в голову придет, не соседям же?

– Мои. Помогаю, чем уж могу.

Кощей улыбнулся. Знал он того, кто до подобной красы охоту имеет: назвав его имя про себя, по верному пути направил – дело времени, когда на двор придет. Но это благодеяние Кощей просто так сделал: захотелось.

– Так получай дар непрошенным, – сказал он. – Будешь видеть скрытое. К добру, худу ли – это уж лишь от тебя зависит.

Мальчишка посмотрел настороженно. Во взгляде – изумление. Страх нахлынул, словно волна на берег, но также быстро и отступил.

– А ты вовсе не скелет ходячий, – молвил он потрясенно.

Кощей рассмеялся. Когда-то он объяснял Владу, что верить вракам – дело последнее, а этому деревенскому калеке слова не требовались – сам видел.

«Пожалуй, встречи этой стоила возня с перьями и блажь, ударившая в птичью голову, – подумал Кощей и тотчас помрачнел: – Но не гибели моего вестника».

– Прежде, чем сказки на веру принимать, – сказал он, – стоит сесть и собственной головой помыслить: что правда, что вымысел, и зачем этот вымысел нужен. Не всегда ради красного словца, ох, не всегда.

Мальчишка кивнул.

– Сказители не раз упоминали о подвигах Кощея Бессмертного, – произнес он. – Во зло или во благо – здесь речь не о них – побивал он самых сильных поединщиков, ратные победы одерживал, водил армии. Способен ли на такое немощный старик или скелет ходячий?

Кощей повел плечом.

– На свете все возможно, – молвил он лукаво.

Коли нужно, надевал он на себя личину изможденного путника, но именно что личину. Вот мальчишка, за нее заглянув, сильно и удивился.

– Я запомню.

– Пойду, – сказал Кощей.

Мальчишка кивнул, разглядывая его остро, запоминая каждую морщинку, всякую мелочь в облике. Не иначе из дерева вздумал вырезать «претемный» образ. Впрочем, Кощей не возражал. Все равно никто не поверит, будто вышедший из рук умельца воин – тот самый нежить, ворующий девиц и, несмотря на свое бессмертие, постоянно умирающий от иглы переломленной.

Невдомек людям простым, почему именно игла и чего она обозначает, с какой радости хранится она в яйце, а то – в утке, зайце и ларце, висящем на дубу. Сколько ни кумекай о мире триедином и древе, все воедино соединяющем, не догадаются. Что есть игла и почему, если ее переломить, смерть приходит – только сердцем понять можно, а поняв, уже постичь разумом. Вот мальчишка, которого он одарил, сообразил, но сделал он это гораздо раньше, чем Кощей вошел в избу.

К Весте он ворвался, разрешения не спросив, ветром морозным – в окно, пробежал по комнате, выстудив воздух, и уселся за стол. Девица, увидав, охнула. Кувшин, который в руках держала, грохнула об пол. Брызнуло молоком и черепками во все стороны.

– Кощей… – проронила она дрожащими губами.

– Я.

Быстро кинула Веста взгляд на икону в углу, да тотчас и опустила: поняла – не поможет.

– А ты думала и рыбку съесть, и удом побаловаться? – спросил Кощей, чувствуя веселую, азартную злость. Убивал он именно в таком расположении духа, другое дело, что девке этой подобного облегчения доставлять не собирался. – Вера в чужого бога только тогда приятна и легка, когда его законы нарушаешь, а ничего тебе не делается. Ведь не дозволено по чужой вере ворожить, не так ли?

– Так… – осипшим голосом проговорила Веста.

– И по ней же все боги прошлые – суть враги рода человеческого? – широко улыбнувшись, продолжил Кощей.

Веста снова в красный угол глянула. Только никто на ее защиту явиться не спешил, а попытки самой ученицы Яги обережный символ создать и себя огородить Кощей развеял, не поведя и бровью.

– Послушай, царь Кощей…

– За приворот, тобою сотворенный, не перед самозванцем ответ держать станешь, а перед ним, – он кивнул на дверь, – лишенным силы и разума.

– Значит ли то, что не убьешь меня? – вздрогнув, проронила Веста.

– Больно легко, – ответил Кощей. – Все, как желала, сбудется. Только с этой минуты ни я, ни кто-либо другой на зов твой не откликнется, в беде не поможет, но и злом не попрекнет. Живи сама за себя и за того, кого воли лишила. Знай, что ежели умрет он, в то же мгновение и ты в Нави окажешься.

Как сказал, так и растворился в воздухе для Весты, но на самом деле с места не сдвинулся. Видел он сильнейшее облегчение, отпечатавшееся на лице девицы. Дуреха еще не поняла, что произошло. Она ждала расплаты за предательство, смерти лютой и, возможно, долгой; думала, обзавелась врагом непримиримым. Да только кто она такая, чтобы Кощей Бессмертный о ней пекся и вредил по мелочам? Имей он таких ворогов, сам себя уважать перестал бы.

Окончательно успокоившись, Веста за стол напротив села, плошку достала и хотела глянуть, сколь скоро князь на двор к ней приедет. Заговор произнесла, но вода безмолвной осталась. Удивилась она, руками над плошкой поводила, ударила по глади, расплескав.

– Как так?! – спросила непонимающе.

Ответа не последовало.

– Кощей! – позвала испуганно Веста.

Тот безмолвствовал, глядя в глубину ее глаз, мутнеющих на донышке страхом и обреченностью.

– Ну ладно… – она вскочила, едва стул не опрокинув. Сама не заметила, как в лужу пролитого молока наступила, застонала от досады. – Домовой! – взвизгнула. – Какого… в избе не прибрано?!

И снова получила в ответ тишину.

Кощей некоторое время глядел, как она, глотая злые слезы, подбирает черепки и вытирает пол. Необходимость исполнения простолюдных повседневных дел, с которыми привыкла с чужой помощью справляться, била по Весте много сильнее, нежели неспособность к ворожбе. Она еще не знала, но догадывалась, что покинул ее не только домовой, но и банник, сенной, дворовой…

На самом деле выгонять домовых из дома – злодейство посильнее прочих, однако Кощей и не собирался делать ничего такого. Обитали здесь мелкие помощники и будут жить впредь, да только не с этой хозяйкой. Быть может, когда Веста покинет избу, станет домовой верой и правдой служить новым хозяевам, но то лишь если характерами сойдутся.

– Ай! – вскрикнула Веста, палец острым черепком поранив. – Будь ты проклят, Кощей!

Тот лишь криво усмехнулся. Не было ему от проклятий дуры ни тепло, ни холодно.

– Чтоб никогда ты не нашел своего Ворона!

Кощей покачал головой, сложив пальцы в срамном знаке, показал Весте – все равно не увидит.

Та же, пусть и не разглядела, будто на невидимую стену налетела, лоб расшибив.

– Бабушка! – заорала, словно надеялась до Яги воочию докричаться. – Ты ведь не оставишь?!

Бросилась она к печи, принялась огонь разжигать, постоянно приговаривая. Да только все правяне законы блюли, и пусть Кощей – не из их числа, а его решениям не противились. Была Яга сердита на свою ученицу, часто вздыхала, жалея, что вообще подобрала ее и привела к себе. Дурная девка сама не понимала, чего ей надобно. Все на других заглядывалась, завидуя и желая так же, но еще лучшее. Потому клонило Весту, словно траву в день ветреный: то в одну, то в другую сторону.

Однажды прознала Веста о Настасье, лучшей мастерице, тоже ткать и вышивать решила, но, и одного полотна не окончив, бросила. Услышала про любовь несчастливую Марьи да Ивана, тоже захотела, чтобы чувства до неба, а сердце рвалось. Выбрала парня поскромнее да покрасивше, улыбаться ему принялась, добилась, чтобы хвостом за ней ходил, а как сватов прислал, отказала. Парень тот с горя в Киев подался в дружинники, однако погиб по дороге, волками загрызенный. Проезжал мимо села богатый купец, остановился воды испить, да и влюбился без памяти во вдовую Ладогу. С собой увез. Был купец не то чтобы очень богатый, но языки у матрон и девок, как известно, без костей. Вмиг выдумали и хоромы едва ли не княжеские, и богатства, и слуг. Вот тогда-то Веста и решила непременно за князя выйти, любил чтобы тот, себя не помня, а умерли бы непременно в один день.

Не ответила ни Яга, ни остальные, к кому она взывала. Кинулась Веста в красный угол, на колени перед доской намалеванной бухнулась и истово молиться начала. Кощей прислушался. Журчала речь, будто ручеек, только слова пустыми были. Никакой силы в них не чувствовалось, потому никто не ответил просительнице.

– Не может быть, – прошептала Веста. – Неужто прав был Влад, пустоту поминая?.. Я теперь в этой самой пустоте и нахожусь? Барахтаюсь в ней? Ею дышу?..

Горько она заплакала. Настолько, что даже у Кощея в груди дрогнуло. Однако остался он непреклонен. Эту жизнь человеческую она выбрала, все сама натворила и теперь получала сполна. Он же – злодей, по мнению многих – лишь воздал по заслугам. Сочла Веста ненужными старые порядки и богов – вот он ей и помог от них избавиться. А коли девка дурная не сообразила, будто тем самым от всего прочего отказывается, – то ее беда и ничья более.

– Марья Моревна, прекрасная королевна! – закричала Веста. – Призываю тебя!

Потемнело в избе, тени в углах почернели и пустились в пляс, да только Веста того не увидела, лишь озираться принялась, когда шагнула в комнату прекрасная воительница.

– Здравствуй, – поприветствовал ее Кощей.

– Обещала убить, коли позовет снова, – заметила Моревна, глядя на сидящую у печки Весту. – Верь или нет, но мне не по сердцу поступки подобные.

Девица, никого не дозвавшись, сидела прямо на полу, слезы по щекам размазывая и наверняка жалея о собственной глупости.

– Значит, не ты пришла к ней с предложением? – уточнил Кощей.

Моревна покачала головой, прошла к столу, напротив него села, локти на столешницу водрузив, и устроила подбородок на скрещенных пальцах. В ясных синих глазах блестели искры, но ни ярости, ни гнева, ни ненависти Кощей не распознал.

– Сама позвала, сама предложила. Хочешь – верь, хочешь – нет.

От печи донеслись тихие всхлипы. Кощей поморщился.

– Я и не думала, будто ты умеешь быть настолько жестоким, – Моревна решила пустить разговор по другой дорожке, кивнула на Весту. Вот только вышло у нее неаккуратно. – Хочешь, все же убью дуреху?

– Нет мне до нее никакого дела, – поведя плечом, ответил Кощей.

– Лукавишь. Иначе тебя здесь не оказалось бы. Ушел бы сразу, со мной встречи не искал.

Тьма на миг затопила избу, удлинив тени по углам.

– Может, просто не успел? – молвил Кощей спокойно и ровно.

Моревна покачала головой.

– Ждал, что меня позовет, когда выхода иного не останется.

– Но воспользовался ли знанием этим? – сощурился Кощей.

– По делам и награда быть должна.

Он кивнул:

– Убьешь, как и обещала, но позже. Загадала она желание умереть с мужем в один день. Вот ты и исполнишь. Тогда же явишься перед ней, дабы перед мигом последним в Яви осознала Веста, что не исчезли мы никуда, наоборот, она сама ослепла. На том ее вина полностью искуплена будет передо мной и Вороном.

– Умеешь ты сочинять красивые сказки, Кощей, – одобрила Моревна. – Будь по-твоему. А хочешь…

– Не играй со мной в хотелки! – процедил он с ледяной сталью в голосе, – ни к чему. Могу ведь и не сдержаться. Там паче известно тебе мое желание, да только исполнить не сможешь.

Она невесело усмехнулась, вмиг став еще краше, хотя, казалось бы, дальше некуда.

– Действительно не могу, Кощей. Не в моей власти тень воплотить заново. К тому же… – Моревна умолкла, но продолжила, когда зазвенела тишина меж ними от напряжения, – все с ним очень сложно. Не как с другими.

– Поясни.

– Пил Ворон воду живую, а потому не обернулся духом бесплотным полностью. Тело человеческое у порога мира теневого спит беспробудным сном, а душа птицей в небытии носится.

Кощей позволил себе на мгновение прикрыть глаза. «Раз так, то имеется возможность Влада вернуть», – подумал он.

– Соседи мы с тобой, оттого и враждуем, – молвила Моревна примирительно, снова попытавшись беседу поворотить.

Кощей покачал головой:

– Гордость покоя не дает – это вернее.

– Можно подумать, ты сам гордец не из великих, – фыркнула она и скривилась: по избе пронесся вой, полный тоски и страдания. Даже удивительно, что издать его смогла молодая девица, а не какое-нибудь чудо-юдо болотное.

Кощей махнул рукой, полог тишины устанавливая. Он уже сказал свое слово и идти на попятную не собирался. Ворон, наверное, его не понял бы. Он, несмотря на всю свою ершистость, был добр и очень скоро вернул бы Весту в привычный, не выхолощенный мир.

«За то и поплатился. Впредь умнее станет», – злорадно подумал Кощей и поймал себя на мысли, что не хотел бы этого. Если Влад изменится, он же первым и взвоет, как дуреха подлая.

– Давай заключим перемирие, Кощей, – предложила Моревна. – Хотя бы на время.

«А ведь она боится, – изумился он. – Чует за мной правду, а за собой – зло. Неужто Влад настолько ее поразил, небытие избрав?»

– Я слышу ложь, как и ты. К тому же кому как не нам держать слово? – ответил он Моревне. – Поклянешься не вредить ни мне, ни Владу, и я первым не нападу. Однако бить мар и мор твоих продолжу, не жалеючи.

– Правда у каждого своя, – сказала она. – У меня – одна. У тебя – другая. У Ворона твоего… – Моревна не договорила и отвела взгляд, чего еще никогда на памяти Кощея не случалось. – Не хотела я ничего подобного. Только исправить не в силах.

Кощей, пожалуй, понимал. У мироздания свои законы, и чем сильнее сущность, тем больше ее сдерживает. Полагать иначе только дрянные людишки способны. Лишь на словах Кощей заявлял, будто все ему дозволено. На самом деле правилам он следовал строго. Моревна – тоже. Пообещав забрать Влада, взяла она на себя обязательства, от которых, даже раскаявшись, не смогла бы отречься. А ведь подмывало! Иначе она не затеяла бы этот разговор. У нее, если подумать, имелся отличный повод над Кощеем покуражиться, припомнив все обиды: давние и свежие, явные и надуманные. Мир теней – ее вотчина: может требовать, чтобы он в ее покои на пузе приполз. Кощей согласился бы и самовольно в цепи заковаться, и терпеть столько, сколько она потребует, и много на что еще. Но нет. Пришла. Сидит. Опаляет взором васильковым. И говорит о своем сожалении.

– Не хо-те-ла, – пробуя на вкус каждый звук, повторил Кощей. – Однако и не отказала.

– Конечно, – Моревна невесело улыбнулась. В избе словно светлее стало, а может, всего лишь солнце заглянуло в оконце. – Ненавидишь меня?

Она сидела напротив – прекрасна, синеглаза, светлолика, черноброва. Волосы – словно вороново крыло. Стройна, мила. И подумать о том, что почти каждого умертвить способна, не выходило. Кощей видел ее насквозь, знал, какое перед ним чудовище, немало натерпелся в свое время. Он медленно покачал головой, действительно злости почти не ощущая.

– Слово произнесено, а мы не люди, чтобы от него отказываться, Кощей, – и снова она не лукавила. – Сейчас готова признать, что погорячилась и… действительно жалею. Потому и мир предлагаю.

Кощей не совладал с лицом. Брови самочинно взлетели на лоб черными птицами.

– Ты что же? Действительно полагала, будто Влад согласится служить тебе? – не поверил он. – Не желала в тень обращать?!

При одном взгляде на нее сердце в груди заходилось, да только знал Кощей, с кем имел дело.

– Мне никто и никогда не отказывал!

– Все когда-нибудь случается впервые, Моревна.

Она вздохнула и призналась:

– Считала, просто слуга он. Все выясняла, чем ты его прельстил. Выбор ведь и повернуть можно, когда он не от сердца. А у кого может быть от сердца, когда завещан с рождения?

Кощей кивнул. Он и сам полагал так вначале.

– Думала, он начнет ставить условия. Я приняла бы. Даже не настаивала бы, чтобы с тобой не виделся. Срок установила бы вполне посильный даже для смертного человека: три года, три месяца и еще три дня. Для тебя, Бессмертный, время пролетело бы мигом одним. Ворону твоему – урок был бы. А я отомщенной себя бы почувствовала. Только он…

– Не таков, чтобы торговаться, – произнес Кощей с невольным теплом в голосе. – Ладно, Моревна, будет тебе перемирие. Путь для меня откроешь?

Она пальцы расплела, чистые ладони ему показывая:

– Слово даю: могла – открыла бы! Только богам дорога туда заказана. Для того, чтобы границы мира теневого достичь, себя преодолеть нужно, добровольно отказаться от бессмертия.

Кощей ожег ее яростным взглядом, но тотчас отвернулся.

– Уж не хочешь ли ты сказать, будто мне – самому Кощею Бессмертному! – придется железные посохи ломать и башмаки снашивать? Может, еще и синюю поющую траву искать прикажешь?!

Она развела руками.

– Я не по злобе, Кощей. Сказки не просто так сказываются, они – не о зле и добре, они про то, как действовать следует и…

Он зло махнул рукой, прерывая ее, и резко поднялся.

– Ясно, – выплюнул сквозь зубы.

– Правила одни для всех, ты во времени не ограничен, а ворону твоему… – Моревна помолчала немного, потом, однако, договорила: – все равно. Для него нет теперь течения дней и ночей.

– А что есть? – Кощей боялся узнать ответ, но и не спросить не мог.

Многое он представить был способен: от Ирия до самой глубокой океанской впадины, даже пустоту, в которой ничего нет и мгновение в вечность растягивается. Сказывали, существовали зеркальные ловушки с мирами, воображением созданные, попавшие в них жили так, как им хотелось, назад не стремились. А если ему плохо? Если…

Моревна подняла на него чистые, огромные, синие-синие глаза, в которых сверкнули слезы. Никогда такого не случалось, чтобы она плакала. Ни разу Кощей свидетелем тому не являлся, не иначе, действительно менялся мир.

– Я не ведаю, – прошептала она. – Да, царство теней под моей рукой находится, но сама я в него не вхожа и не имею власти даже над тамошними обитателями.

Кощей поверил: кивнул и прошествовал к выходу. Лишь занося ногу через порог, выплюнул-таки слова прощальные. Вмиг во дворце своем очутился, на трон бросился, лицо в ладонях спрятал, да так и застыл.

Тоска гибельным холодом грудь сжала, яростным пламенем запылала гордость. Следовать тому, что в сказках сказано, считал Кощей в высшей степени унизительным. Он – не человечишка хилый, а царь Нави! Кощей Бессмертный! Черный бог!

К тому же в сказках в путешествия подобного рода добрые молодцы отправлялись обычно за его смертью. А вот за сужеными, спящими беспробудным сном, – девицы-красавицы, и это… невыносимо коробило. Не говоря уж о том, что путь сам выбирал длину и преподносимые испытания. Время, конечно, в таких странствиях было не властно и над людьми, но как отнесется дорога к бессмертному? Не примется ли водить кругами?..

Поймав себя на таких мыслях – уже не просто раздражающих, а касающихся путешествия – Кощей криво усмехнулся. По всему выходило, решение он принял.