Вскоре после восхода солнца жарким летом 1999-го в южноафриканской пустыне Калахари аспирантка Линда Шарп, презрев рои жалящих насекомых, ползала в зарослях шмидтии. Ее внимание было сосредоточено на группе сурикатов, представителей южноафриканского вида мангустов, спящих на солнышке возле своей норы. Ловким и бесшумным движением она поймала одну самку, состригла клочок ее шерсти и пометила хвост фломастером. Затем повторила то же еще раз и еще.
Шарп было немного за тридцать, и ее открытое лицо еще больше молодили веснушки. У нее было живое чувство юмора; она часто шутила, что изучение южноафриканской фауны – странноватый выбор профессии, и называла сурикатов, этих когтистых хищников, которые порой убивают детей своих сородичей, “мои маленькие милашки”. Но в то утро ее намерения были серьезны. Она пометила сурикатов, чтобы различать их и таким образом отслеживать, кто из них больше играет и с кем. Узнав это, она надеялась получить ответ на давний вопрос о поведении животных:почему животные играют?
Игра как будто не имеет очевидного отношения к выживанию. Часто кажется, что она ему даже мешает. Игра – дорогостоящее занятие, отнимающее силы и время, которые могли бы найти лучшее применение в ходе охоты, поисков пищи или спаривания. Мало того, она бывает опасной, приводящей к травмам и гибели. Детеныши сибирского горного козла, играющие на скалах, иногда падают[28], а молодые мартышки верветки предпочитают играть чуть поодаль от взрослых, что делает их более уязвимыми для нападений бабуинов[29]. Еще более жуткий пример издержек игры описывает Роберт Харкорт, зоолог, ныне работающий в Университете Маккуори в Сиднее, Австалия. Он наблюдал за южноамериканскими морскими котиками на побережье в Пунта Сан-Хуан, где ежегодно рождается около 2 тысяч детенышей. С января по октябрь 1988 года Харкорт наблюдал за детенышами весь световой день. Ему довелось увидеть 102 случая нападения на них южных морских львов. В итоге погибли 26 детенышей, 22 из которых играли в мелких приливных лужах и как будто “не замечали движения других животных поблизости”[30]. Это ярко демонстрирует, насколько игра способна затягивать и какие риски несет. Шарп и другие ученые сочли, что игры в животном мире не было бы вовсе, если бы великое множество ее издержек не компенсировалось и не перевешивалось адаптивными преимуществами. Однако эти преимущества все еще оставались неизвестными.
В книге Эдварда Томпсона “Страсти животных” (The Passions of Animals, 1851) приведен широкий спектр видов животных, которые, по мнению автора, способны играть. Одни из них ожидаемы (например, собаки, олени и орангутаны), другие – такие как киты и гуси – нет. Томпсон не предлагал гипотез о преимуществах игры и не делал размашистых заявлений о ней, за исключением того, что игра – это полная самоотдача эмоциям. “Животное в игровые моменты, – писал он, – отдается переживанию, в котором все его существо как будто сосредоточено на выражении одной из его страстей, будь то радость или озорство, непокорность или страх”[31]. Немецкий драматург и поэт Фридрих Шиллер полагал, что животное играет, “когда избыток жизни сам побуждает к деятельности”[32], то есть игра для животного – средство сбросить излишек энергии. В 1872 году английский психолог Герберт Спенсер развил эту идею, но она почти не распространилась в естественно-научной среде, и еще несколько десятилетий об игре животных практически ничего не писали.
В 1896 году немецкий философ и психолог Карл Гроос написал первую книгу об играх животных, застолбив эту область заглавием, столь же бесхитростным, сколь и точным: “Игра животных” (Die Spiele der Tiere). Он начал с разгребания мусора, отринув теорию “избытка энергии” на трех основаниях. Во-первых, у организма есть более простые способы высвободить лишнюю энергию. Во-вторых, игра – не просто сброс энергии: у нее есть правила и форма. Наконец, если бы игра была не более чем средством истратить лишнюю энергию, животные прекращали бы играть, когда энергия истрачена – когда они устали. Гроос специально отмечал, что собаки не прекращают играть, устав[33].
К тому времени, когда Гроос писал свою книгу, представление, что игра обеспечивает животным тренировку, давно уже пополнила копилку народных мудростей. “Но нет ничего обыкновеннее у животных, – писал Дарвин, – как находить удовольствие в проявлении[34] любого инстинкта, которому они в другие времена следуют ради какого-нибудь действительного блага”[35]. Но идея эта так и покоилась невостребованной. Гроос обратил ее в полноценную гипотезу, предположив, что животные рождаются с определенными инстинктами и что игра развивает эти инстинкты в навыки, необходимые для выживания и воспроизводства: поиска пищи, боев с соперниками, спасения от хищников, ухаживания и спаривания. “«Эксперименты» маленьких детей и молодых животных, их движения, игры в охоту и борьбу, определяемые как важнейшие элементарные формы игры, – это не подражательные повторения, а скорее подготовительные действия. Они появляются прежде всякой серьезной деятельности и явно нацелены на подготовку к ней и знакомство с ней детеныша”[36]. Гроос опирался на тщательные наблюдения, чтобы отыскать общие черты, предвидел и разбирал возможные возражения и дошел в итоге до большего. Естествоиспытатели XIX века долго задавались вопросом, почему детство у млекопитающих гораздо продолжительнее, чем у животных других классов. Гроос дал ответ: долгое детство дает животному много времени на игру, а животное должно играть, чтобы правильно развиваться. Он вывернул традиционное представление о происхождении игры наизнанку: “Животное играет не потому, что оно юное. У него есть период юности потому, что оно должно играть”[37]. Идея Грооса получила название гипотезы тренировки или, что встречается чаще, гипотезы упражнения[38].
К середине XX века появилось второе объяснение, названноегипотезой укрепления социальных связей. Она гласила, что, когда животные кусаются, дерутся и гоняются друг за другом, они обучаются – выражаясь нетленной фразой из детсадовских табелей успеваемости – “хорошо играть с другими”. Применимая по крайней мере к общественным видам, эта гипотеза утверждала, что многие животные рождаются скорее агрессивными и асоциальными. Но чтобы животное было принято в качестве члена группы и брачного партнера, его агрессию нужно укрощать, и лучше всего здесь справляется игра. Доказательства этой гипотезы можно усмотреть, к примеру, в охотничьей тактике волков. Волки охотятся на животных крупнее себя: оленей и лосей. Если отдельный волк рассчитывает на обед, ему приходится охотиться в стае. Но волка принимают в стаю только тогда, когда он сформировал социальные связи, а происходит это через игру. Таким образом, игра необходима для выживания отдельного волка. А раз стая состоит из отдельных волков, игра необходима и для выживания стаи в целом.
Когда эти две гипотезы получили поддержку, ученые пустились изучать игры многих видов животных – в том числе койотов, кузнечиковых хомячков, саймири и павианов. Но изучение это было бессистемным. Одно исследование разбирало половые различия в играх, другое противопоставляло игровую борьбу серьезной, третье сравнивало игру с исследовательской деятельностью. Чаще всего речь шла об одном виде. В общем же понимании игры животных прогресса было мало, и это глубоко беспокоило одного этолога.
Роберт Фейджен был научным сотрудником Центра Джуно при Колледже рыболовства и океанологии Университета Аляски, Фэрбенкс. К концу 1970-х он вот уже 15 лет работал в диких местах Аляски и запада Канады, наблюдая и описывая игры медведей. Он был знаком с другими исследованиями игры животных и видел кое-какие подвижки в этой области. Но он также понимал, что для реального прорыва ученым нужен всеобъемлющий обзор уже достигнутого – единая работа, на которую будут ссылаться как на авторитетный источник. Только тогда удастся избежать повтора чужих исследований и начать сравнивать результаты по разным видам, чтобы надстраивать один вывод над другим. Поэтому Фейджен принялся составлять каталог уже известных животных, способных к игре, анализировать опубликованные работы и обрисовывать их вопросы в свете эволюционной теории, а также описывать трудности, с которыми все еще сталкиваются исследователи. Результатом стала его основополагающая книга “Игровое поведение животных” (1981).
Эта книга оказалась замечательным достижением с провокационным потенциалом, поскольку высветила, сколько еще вопросов остается без ответа. С ощутимой ноткой сожаления Фейджен отмечал, что не существует ни исчерпывающего списка играющих животных, ни согласия о том, какое поведение считать игрой, ни консенсусного определения игры. Возможно, самым проблемным оставался вопрос адаптивного преимущества игры, на который не было ответа в форме общепринятой теории – да, по правде говоря, не было никакой настоящей теории вообще[39].
Отвлечемся ненадолго, чтобы определить понятиетеории. Когда люди говорят “это всего лишь теория”, они чаще всего неверно понимают смысл этого слова. Для ученых теория – не что-то мелкое и простое, и они не выдвигают теории играючи. Научная теория – это объяснение природного явления или набора явлений. Она не должна быть незыблемой и неизменной. По мере того, как мы собираем больше информации об этих явлениях, объясняющая их теория модифицируется и совершенствуется. Гипотеза – еще одно слово, требующее определения – представляет собой предположение поскромнее, не более чем догадку, основанную на ограниченных фактах. Однако гипотеза – это начало. Вооружившись набором хорошо сформулированных и проверяемых гипотез, ученый может начать выстраивать теорию.
Когда Фейджен опубликовал “Игровое поведение животных”, ни одна теория не объясняла игру животных в целом, но многие гипотезы объясняли частные случаи.
Одну из гипотез выдвинул в середине XX века Алекс Браунли, шотландский специалист по болезням сельскохозяйственных животных. Браунли был известен тем, что мог пройти от своего дома по Пентландским холмам чуть ли не 20 километров, чтобы вернуть книгу, и по пути делал заметки о странном поведении какой-нибудь овцы или о рябине, выросшей в необычном месте. В 1954-м он опубликовал статью, в которой выдвинул предположение, что животное, играя в детстве, упражняет определенные мышцы и тем самым обеспечивает себе надлежащее развитие[40]. Браунли так и не установил, какие это мышцы, и его гипотеза не прошла должной проверки. Но в последующие десятилетия другие исследователи – уже опираясь на знания XX века о физиологии – выдвигали сходные идеи: что игра в детстве улучшает развитие соединительных тканей животного, его нервной или сердечно-сосудистой системы. Все это были специализированные разновидности гипотезы упражнения. В 1981-м этолог Марк Бекофф, профессор экологии и эволюционной биологии в Колорадском университете (Боулдер), и Джон Байерс, зоолог из Университета Айдахо, отнесли эти идеи – наряду с выдвинутой Браунли – к категории гипотез моторной (двигательной) тренировки.
Многие считали подобные идеи ошибочными по той простой причине, что игры у большинства животных происходят слишком редко и длятся слишком мало, чтобы оказать серьезное воздействие на мышцы и нервы. Но мышцы и нервы – это еще не все. Байерс считал, что приступы ювенильной игривости, пусть и краткосрочные, могут быть достаточными для изменений в более восприимчивой и пластичной части анатомии животного – в его мозге. Однажды зимним вечером 1993 года Байерс рылся в книгах своей университетской библиотеки, не пытаясь отыскать ничего конкретного[41]. Когда он начал листать учебник нейробиологии, его внимание привлек линейный график. Его холмообразная кривая выглядела странно знакомой. Байерс уже видел ее на графиках, отражающих частоту и продолжительность игры на протяжении жизни мышей: она поднималась сглаженным пиком у молодых и постепенно спадала с возрастом. Кривая в этой книге располагалась на том же интервале, но характеризовала процесс, в нейробиологии называемый синаптическим прунингом. Мозжечок многих животных при их рождении обладает излишком синапсов – структур, через которые нейроны передают друг другу электрические и химические сигналы. По мере созревания животного природа, следуя принципу “не трать попусту, и нужды не будет”, обрезает те из них, что не используются или используются мало. Байерс решил, что сходство между кривой, отображающей частоту и продолжительность игр, и кривой, отображающей синаптический прунинг, может говорить о связи игры с синаптическим прунингом.
В 1995-м Байерс и его тогдашний аспирант Курт Уокер рассудили, что оба типа изменений могут определяться продуктом игры – физической нагрузкой. Они изучили литературу по эффектам физической нагрузки у трех млекопитающих: домовой мыши, серой крысы и домашней кошки. Большинство эффектов наблюдали на любой стадии развития животного, но они были краткосрочными. Два из них – формирование нейронных синапсов и изменения мышечных волокон – возникали только на определенной стадии и были долгосрочными[42]. В течение ограниченного периода в развитии животного его нервная система и мышечные ткани приобретали стойкие изменения в ходе игры. Байерс и Уокер назвали свое объяснение гипотезой чувствительного периода. Другие исследователи адаптировали эту гипотезу для объяснения игры у других животных. В 2000 году Линн Фэрбенкс, директор Центра нейроэтологии приматов Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, показала, что встречаемость разных типов игры достигает пика на разных стадиях развития обезьян, и предположила, что каждый пик может быть связан с созреванием той или иной части головного мозга[43]. Но между “может быть связан” и доказанной причинно-следственной связью огромная пропасть. Даже если бы такую связь и обнаружили, ее значение было бы ограниченным: она объясняла бы игру только молодых особей.
Если единственная функция игры состоит в содействии развитию мозга, нервной системы и мускулатуры детенышей, то мы можем ожидать, что животные прекратят играть по завершении развития. Действительно, многие прекращают, но далеко не все – факт, который не ускользнул от внимания Грооса. “Существо, познавшее удовольствие игры, – писал он, – будет получать от нее удовлетворение даже тогда, когда молодость уже ушла. <…> У меня есть собака двенадцати лет, которая порой все еще выказывает склонность поиграть”[44]. Половина всех видов приматов – включая шимпанзе, макак-резусов и людей – продолжает играть во взрослом возрасте.
Можно предположить, что игра взрослых животных все-таки несет адаптивное преимущество, но не для них самих, а для их потомства – что когда взрослые играют с детьми, они просто проявляют себя как хорошие родители. Это похоже на правду во многих случаях. Например, взрослые лисы играют с лисятами, даже чужими[45]. Но бывает и так, что мы ошибаемся, наблюдая якобы обучение детенышей взрослыми. Возьмем любопытный случай кошек. Детям, которые спрашивают, почему взрослые кошки и котята играют с мышами, прежде чем убить их, часто отвечают, что взрослые кошки обучают молодежь охотиться. Это объяснение – что-то вроде невинной лжи. В конце 1970-х Тим Каро, собиравшийся тогда защищать докторскую по психологии в Университете Сент-Эндрюс, изучал две группы кошек, одной из которых в детстве давали играть с предметами, а другой – нет. К своему удивлению, он не обнаружил разницы в их хищнических навыках[46]. Сара Л. Холл из Института антрозоологии в Саутгемптонском университете обобщила результаты подобных исследований так: “Неясно, почему кошки играют с живой добычей”[47]. Среди научных загадок эта, может, и не сравнится с вопросом астрофизиков: “Почему 90 % массы Вселенной невидимы?”, но она достаточно удивительна, чтобы возвращаться к ее решению. Вероятно, люди наблюдали за кошками, играющими с живой добычей, с тех пор как существуют люди, кошки и живая добыча, но нам все еще неизвестно, почему они это делают[48]. Благодаря профессору Каро и другим мы, по крайней мере, знаем, что дело не в обучении. Так как многие животные играют взрослыми и без потомства, их игра тоже, судя по всему, не имеет ничего общего с обучением и родительскими обязанностями. В список таких животных входят пятнистые гиены, самки сивучей, самцы ревунов, львы, лесные волки и шотландские зайцы-беляки[49].
К концу XX века стало понятно, что гипотеза упражнения и производные от нее не в состоянии объяснить игру многих взрослых животных. Тогда некоторые этологи задались вопросом: что, если во многих случаях адаптивная функция игры вовсе не долгосрочная? Возможно, она краткосрочная. Или даже сиюминутная[50].
В начале 1990-х профессор психологии Найджел Барбер, ирландец по происхождению, отметил, что так как у большинства новорожденных млекопитающих есть один или два родителя, заботящихся о них, то им не нужно охотиться или собирать пищу. Соответственно, у нихесть запас лишней энергии. Барбер обнаружил, что игра, в особенности буйная, ускоряет метаболизм и способствует термогенезу за счет сжигания бурой жировой ткани[51]. Производимое тепло согревает млекопитающее и одновременно улучшает работу его иммунной системы. То и другое – моментальные преимущества. Так гипотеза избытка энергии Герберта Спенсера, идея, решительно отвергнутая Гроосом и в основном забытая почти на столетие, оказалась подобна потерянному мячику, который нашли, подкачали и возвратили в игру.
Гипотеза Барбера имела свои ограничения. Она достаточно хорошо объясняла игру у некоторых новорожденных и молодняка, но игру взрослых могла объяснить только для тех млекопитающих, которые сжигают бурый жир – то есть тех, что впадают в спячку. Она не объясняла игру многих других взрослых млекопитающих, в том числе кенгуру, крыс, приматов и тюленей. Как и игру любых птиц и прочих немлекопитающих. Так что, несмотря на убедительность, эта гипотеза была далека от всеобъемлющей теории игры животных.
В 1998 году этолог Катерина В. Томпсон, опираясь на ряд исследований, предположила, что животные играют не столько для улучшения своих способностей, сколько для их оценки – как это делают спортсмены в роли собственных тренеров[52]. Это напоминало Гроосову гипотезу упражнения, слегка пересмотренную, обновленную и снабженную каркасом. Если животному не удается совершить какое-то действие, писала Томпсон, оно может оставить или продолжить попытки. Если, повторив попытку, животное преуспеет, оно может затем попробовать выполнить что-то потруднее.
К тому времени многие ответы на вопрос об адаптивных преимуществах игры оспаривались, и ни один не был всеобъемлющим. Если вам кажется, что это расследование малость застопорилось, вы не одиноки. В 1991-м Барбер отчетливо выразил свое недовольство так: “Исследования игры страдают от наследования эмпирически неподкрепленных предположений, которые зачастую наделяются статусом фактов”[53]. Они наделяются этим статусом только потому, что “удовлетворяют нужде в объяснении и повторяются авторитетами”[54]. Томпсон высказалась не менее резко: “Литература об играх изобилует гипотезами и домыслами, при этом самые функциональные гипотезы удручающе слабо подкреплены количественными данными”[55].
Как уже отмечалось, многие этологи постулировали, что игра дарит животным одно или несколько адаптивных преимуществ именно по причине изобилия у нее очевидных недостатков. За вторую половину XX века этот постулат закостенел до состояния догмы, так и оставшись недоказанным. Неважно, каким образом игра повышает шансы животного на выживание или размножение. Никто не показал даже, что игра их в принципе повышает.
Некоторые считали, что игра может быть лишь признаком наподобие человеческого аппендикса или большого пальца панды, не несущим адаптивного преимущества. И в этом не было бы ничего необычного. Естественный отбор зачастую формирует адаптации медленно, поэтапно и как временное решение. Когда меняется среда обитания, даже адаптации, казавшиеся “наиболее подходящими”, могут внезапно стать бесполезными. Как отмечал Дарвин, нас не должны удивлять “эти факты: гуси и фрегат с перепончатыми ногами обитают на суше и редко спускаются на воду; длинноногие дергачи живут на лугах вместо болот; дятлы встречаются там, где почти нет деревьев; ныряющие дрозды <…> и буревестники с образом жизни чистиков”[56]. Игра, возможно, дает обезьянке саймири не больше преимуществ, чем перепончатые лапы фрегату, живущему на суше. Различия между играющими и неиграющими популяциями могут быть обусловлены лишь ошибкой выборки или эксперимента. Но подобные идеи редко закрадывались в размышления этологов об игре. Многие твердо верили, что развлекательная деятельность животных помогает им выживать или размножаться. Но доказательств не было.
И вот в первом десятилетии XXI века, к коллективному облегчению тех многих, кое-какие подтверждения появились у нескольких этологов. В 2004-м поведенческий эколог Скотт Ньюнс и его коллеги обнаружили, что самки сусликов Белдинга, участвующие в социальных играх, приносят больше потомства, чем не участвующие. А в 2008-м биолог Элисса Кэмерон и ее команда показали, что у одичавших лошадей жеребята, которые тратят больше времени на игры, с большей вероятностью выживают в первый год жизни.
Среди прочих исследований, возможно, самое амбициозное провели Роберт и Джоанна Фейджены[57]. Его объектами стали дикие бурые медведи, живущие на острове Адмиралтейства аляскинского архипелага Александра. Медведи облюбовали там одно местечко – Пак-Крик, лососевый ручей, который течет через лес из вековых елей и тсуг, а затем разделяется на рукава и образует длинную дельту. В июле 1985-го Фейджены начали там исследование, которое продлилось еще девять летних сезонов.
Идентифицировать игры медведей было несложно. Когда бурые медведи играют с предметами, они принимают характерную позу, подняв плечо и переднюю лапу. Их социальные игры тоже достаточно узнаваемы: погони и борьба, которые по бесшумности легко отличить от настоящей драки.
Фейджены понимали, что выживание любого детеныша зависит от множества факторов, включая его здоровье, степень материнских защиты и ухода, качество питания. Фейджены постарались отделить эти факторы от влияния игры и добиться, чтобы ни одна медведица-мать в исследовании не оказала чрезмерного влияния на результаты.
Они изучили 11 семей и 19 детенышей, наблюдая за каждым минимум 13 часов на протяжении трех летних месяцев в течение 10 лет. Один медвежонок умер в первое лето. Еще несколько пропали ко второму – очевидно, погибли от болезней, переохлаждения или недоедания. Только 11 из 19 детенышей выжили к началу своего третьего или четвертого лета – уровень смертности, шокирующий нас, но типичный для бурых медведей. Игра же будто бы снижала этот уровень. Фейджены обнаружили, что медведи, которые выживали из года в год, были в основном теми, кто в детстве больше играл.
Корреляция не равняется причинно-следственной связи; Фейджены допускали, что те медведи могли выжить по иным причинам, нежели их игры. И все-таки они проделали основательную работу, в которой даже было что-то от модели. Их результаты, как и результаты Ньюнса и Кэмерон, показавшие четкую корреляцию между игрой и выживанием, были очень важны. Наконец-то появились свидетельства, если не решающие доказательства, того, что игра дает реальные адаптивные преимущества.
Теперь оставалось открыть, в чем они состоят.
В детстве Линда Шарп слушала сказки Киплинга – “Как леопард стал пятнистым”, “Отчего у верблюда горб” и так далее. Их причудливость у многих вызывала восторг, но Линду, как многих будущих эволюционных биологов, она не удовлетворяла. Как именно леопард стал пятнистым – хороший вопрос. Даже ребенком она понимала, что на него должен быть настоящий ответ и от Киплинга в этом деле проку нет. Она продолжала задаваться вопросами, а много лет спустя, поступив в Университет Монаша в Австралии, сосредоточила эти вопросы на теме игры – в особенности игры содержащихся в неволе гиеновидных собак и хищных сумчатых. В 1995-м она уже специализировалась на зоологии в аспирантуре Стелленбошского университета в ЮАР. Как и Фейджен, Барбер и Томпсон, Шарп была недовольна застоем в исследованиях игр животных. Она решила, что в ее диссертацию войдет долгожданная проверка обеих главенствующих гипотез – гипотезы упражнения и гипотезы укрепления социальных связей.
Обе гипотезы давно стали расхожими и казались вполне здравыми. Но даже в последнее десятилетие XX века ни одна из них не подвергалась строгой проверке. Причиной отчасти была нехватка мест для такой проверки. Поведение животных изучают в двух средах, и ни одна из них не идеальна. Исследователи, работающие в лабораториях, могут без труда наблюдать за подопытными и, изменяя условия их содержания, проводить контролируемые эксперименты. Но лаборатория – это искусственная среда, которая, скорее всего, вынуждает животных адаптироваться или еще как-то изменять свое поведение, что делает выводы любого наблюдателя небесспорными. Исследователям, изучающим животных в дикой природе, напротив, бывает непросто подолгу наблюдать за своими объектами, тем более пугливыми. Поэтому ученые предпочитали животных, обитающих в естественной среде, за которыми вместе с тем легко наблюдать.
Шарп знала животное, удовлетворяющее обоим условиям: вид мангустовых под названием сурикаты. Что еще удобнее, она знала, где их бывает много. Несколько групп, в каждой от 20 до 50 особей, обитало на юге Калахари, в южноафриканском заповеднике на реке Куруман. Они уже участвовали в проекте “Сурикаты Калахари”, долгосрочном исследовании по теме кооперации в поведении животных[58]. Шарп присоединилась к проекту в 1996-м. Но как приступить к собственной работе? Не было ни руководства по проверке гипотезы упражнения или гипотезы укрепления социальных связей, ни методологии анализа, применимой к разным видам[59]. Разработка подобных инструментов требовала воображения, а их применение – долготерпения.
Гипотеза упражнения исходит из того, что посредством игры животное развивает навыки, необходимые для выживания или размножения, чтобы достичь “эволюционного успеха”. Шарп знала, что один из легко измеряемых показателей такого успеха – количество потомства. Ей также было известно, что в любой группе сурикаты с наибольшим числом потомков – это доминантная пара, которая добивается доминирующего статуса в боях с другими сурикатами[60]. Из этого следовало, что выигрыш в схватке приводит к эволюционному успеху. Но как доминирующая пара обучалась выигрывать схватки? Как и все сурикаты, в детстве они занимались потешной борьбой. Была ли эта борьба хорошей подготовкой к победам в реальных боях? Была ли она хорошей подготовкой даже к победам в играх? Шарп начала со второго вопроса. Ей нужно было проверить, побеждают ли в потешных схватках те детеныши, которые занимаются борьбой больше всех.
Чтобы облегчить себе работу, Шарп снабдила сурикатов наглядными отличительными метками. Так как они с детства привыкли к исследователям, это было нетрудно. Несколько дней подряд еще до рассвета она приходила к норе сурикатов и выжидала. Вскоре группа вылезала из норы, и, пока зверьки зевали, потягивались и грелись на утреннем солнышке, она подползала к ним, хватала одного и фломастером рисовала колечко на единственной части тела, которую можно гарантированно разглядеть в свалке игровой борьбы – на хвосте. Каждую особь она помечала уникальным цветом. Затем Шарп просто сидела и ждала. Одни зверьки резвились в одиночку, другие теребили листик или ветку, а третьи возились друг с другом – то есть занимались игровой борьбой. Поединок начинался, когда двое сурикатов, стоя на задних лапах, толкались туловищами, сцеплялись когтями и покусывали друг друга за голову или шею. Рано или поздно один опрокидывал другого на спину и стоял над ним, прижимая его передними лапами. Шарп квалифицировала момент прижимания как конец поединка, а верхнего суриката как победителя. Иногда прижатый сурикат выворачивался и убегал, а другой гнался за ним. Иногда верхний сурикат попросту отпускал прижатого.
Со временем она насчитала впечатляющее количество – 27 100 игровых поединков между 37 детенышами из шести групп (большинство игравших вступали в схватки неоднократно). Благодаря цветным кольцам Шарп могла следить за многими из них весь их первый год жизни. За несколько лет у нее накопилась куча данных о временной динамике частоты игры отдельных сурикатов и возрастных групп, о победах и проигрышах отдельных особей и групп, а также схемы, диаграммы и кривые в количествах, способных удовлетворить самого взыскательного статистика. Результат? Возможно, неожиданно, возможно, досадно, но детеныши, которые больше всего боролись, не были теми, которые чаще всего побеждали.
Оставалось ответить на второй вопрос: действительно ли сурикаты, которые выигрывали большинство потешных схваток в детстве, побеждают в большинстве реальных взрослых драк? Она принялась анализировать реальные драки. Одни она наблюдала непосредственно, о других делала выводы по ранам от укусов. Когда она сравнила победы и поражения каждого взрослого суриката с его летописью побед и поражений в детских играх, то обнаружила, что у особей, которые больше либо успешнее понарошку боролись в детстве, ничуть не больше шансов победить во взрослых сражениях, а следовательно, не больше шансов занять доминантное положение и оставить потомство[61].
Гипотеза упражнения, по крайней мере применительно к игровым схваткам сурикатов, похоже, попала “в молоко”.
Но у проекта Шарп была вторая часть. В течение шести с половиной лет наблюдения за “маленькими милашками” в рамках проверки гипотезы упражнения она проверяла на них и гипотезу укрепления социальных связей. Как мы помним, ее сторонники считали, что связи между особью и живущими рядом сородичами куются в играх. Сурикаты представляли собой особенно благодарный объект для проверки этой идеи. Чтобы понять почему, нам необходимо узнать кое-что о социальных связях сурикатов и о среде, в которой эти связи эволюционировали.
Калахари – не настоящая пустыня, а скорее полупустынная саванна. Сурикаты там постоянно сталкиваются с опасностями. Над головой кружат боевые орлы – крупнейшие хищные птицы Африки, в траве и по песчаным дюнам рыскают шакалы и ползают несколько видов ядовитых змей, самые смертоносные из которых – капская кобра и шумящая гадюка. Территория каждой группы сурикатов составляет несколько квадратных километров, и соседи воюют между собой. Все эти опасности вынуждают каждую группу сурикатов защищаться. Когда члены группы находятся вне норы, один из них действует как дозорный. Увидев хищника, он тявкает или свистит, и все остальные бросают свои занятия и спешат в нору или – если она слишком далеко – в неглубокие траншеи, вырытые по всей контролируемой территории на случай необходимости спрятаться, – Шарп и другие наблюдатели прозвали их убежищами.
Этот подход к жизни – “один за всех и все за одного” – особенно интересен специалистам по эволюционной биологии, так как по геологическим меркам он появился недавно. Предки современных сурикатов, жившие в период плиоцена – геологической эпохи, начавшейся 5,2 и завершившейся 2,64 миллиона лет назад, – добывали пищу в одиночку. Большую часть Калахари тогда покрывал тропический лес, и его густой подлесок обеспечивал животным укрытие. Но по мере того как климат становился суше и леса сменялись открытыми саваннами, одинокое животное превращалось в легкую добычу. Чтобы выжить в этой новой, более суровой среде, плиоценовые предки сурикатов должны были преодолеть как минимум часть своих асоциальных наклонностей и научиться сотрудничать. Очевидно, что именно так они и поступили. Но как им это удалось? Как одиночки по природе не только перешли к взаимодействию, но и выработали сложные протоколы социальных функций: выставлять часовых, защищать потомство друг друга, делиться пищей, а иногда и убирать в жилище? Как мы видели, игра сурикатов – занятие определенно социальное. Мог ли естественный отбор использовать ее как инструмент для превращения одиночного животного в зависимое от кооперации?
Связи внутри любой группы сурикатов наглядно выражались в их гражданских обязанностях: выполнении роли дозорного, расчистке убежищ и спальных нор от песка, дележке пищей с молодежью во время охотничьих вылазок и присмотре за детенышами. Шарп надеялась подтвердить гипотезу укрепления социальных связей, показав, что сурикаты, больше всех игравшие в детстве, чаще и охотнее берут на себя социальные обязанности во взрослом возрасте. Однако она не нашла такой закономерности. Светлая самка Мими и самец по кличке Гоблин в юности много играли, но, повзрослев, не возложили на себя больше ответственности, чем игравшие меньше. Молодой самец Бандит играл мало, однако стал самой преданной нянькой для малышей в группе. Изучив результаты своего исследования вдоль и поперек, Шарп так и не увидела связи между игрой и гражданскими качествами. Она провела еще несколько проверок гипотезы укрепления социальных связей, в том числе касающихся размеров группы, груминга и долгосрочных альянсов между особями. Ни одна из них не показала, что игра помогает сурикатам формировать социальные связи[62].
Итак, в отношении чрезвычайно игривого животного гипотезы упражнения и укрепления социальных связей – два господствующих объяснения игры животных – попросту не работали. Для сурикатов обе гипотезы оказались своего рода сказками Киплинга – результат разочаровывающий, но все же важный, особенно в случае с гипотезой о социальных связях. Так как эти связи играют ключевую роль в выживании сурикатов, можно ожидать, что зверьки будут использовать любые доступные средства для их формирования. То, что в поведенческом репертуаре сурикатов есть игра, но они не используют ее для построения социальных связей, позволяет предположить – и мы должны здесь уточнить:лишь предположить, – что другие животные, для которых социальность далеко не так важна, тоже игру для этого не используют. “Несмотря на три с лишним десятилетия исследований и выдвижение более чем 30 функциональных гипотез, – писала Шарп, – адаптивное значение игры остается неизвестным”[63].
Игра известна своей расточительностью. Более того, именно неумеренный расход времени и энергии животного на игру побудил этологов искать у нее адаптивные преимущества, а Линду Шарп – так упорно исследовать сурикатов. У этой расточительности есть параллель в естественном отборе. Как отмечал Дарвин, “особей каждого вида рождается гораздо больше, чем может выжить”[64]. Эта избыточность приносит долгосрочную пользу. Чем больше особей рождается, тем больше их рождается с адаптивными преимуществами и тем больше их благодаря этим преимуществам проживет достаточно долго, чтобы размножиться, передать эти преимущества потомкам и тем самым сделать эволюционную линию “более приспособленной”.
За несколько лет до того, как Шарп приступила к наблюдениям за игрой сурикатов, три этолога – два американских и один чешский – предположили, что расточительность игры тоже полезна в долгосрочной перспективе. Только полезна она не для эволюционной линии, а для самой особи. Эту идею навеял странный кульбит в игре маленького млекопитающего, живущего не в Калахари, а в совсем непохожей местности – холмистой, туманной и дождливой, у города, расположенного почти на 13 тысяч километров севернее.