Впоследнем десятилетии XIX века неоламаркистские, метафизические вопросы о природе Природы рассматривались так же, как Дарвин рассматривал вопросы о божестве – то есть за рамками научного исследования[295]. В 1910 году философ и теоретик образования Джон Дьюи заметил, что эти вопросы отживают свой век полезности, и предсказал, какой конец их ждет: “Вытеснение всего этого типа философии, несомненно, произойдет не путем строгого логического опровержения, а скорее благодаря растущему пониманию его тщетности”[296]. Догадка Дьюи попала точно в цель. Большинство ученых в наши дни стоит на твердой почве своей специальности и оставляет глобальные вопросы вроде “что все это значит?” теологии, ее более эмпирической родственнице космологии и бесконечным дебатам на ночных посиделках, которые, как заверяют меня студенты – и мне отрадно это знать, – все еще случаются. Сам я склонен к прагматизму и ложусь спать рано, но надеюсь, что природа Природы существует и однажды мы ее поймем.

Игра дает нам подсказку о природе не всей Природы, но, возможно, немалой ее части. Хотя мы не можем сказать с уверенностью, что такое игра, мы можем сказать,на что она похожа. Она похожа на естественный отбор. И игра, и естественный отбор – процессы длящиеся, с открытым финалом, бесцельные и на любой выбранной стадии зависимые от условий. В краткосрочной перспективе оба расточительны до степени сумасбродства. Оба экспериментируют, производя много бесполезных и даже вредных результатов, но иногда порождают то, что со временем оказывается выгодным и необходимым. Оба упорядочивают беспорядок, устанавливая базовые закономерности и изобретая шаблоны, которые перекраиваются и находят новые применения, но редко отбрасываются полностью. Оба создают красоту. Оба удерживают силы конкуренции и кооперации в динамическом равновесии. Оба допускают обман. И оба способны действовать без материальной формы.

Для многих биологов лучшее определение жизни – “то, что эволюционирует путем естественного отбора”. Поскольку у естественного отбора так много общего с игрой, можно с некоторым основанием утверждать, что жизнь в ее самом фундаментальном смысле игрива. Но сходство не стопроцентно. В одном важном отношении естественный отбор и игра разнятся: отбор происходит на протяжении огромных промежутков времени и потому в основном невидим, тогда как игра более чем заметна. Но поскольку характеристики длительного процесса естественного отбора очевидны в случае игры – как если бы тысячелетия спрессовались в минуты, – это различие открывает нам новый смысл. Рождается новая мысль. Возможно, нас потому так очаровывает зрелище играющих животных, что мы наблюдаем естественный отбор – а значит, и саму жизнь – в их предельно очищенной сущности.

* * *

Этологи предложили ряд определений игры, которые оказались полезными или даже ключевыми для исследований тех или иных ее форм. Однако, делая акцент на научной строгости, эти определения выглядят порой чересчур материалистическими – как если бы лист растения описывали списком его химических составляющих или радугу определяли как преломление солнечного света каплями воды в атмосфере. Хочется понять, не упускают ли чего-то эти определения. В игре явно есть что-то мистическое и трансцендентное, что-то на полпути к духовному.

“Священное и мирское” – трактат о религиозном опыте, принадлежащий перу Мирчи Элиаде, одного из самых влиятельных религиоведов XX столетия. Элиаде предполагал, что люди обществ премодерна рассматривали мир преимущественно как хаос, неподвластный их контролю, и подчас это ужасало. Однако отдельные места в том мире – определенное дерево, определенная гора – и отдельные моменты – время уборки урожая, время нарождения нового месяца – могли быть островками стабильности, дающими доступ к более глубинной реальности, в которой царил порядок. В этих местах и в эти моменты люди традиционных обществ исполняли ритуалы, дарившие передышку от хаоса мирских пространства и времени и открывавшие доступ к глубинной реальности.

Homo ludens Йохана Хёйзинги мог бы быть дополнением к “Священному и мирскому” или его своеобразным продолжением. Хёйзинга сделал наблюдение, что пространство, в котором происходит игра – будь то доска или игровое поле, – очерчено “магическим кругом”. В пределах этого круга действуют установленные правила, которым подчиняются; игроков, нарушающих эти правила, наказывают или исключают из игры; и пока длится игра, ее участники игнорируют все, что находится за пределами круга. Этот опыт, сопряженный с разграничением пространства и времени, хорошо знаком приверженцам так называемого американского досуга. Бейсбольное поле – это обычный земельный участок с границами, конечное пространство. Однако игроки и зрители могут ощущать то же самое пространство как бесконечное: линии фола простираются от домашней базы наружу и теоретически в бесконечность. Время, отводящееся на игру, тоже ограничено в мирском, обыденном смысле: она начинается в один час и заканчивается в другой. Но игроки и зрители могут ощущать это же время как растянутое или замершее и видеть, как их опыт отражается в самой игре и придает ей вес. В бейсболе не ориентируются по часам, и так как количество дополнительных иннингов в случае ничьей не ограничено, развязка может не наступить никогда, и каждая игра потенциально может продолжаться вечно.

Космологии Элиаде и Хёйзинги аналогичны. Игры, как и религиозные ритуалы, вносят упорядоченность в хаотичный мир; игры, как и религиозные ритуалы, дают тем, кто в них участвует, потенциально трансцендентный опыт[297]. То, что животные преодолевают в игре потребности своего тела – играя, даже когда устали или голодны, – предполагает, что этот опыт для них тоже трансцендентен.

Что же тогда есть игра? Так как для игры необходимо тело и вместе с тем она телом не ограничивается, это как минимум вещь, содержащая в себе противоречие – или противоречия. Игре свойственны и кооперация, и конкуренция. Она то деструктивна, то конструктивна. Игра позволяет участникам отринуть условности общества, однако задает им фиксированные роли и устанавливает строгие правила. Из-за всего этого любые попытки определить игру, а тем более понять ее, могут показаться тщетными. Возможно, так и есть. Но тот факт, что игра соткана из противоречий, не повод для уныния[298]. Точно так же парадоксальна и невыразима природа религиозного опыта. Цель коанов дзен-буддизма – наверное, самый известный из них: “Все знают хлопок двух ладоней. Как звучит хлопок одной ладонью?” – показать, что просветление находится за пределами языка и рассудка. Единственный способ понять религиозный опыт – это обрести его.

Так может обстоять дело и с игрой. Возможно, то, что мы стремимся постичь, будет и средством постижения. Лучше всего постигать игру, играя. Играя в мяч, скажем, с бордер-колли – то есть пока мы кидаем мяч, а она ловит, – мы отрешаемся от забот о встречах и обязательствах. Колли, в свою очередь, игнорирует обычные собачьи потребности и заботы – например, нарастающую жажду или белку поблизости. Мы бросаем, она ловит, мы бросаем, она ловит – наши идентичности человека и собаки теряют значимость, и какая бы линнеевская мембрана нас ни разделяла, она улетучивается. И в этот длящийся момент, момент то ли безвременья, то ли вечности, мы не человек и собака на лужайке в городском парке – мы просто два игрока в игре.