Бутылка водки стоила 2,87. Но, как пел Александр Галич, “Пол-литра всегда пол-литра, и стоит всегда трояк”. В винном магазине к тебе мог подойти незнакомый дядя и сказать: “Может, на троих?” или “Может, по рублю?” – а если их уже двое: “Третьим будешь?” Купленная поллитровка выпивалась в ближайшей подворотне. Где-то добывали стакан – если рядом был автомат с газированной водой, то брали оттуда, потом возвращали. Пить из горлышка считалось неправильным, хотя при отсутствии стакана – приходилось. Пили, разумеется, одним махом, по 165 граммов на нос. Разливали на глазок, но точно. Было поверье: если выливать водку из поллитровки, то она булькнет двадцать четыре раза, поэтому можно разливать в темноте или под столом (если дело происходит в кафе или рабочей столовой) по восемь бульков. Не знаю, не рисковал пробовать. Закусывали чем придется: плавленым сырком, луковицей, куском черного хлеба. Часто занюхивали рукавом пиджака, отсюда поговорка: “Выпили под сукнецо”. Еще одна важная часть ритуала – выпив “на троих” с незнакомыми людьми, нельзя было тут же прощаться и уходить. Надо было поговорить. О чем? Да о чем угодно. О футболе, о погоде, о работе. Был анекдот про Шостаковича – якобы он выпивал на троих, и мужики стали рассказывать о себе. “Я слесарь”. – “Я электрик”. – “Очень приятно”. – “А ты кто?” – “Я композитор”. – “Ну ладно, – сказали мужики. – Не хочешь рассказывать, и не надо, твое дело”.
Любимая советская мантра, которую передразнивали так: “Народ и партия едины, но только разное едим мы”. Тут под “партией” имелась в виду номенклатура (см. ниже), а не рядовые коммунисты, которых было 18 миллионов из 18.5 млн членов КПСС.
Так, по мнению партийных идеологов, должно выглядеть правильное советское искусство союзных республик. Герои книг, фильмов и спектаклей должны носить имена Турсунбай, Акоп, Резо, Валдис или Тарас, есть бешбармак, долму, шашлык, серый горох или галушки, любить свои народные песни, повторять пословицы своего народа – но при этом бороться за повышение производительности труда на заводе или увеличение надоев молока в колхозе и отстаивать принципы коммунистической морали в быту.
Обобщенное название неславянских народов СССР, сокращенно от “национальное меньшинство”. Считалось обидным, хотя и не таким оскорбительным, как “чурка”, “хачик”, “кацо” или “урюк”. Кстати говоря, литовцев, латышей, эстонцев и евреев, а также живущих в СССР поляков, немцев, финнов нацменами не называли. Так что надо признаться – слово “нацмен” означало представителей не только неславянских, но и “небелых” (или не совсем белых) народов. В детстве я считал, что “нацмены” – это такая национальность: смуглые, чернобровые люди.
Формула, унаследованная от совсем старых советских анкет 1930-х годов, где задавались вопросы о членстве в дореволюционных “буржуазных” партиях или об участии в разных оппозиционных блоках. В наше время это было синонимом фразы “я тут вообще ни при чем”.
Фраза донеслась из конца 1950-х, когда по всей стране развернулась кампания травли Бориса Пастернака. Многие простые граждане писали в газеты: “Я, конечно, роман «Доктор Живаго» не читал, но осуждаю сам факт публикации его на Западе”. Точнее говоря, это в редакциях сочиняли такие вот письма. Лишние слова вылетели, и остался смысл: “Не знаю, в чем дело, но не согласен!”
Человек, который не вернулся из заграничной командировки или туристической поездки и остался жить “там”.
Нужно знать разницу между невозвращенцем и перебежчиком. К последним относились люди, которые бежали за границу (разумеется, не ползком через границу, а выйдя из дверей советского посольства или отеля), прихватив с собой какую-то важную информацию. Например, шифровальщик Гузенко, разведчик Лялин, конструктор Федосеев. Изменники родины, проще говоря. А невозвращенец – это мирная фигура, его цель – не нанести ущерб государству, боже упаси, а найти более подходящее место для жизни и работы. Но практически во всех случаях невозвращенцу нужно было просить политического убежища – а это означало политический скандал.
Было несколько артистов балета – известных невозвращенцев. Отсюда анекдот: “Новые вопросы в анкете: «Есть ли у вас родственники в Большом театре?» и «Выезжали ли вы за рубеж? Если да, то почему вернулись?»”
Человек, которому запрещен выезд за границу. Это мог быть носитель секретной информации (например, сотрудник НИИ, связанного с военной тематикой). Но мог быть и политически неблагонадежный человек, диссидент, на которого у служб безопасности есть “компромат” (слово, кстати, из советского милицейского жаргона). Или человек, которого считают “объективно склонным к невозвращению”, – например, если у него есть родственники за границей. Или человек нарушил режим пребывания за рубежом – без разрешения на полдня смотался в “третью страну” (из ГДР в Чехословакию). Или был пойман на попытке контрабанды. Или моральный облик у него подкачал – за границей напился, подрался или пошел в стриптиз-бар. Невыездными также были люди, состоящие на психиатрическом учете.
В СССР была особая культура некрологов. Они публиковались в газетах ведомственных, городских и центральных. Не было дня, чтобы в любой, самой скромной газете не было черных рамочек с мелкими буквами у нижнего края последней страницы. Но если умер большой человек, то некролог печатали на третьей странице. На первой – только если это Генеральный секретарь или председатель Совета министров. Ну или погибшие космонавты. Когда был убит Джон Кеннеди, газета “Неделя” (воскресное приложение к “Известиям”) поместила на первой полосе его портрет в траурной рамке. Был скандал: не по чину скорбь. Но главред “Известий”, который был зятем Хрущева, все-таки сумел убедить товарищей из ЦК КПСС, что американский президент, в общем и целом, соответствует уровню генсека или предсовмина.
Размер некролога, подписи под ним, наличие или отсутствие фотографии – всё это зависело от ранга покойника. Самый высокий уровень – подписи всех членов Политбюро и Секретариата ЦК КПСС и прочих “видных деятелей”. Часто это были никому не известные фамилии. Сопоставляя подписи под некрологами крупных ученых с подписями под некрологами военачальников, иностранная разведка вычисляла фамилии секретных конструкторов. Годами выковывались формулировки. “С глубоким прискорбием”, “Советское искусство понесло тяжелую утрату”, “Память об Иване Ивановиче Иванове навсегда останется в наших сердцах”, “Светлый образ Сергея Петровича Васильева навеки останется в памяти советского народа” и даже “Его великие творения переживут века” (о Шостаковиче). Писатель в некрологе мог быть просто “член Союза писателей”, “известный”, “выдающийся”, “крупнейший”, “великий”. “Великими” были названы Горький и Шолохов. Из мира искусства – скульптор Вучетич (с оговоркой “великий скульптор советской эпохи”) и композитор Шостакович. Титул “крупнейший” перестал употребляться еще в 1930-е.
Но самый, пожалуй, знаменитый некролог – это крохотный прямоугольник в “Литературной газете”: “Правление Литературного фонда СССР извещает о смерти писателя, члена Литфонда, Пастернака Бориса Леонидовича, последовавшей 30 мая с. г. на 71-м году жизни, после тяжелой, продолжительной болезни, и выражает соболезнование семье покойного”. Извещает без “прискорбия”, и соболезнование не “глубокое”, писатель не “выдающийся” и даже не “известный” – канонические формулы были намеренно нарушены.
Было правило: члена КПСС нельзя привлекать к суду. Но это не значит, что коммунист, даже хулиган или вор, оставался безнаказанным. Всё проще: как только на члена КПСС заводили уголовное дело, его тут же исключали из партии. Так что на скамье подсудимых сидел беспартийный гражданин и партия оставалась незапятнанной. Но если дело закрывали или если его оправдывали в суде – то его тут же восстанавливали в партии.
Так называли человека, который выносил с работы разные нужные и полезные вещи, то есть помаленьку воровал на своем рабочем месте. Брал то, что можно было украсть. В конторе – бумагу, карандаши, скрепки. В ресторане или студенческой столовой – еду. В доме отдыха – новые простынки. В детском доме – чулочки, тапочки, новые игрушки. А уж на стройке, на фабрике, ого! Вот где можно было развернуться. Была поговорка: “Тащи с завода каждый гвоздь – ты здесь хозяин, а не гость!” Тут вдобавок пародировалась еще одна советская идеологическая мантра: “Советские заводы принадлежат не капиталистам, а рабочему классу”.
Странное дело! Если человек сидел и бестолково гонял чаи в своей никому не нужной и убыточной конторе – считалось, что он получает честно заработанные деньги. А если человек у себя дома шил брюки, выращивал на даче клубнику или чинил машины своим знакомым, то есть трудился в поте лица – это почему-то называлось “нетрудовыми доходами”. В СССР трудом считался лишь труд на государство (заводы, конторы) или под надзором государства (колхозы), или, в самом крайнем случае, по разрешению государства и с уплатой повышенных налогов (мизерное число кооперативов и артелей). А всё остальное, всё заработанное по личной нестандартной инициативе – презиралось, затиралось и преследовалось. Предпринимательская деятельность и коммерческое посредничество, не говоря уж о валютных операциях, были уголовными преступлениями, с наказанием вплоть до смертной казни.
Туманно и вроде бы мягко сформулированный запрет. “Публикация вашей статьи нецелесообразна”, “Ваш выезд в Болгарию на курорт нецелесообразен”, “Включение товарища Сидорова в коллектив авторов изобретения, выдвинутого на соискание Государственной премии, нецелесообразно”. Никто не объяснял, да и не смог бы объяснить, о сообразности каким целям идет речь. Да никто и не спрашивал.
Это слово означает всего лишь список имен или названий. Но в СССР номенклатурой называлась партийно-государственная верхушка – не только самые главные бонзы, а несколько тысяч больших и средних начальников и примерно тысяча приравненных к ним лиц из научной и творческой элиты. Номенклатура имела массу привилегий. Снабжение высококачественными товарами, включая продовольственные, причем по весьма льготным ценам. Особо просторные и удобные квартиры в охраняемых домах. Дачи, машины с шоферами. Дома отдыха и санатории высшего класса. Отличное медицинское обслуживание. Элитарные школы для детей. И так далее и тому подобное. Говорили также, что высшая номенклатура получает так называемые конверты, то есть существенную добавку к зарплате, и без того высокой. Впрочем, о “конвертах” я достоверно не знаю, сам не видел – а вот всё остальное видел и наблюдал.
Но главный смысл брежневской номенклатуры (после Сталина с его бесконечными чистками и репрессиями) – это непотопляемость человека, вошедшего в заветную группу. Надо было очень сильно взбесить высшее руководство страны или совершить крупное уголовное преступление, чтобы тебя выкинули из номенклатуры. А так – несмотря на все провалы, ты будешь переходить с поста секретаря обкома КПСС на должность министра какой-нибудь промышленности (в те годы в СССР было около 100 министерств союзных и примерно 500 – республиканских); потом назначат послом в какую-то не слишком важную страну, а если и там окажешься не на высоте – подберут тебе место зампреда Комитета защиты мира, при сохранении зарплаты и всех положенных льгот.
Этот лозунг с 1961 года по начало 1970-х украшал все карнизы, крыши и торцы стен, а также окна магазинов парикмахерских. Хрущев объявил, что коммунизм будет построен к 1980 году. К 1970 году – согласно Программе КПСС – был обещан бесплатный транспорт и бесплатный хлеб. Но “что-то пошло не так”, как нынче говорят программисты. Эти плакаты стали помаленьку снимать, Программу КПСС перестали читать в кружках политучёбы, а еще через десять лет, в 1980-м, люди шутили: “Взамен ранее обещанного коммунизма состоятся Олимпийские игры”.