На четвертом курсе у меня были две подруги. Две Леночки. Одновременно – в смысле поочередно. То одна, то другая, и вот так целый год. Они были разные возрастом и ростом, поэтому назывались Леночка Маленькая и Леночка Большая. Бывали некоторые неудобства: Леночка Маленькая была задушевной подругой невесты моего ближайшего друга (собственно, мы именно так и познакомились с нею). Поэтому, если мы собирались в компании этого моего друга с его невестой, то я не имел возможности позвать Леночку Большую. И наоборот, я не мог брать Леночку Маленькую в компанию, где знали Леночку Большую. Но это обычное дело, наверное. Не совсем обычным было другое – я их обеих любил. Не так, конечно, как Киру Срезневскую и Галю Кулешову. Но любил в той мере, в какой было мне, рабу Божьему, отпущено было любить этих женщин.
Они были совсем разные: одна – на годик старше меня, филолог, уже преподавательница вуза, умная, начитанная, красивая, крупная. Любящая, добрая, преданная.
Вторая – года на два младше, студентка, ловкая и сообразительная, красивая по-другому: маленькая, худенькая, верткая. Ласковая и влюбленная.
Нет ничего глупее и гаже, чем сравнивать людей. Но если бы меня прибили гвоздями к стене и стали ковырять раскаленными прутьями ребра, я вряд ли бы выдержал абсолютный нейтралитет, и на вопрос палача: “На ком бы ты, сука, хотел жениться? С кем бы ты, падла, хотел иметь детей? Прожить, сволочь такая, до глубокой старости?” – я бы, конечно, выбрал Леночку Большую. “При условиях сохранения жизни Леночки Маленькой, господин палач…”
С Леночкой Маленькой я сдружился раньше, чем с Большой – когда у меня тянулся этот выматывающий роман и дурацкий брак с Кирой, и даже позже. Но я все равно мурыжил Леночку, не говорил ей, как поется в песне,
Красота твоя мне не нравится,
А любовь наша кончается…
Нет, я говорил, что я страшно занят, что у меня диплом, конференция, важная встреча, срочная поездка на дачу заплатить коменданту (“Поедем вместе, мы же с тобой ездили к тебе на дачу!” – “Нет, это буквально на десять минут, мы даже чаю попить не успеем, не говоря уже о…” – и тут этакая чувственная пауза) – и прочий постыдный лживый трёп. Но время от времени заваливался к ней весь такой несчастный, замотанный жизнью – а зачем? Да всё за тем же, за молодой, хорошенькой, стройной, верткой, искусной влюбленной девочкой.
Я ездил к ней в Печатники, когда ее родители были в отпуске или в командировке. Метро, автобус и потом пешком – это даже для меня, такого молодого – двадцать один год – было слишком, и я брал такси. Московские таксисты не любили ездить на край города, особенно поздним вечером. Я подходил к стоянке такси и терпеливо ждал, пока подъедет машина, на стекле которой написано “окончание работы 24:00”, а лучше позже. Я пропускал людей, которые в очереди на такси стояли за мной. Но вот подъезжал вожделенный моторный экипаж, на котором, ура-ура, было написано: “04:00” Четыре утра! А сейчас только начало одиннадцатого. Я раскрывал дверцу и, не слыша вопроса “Куда ехать?”, решительно усаживался на переднее сиденье. “Печатники!” – говорил я. “Чего? – возмущался таксист. – А обратно, значит, порожняком? Дураков нет!” Но я вместо ответа постукивал пальцем по квадратику с цифрами “04:00”. Таксист, проклиная всё на свете, вез меня на эту далекую улицу, застроенную пятиэтажными домами из серого кирпича.
Ах, как мы встречались, как мы целовались в прихожей… Как мы пили чай с шоколадками… Как она любила красоваться в настоящей тельняшке до колен… Как она говорила: “Мне всё надоело! В будущем году я рожу ребенка”. – “Да? – удивлялся я. – А кто будет его папа?” – “Угадай!” – “Да откуда мне знать?” – “Нет, угадай! – чуть не плакала она. – Угадай, угадай!”
Всё кончилось тяжелым объяснением. Оказалось, что эта веселая девочка (она всегда ставила будильник в большую алюминиевую кастрюлю, а кастрюлю – на окно, далеко от кровати, чтобы уж наверняка проснуться) – эта веселая девочка всё знала и понимала, очень страдала, надеялась неизвестно на что, думала, что всё вдруг само получится каким-то чудом, а вот ведь как вышло.
Папа умер 6 мая 1972 года, за два месяца до его смерти я женился на Кире, а в августе мы с мамой опять поехали отдыхать на Рижское взморье.
Не с молодой женой поехал, а с мамой. Потому что с Кирой у меня с самого начала всё пошло ужасно. А честно говоря – с самого-самого-самого начала, чуть ли не с первого дня нашего знакомства, за два года до того.
Но не в том дело. У меня – теперь – совсем другой вопрос. Да, к морю, да, в любимую Ригу – но почему опять с мамой, с мамашей, с мамочкой? Как в позапрошлом году, как еще пару лет назад. Зачем проводить двадцать четыре дня в компании пожилых дам и скучных советских писателей?
Любой нормальный парень должен был сказать: “Мама, сколько стоит моя путевка плюс билеты? Сто пятьдесят рублей? Дай мне эти деньги, пожалуйста. Я поеду с ребятами – неважно куда, хоть в ту же Ригу, но сам, сам, понимаешь?”
Думаю, мама согласилась бы. Даже рада была бы. Ну ведь кошмар – жить в одной небольшой комнате со взрослым сыном, каждую секунду говорить “отвернись” или “выйди” или самой выходить или отворачиваться. И еще. Тогда моей маме было всего сорок восемь лет. Выглядела она прекрасно. Но постоянное присутствие рядом усатого сына – мое присутствие – конечно же, делало ее старше. Позже, в свои пятьдесят, она ездила отдыхать с маленькой Ксюшей, моей сестрой, это ее, наоборот, омолаживало и украшало.
Странное дело! Никто из нас – ни я, ни она – не сделали ни малейшей попытки, чтобы разделиться наконец. Мало того что мы жили в одной квартире – еще и на дачу ездили вместе, и даже отдыхать к морю. На самом деле, конечно, мы оба мучились и оба не отдавали себе в этом отчета. Наверное, здесь была одна из причин нашего ужасного отчуждения, если не сказать, злобы вплоть до ненависти, которая возникла буквально через три года на смену самой искренней дружбе, привязанности и материнско-сыновней любви – и продлилась почти до самой маминой смерти.
Но об этом когда-нибудь в другой раз. Если дойдем. А не дойдем, то и слава богу.
Итак, мы с мамой опять (кажется, в третий или даже четвертый раз) приехали в Дубулты, и там я познакомился с Леной. Она была с подругой – но вместе с тем и с мамой-папой. “Эх! – думаю я теперь. – Труден был процесс сепарации у писательских деток. Но все-таки Лена сделала следующий шаг: ее родители жили в Доме творчества, а они с подругой снимали комнату неподалеку. Но она и старше меня на год – полтора, хе-хе”.
Через пару дней мы с Леной пошли гулять по берегу Лиелупе. Именно там, в Дубултах, был самый узкий перешеек между заливом и рекой – метров триста.
Она спросила: “Денис, а вот скажи – правда, что у твоей мамы, когда она сердилась, глаза делались зеленые, как крыжовник?” Я засмеялся. Мне стало приятно. Обычно у меня спрашивали – и спрашивают до сих пор – про манную кашу. Правда ли я ее выливал в окно. А тут хоть что-то новенькое: про мамины глаза. Тем более, что мама была здесь, в Дубултах, и Лена ее уже видела.
“Правда, – ответил я. – Конечно правда”. – “Она интересная женщина”, – сказала Лена. “Согласен! А я?” – “Что – ты?” – “А я интересный?” – “А ты – пока не знаю!” – засмеялась Лена.
Рядом была лодочная станция. Мы решили переплыть реку Лиелупе и погулять на том берегу. Взяли лодку и поплыли.
Это была непростая штука, хотя я хорошо умел грести – можно сказать, с раннего детства. Но по этой реке часто шли баржи, и надо было всё время вертеть головой, иметь их в виду в прямом смысле слова – то есть держать в поле зрения. Если баржа показывалась из-за дальнего поворота – грести быстро-быстро, чтоб проскочить фарватер, а если баржа вдруг оказывалась совсем близко – давать задний ход и ставить лодку носом против волны.
Мы переехали на ту сторону, привязали лодку к кусту, немножко побродили по большому пустому полю, потом решили искупаться. Да, конечно! Мы за этим и поехали на лодке, чтобы искупаться по-настоящему – в глубокой воде, а не на издевательском мелководье залива, где надо было брести метров сто, пока вода дойдет до подмышек. Лена заранее надела купальник под платье, и я был в плавках.
Мы поплавали, удивляясь крутому скату дна – после двух шагов сразу резко вниз, в бездну. Я рассказал ей, что река Лиелупе – страшно глубокая. Двадцать-тридцать, а то и сорок метров. “Значит, получается, – сказала Лена, бултыхаясь в воде, – что там, на дне, на середине реки может стоять пятиэтажный дом? А пароход сверху проедет и даже не заденет?” – “Да! – сказал я. – Здорово, правда?” – “А мне страшно”, – сказала Лена. Мне тоже стало немножко страшно. Мы вылезли на берег, вытерлись, переоделись, отвернувшись друг от друга, и сели на траву, свесив ноги над обрывом и стараясь не смотреть на воду.
Конечно, по всем правилам я должен был бы обнять Лену за плечи. Хотя бы слегка – для начала. Но я тосковал по своей законной жене Кире, которая съездила на пару недель к родителям за границу, а теперь поехала отдыхать в Сочи с подругой. Что за подруга? Я не знал. Да какая разница, с подругой или не с подругой, не в этом же дело! Если ты четыре месяца назад вышла замуж, да еще у твоего мужа два месяца назад умер отец, то уж, казалось бы…
Я чувствовал себя обманутым. Самое смешное – хотя чего уж тут смешного, – что предыдущий случай я тоже переживал здесь, в Дубултах, за два года до того, в 1970 году. Когда я ныл и хныкал, и плакал маме в жилетку, что меня бросила та, которую я любил с восьмого класса, и она меня тоже любила вроде бы.
Тем временем наступал вечер. Проплыла баржа, на которой уже горели огоньки. Я разговаривал с Леной о какой-то ерунде, об университете, о приятелях, рассказывал анекдоты – у меня это особенно хорошо получалось.
Она смеялась. Сказала, что я ее совсем уморил и что пора ехать домой, потому что скоро ужин. Мы отвязали лодку, уселись и довольно быстро, переждав еще одну баржу, переехали на ту сторону. Отдали лодку, заплатили шестьдесят копеек, вышли на бетонный дебаркадер, перешли рельсы, вылезли на платформу станции “Дубулты”, а там буквально три минуты до Дома творчества.
В воротах было уже совсем темно. Низкие деревья, гравий под ногами, сырой запах, идущий от земли и травы. Надо бы написать про “сырой запах заборных перекладин” – но получится знаменитое пародийно-паустовское “пахло мокрыми заборами”, но ведь мокрые заборы в самом деле пахнут мокрыми заборами, эх…
И вот тут я в первый раз обнял Лену за плечи, и она слегка, ответно – это было похоже на ответное рукопожатие – обняла меня. Мы взялись за руки и вошли в темноту сада. Но я все равно думал о Кире, и у меня было как-то не очень хорошо на душе, хотя Лена была лучше Киры, если рассуждать объективно. Во всяком случае, ни чуточки не хуже.
Мы начали целоваться очень не сразу. Мне даже самому странно, почему так вышло. Хотя, на самом деле – чего странного. Я, как говорили в старину, любил другую женщину. Свою законную жену. Какой бред, какой обидный абсурд: я любил свою законную жену, с которой мы расписались всего четыре месяца назад – а она теперь со своей подругой в Сочи, а я со своей мамой в Дубултах. Бред, я же говорю. Поэтому я даже не могу точно сказать, нравилась мне тогда Лена или нет. Конечно, если, что называется, взглянуть объективно – она должна была мне понравиться. Красивая, стройная, очень умная и, что особенно приятно, чуть-чуть старше меня. Я с детства влюблялся в девушек, которые были старше. Психологически понятно, хотя довольно смешно. Наверно, из того же мешка, в котором лежала моя привязанность к маме. “Комплекс-шмомплекс, лишь бы мамочку любил”.
Наконец мы начали целоваться – но более ничего. Это было удивительно. Наверное, сильнее всего это удивляло именно Лену. А я скучал по Кире.
Иногда случались совсем странные вещи. Обнявшись, мы стояли на деревянном балконе старого деревянного корпуса. Вдруг на соседней церкви, на протестантской кирхе, начинали звонить часы, короткими тугими ударами отбивая время. И я, зажмурившись и при этом обняв Лену за плечи, за талию, крепко обняв и прижав ее к себе, шептал с каждым ударом: “Кира, Кира, Кира, Кира!” Вернее, не шептал, а говорил про себя. Это не мешало обнимать и гладить Лену. Это было как молитва. Да, конечно, это было очень странно. Мне казалось, что я совершаю двойное предательство. Что я предаю одновременно и Киру – хотя Кира, казалось мне в тот миг, заслужила нормальной, полномасштабной измены. Но я тут же спрашивал себя: если она заслужила, если она такая дрянь, если она меня, по существу, бросила – неважно, что не с мужчиной, хотя кто знает? – если она такая дрянь, то почему же я не изменяю ей? Вот прямо сейчас, с женщиной, которая в меня влюблена? Почему я вместо этого тайно шепчу, как дурак, ее имя: Кира, Кира, Кира?.. А если я так ее люблю, эту дрянную и ужасную Киру, то зачем же я тискаю плечи и целую виски, щеки и шею бедной Лены? Сидел бы себе на скамеечке над пляжем, курил бы сигареты без фильтра и тосковал бы по своей Кире. И не обманывал бы ни в чем не виноватую Лену.
Обманывал чувствами, вот что ужасно. Я ничего не обещал ей словами, да. Но я же проводил с ней целые дни, мы болтали обо всем на свете, мы обнимались и целовались, значит, я делал нечто большее, чем какие-то обещания. Я был с ней. Но своим сердцем и своей тоской – я был с другой женщиной. Со своей законной женой, что звучит довольно смешно.
Законная жена Кира однажды написала мне письмо. Написала, что вот, мол, как жаль, что она поехала со своей подругой, а не со мной. “Тебе бы там понравилось”, – написала она. Хорошенькое дело! Как будто она и в самом деле боялась, что ах-ах, мне там не понравится! Еще она написала, что увидела на рынке попугая какаду, который продавался всего за пятьдесят рублей, и что у нее были лишние пятьдесят рублей. Хотела купить, но побоялась, что попугай не выдержит перелета. “А то бы я тебе его подарила!” Она любила такие легчайшие издевательства.
А я мучился своей безответной любовью к законной жене, что не мешало мне красоваться и распускать хвост и интересничать перед Леной, рассказывать ей разные филологические истории и целоваться с ней.
Однажды у нас с Леной вышел настоящий скандал. Короткий, но очень внятный. Ее родители куда-то ушли, и мы зашли в их номер. Лена уселась на большой письменный стол, отодвинув в сторону рукописи своего отца. Я стоял рядом. Мы обнимались и болтали о всякой всячине.
Вдруг она сказала: “А если бы твоя законная жена узнала, чем мы тут с тобой занимаемся? Что бы она с тобой сделала?” – “А чем мы занимается?” – спросил я в ответ. Лена чуть прикусила губу и спросила: “А что, мы с тобой ничем не занимаемся?” – “Занимаемся, занимаемся! – я гладил ее плечи. – Но, если серьезно говорить, я ведь своей законной жене не изменяю”. – “Ах, не изменяешь?” Лена сбросила мои руки со своих плеч. Я попытался ее обнять снова. Она оттолкнула меня и тихо, как будто бы без выражения, сказала: “Вон отсюда!” – “Ты с ума сошла?” – сказал я. “Вон отсюда немедленно! – сказала она так же тихо, отчетливо и яростно. – И не подходи ко мне больше!” – “Не сходи с ума”, – я опять полез ее обнимать. Она очень сильно ударила меня кулаком – так, что я отскочил в сторону. “Вон отсюда! Кому сказано? Уходи!” – закричала она, схватила меня за рубашку и потащила к двери.
Я не давался. Я обнял ее очень сильно. “Перестань, – говорил я. – Ну что ты? Ну не надо! Ну прекрати! Ну хватит!” Я очень крепко держал ее и прижимал к себе и старался поцеловать. А она больно упиралась локтями мне в грудь и отворачивала лицо. Я всё время повторял: “Хватит, перестань, успокойся, довольно!” Но, вот ведь ужас! – я не мог произнести: “Я тебя люблю!” – а сказать: “Ты мне очень нравишься!” было бы безумно пошло. Я не знал, что мне делать. Мне страшно не хотелось уходить, хотя настоящий джентльмен на “Вон отсюда!” должен улыбнуться: “Всего доброго, мадам!” – и уйти и не возвращаться больше. Прямо по Гумилеву. Но я, наверное, не был настоящим джентльменом и уходить не хотел ни в коем случае.
Я уже чувствовал, что начинаю разлюблять Киру, но еще не настолько, чтобы сказать Лене: “Я тебя люблю!” Потому что, если честно, это не любовь к Кире стала уходить, а скорее, злоба на нее поднялась во мне. Покуда она там гуляет по Сочи и приценивается к попугаям, я здесь оскорбил чудесную девушку. Может быть, я с ней был бы счастлив, а не с тобой, дрянь такая! Да, да, да, именно такое чувство! Но я не мог сразу всё переменить в своей жизни, и поэтому сказал Лене: “Прости меня! Я сказал глупость. Конечно, я изменяю жене. С тобой”. – “Правда? – спросила она. – Точно изменяешь?” – “Точно. Изменяю. Уже изменил!” – я наконец обнял ее. “А когда? – спросила Лена, вывернувшись. – Ну-ка, говори, когда ты первый раз изменил своей жене со мной?” – “Когда мы поехали кататься на лодке, – сказал я. – На реке Лиелупе”. – “Может быть, ты врешь – устало усмехнулась Лена. – Но ответ правильный”.
Она перестала упираться локтями мне в грудь, и мы примирительно обнялись. И тут в дверь постучали. Это пришла Маша, ее подруга, и сказала, что надо перетаскивать вещи в новое жилье. Потому что они с Машей сначала сняли какую-то безобразную халупу, а потом знакомые нашли им приличную комнату. Я пошел помогать девчонкам.
Лена уехала на неделю раньше, чем кончился срок путевки – а сроки тогда были длинные, двадцать четыре дня. “А ты не хочешь поменять билет? – словно бы мельком сказала она. – Мои ведь тоже остаются”. Потом я, конечно же, кусал себе локти: ну что за идиот! Она же всё объяснила: ее мама с папой приедут только через неделю, и у нас будет дней пять привольной жизни в пустой квартире. Ах, как прекрасно! “Было бы!” – потом злился я сам на себя, потому что Лена меня нежно упрекала, что я не захотел поехать с ней в Москву. Но это – потом. А тогда я подумал: “Ага, ехать менять билет… Ладно, неделя не срок. Опять же мама обидится, что я не буду тащить ее чемодан”.
Глупо по всем направлениями. Мама была бы только рада. А мы с Леной чудесно бы провели эту неделю. Бы, бы, бы…
Потом были прекрасные дни – осень и начало зимы, мы мотались по моим друзьям, проводили долгие вечера и короткие ночи у Андрюши Яковлева, то есть в московской квартире его родителей, ездили ко мне на дачу, строили смешные планы. Нет, планы были очень серьезные и хорошие в момент мечтаний и загадываний, а смешными они оказались потом. Как всё неисполненное.
Лена была очень умная, с ней было так приятно разговаривать о современной литературе, особенно о переводной, немецкой и английской, она тут была большим специалистом, много рассказывала о писателях, про которых я вообще ничего не знал – и про книги, и разные забавные истории.
В гостях у Андрюши я, сидя рядом с нею, обнимал ее за плечо, а она строго говорила: “Что за демонстрация близости? Наши друзья могут подумать вообще неизвестно что!” Хотя мы почти всегда оставались у него ночевать.
Мы с ней ни разу не ссорились, если не считать давешнего вопроса, изменяю ли я жене. Лена была всегда весела и приветлива. Разве что однажды она разозлилась. В конце ноября, по первому снегу, мы приехали ко мне на дачу вшестером – Андрюша и Алик с девушками, и мы с Леной. Не слишком поздний вечер, сидим болтаем в гостиной, выпиваем понемногу – вдруг дверь в комнату отворяется, и входит Юрий Маркович Нагибин, дубленка нараспашку. (Я не запирал ни калитку, ни входную дверь.) Серьезный, даже мрачноватый Нагибин озирается, словно бы не может найти меня, потом говорит: “Привет! Денис, на минутку…”
На другой день Андрюша Яковлев сказал: “Когда вошел Нагибин, у меня прямо сердце захолонуло. Как в тот раз…” Я сразу понял, о чем он. Мы почти точно так же сидели вокруг стола 6 мая 1972 года, то есть всего полгода назад, – как вдруг вошел сторож из поселковой конторы и сказал мне: “Вашему отцу плохо, езжайте скорее в Москву, если хотите застать его живым”.
Но на этот раз – ничего ужасного.
Нагибин вывел меня на крыльцо и сказал: “Мне звонила Алла, мама твоя, и сказала, что Кира, жена твоя, собралась на дачу. Алла просила, чтоб я тебя предупредил!” – “Большое спасибо, Юрий Маркович! Огромное вам спасибо! Простите, что вас обеспокоили”. “Ничего, ничего!” Я был очень тронут и польщен. Крупный советский писатель не поленился пойти на другой конец поселка, предупредить какого-то юнца. Наверное, это была мужская солидарность.
Я проводил Нагибина до калитки и увидел, что на дороге его ждет жена, Алла Григорьевна. Предупреждая мой вопрос, Нагибин объяснил: “Я ей сказал: «Стой здесь, жди меня, со мной не ходи»”. – “А почему?” – спросил я. “Я думал, что вы там все голые!” – сказал он. “Мы? Все голые?” – “Алла, мама твоя, сказала, что у вас там вроде бардачок…”
Мы с Андрюшей Яковлевым помчались к нему на дачу – у нас не было телефона, а у них был. Я с трудом дозвонился до Киры, что-то ей наплел. Кажется, она удивилась. Ведь она знала, что каждая наша встреча была для меня счастьем, подарком, манной небесной. А тем более приезд на дачу, да еще не по моим мольбам, а по ее желанию – вообще именины сердца, или как там Манилов говорил Чичикову.
Вернулись. Лена спросила, что случилось. Зачем приходил Нагибин, куда мы бегали с Андрюшей и что меня так взволновало-напугало? Наверное, у меня всё было на роже написано, поэтому я не стал сочинять какую-то легенду, а рассказал, в чем было дело. Шепотом и по-немецки: “Mein Weib wollte hierher kommen, aber ich habe «nein» gesagt”. Чтоб никто не понял. Хотя все всё сразу поняли, кроме нее. Лена вздохнула, замолчала и молчала до завтрашнего утра, а когда мы собрались в Москву, дорогой сказала мне, негромко и сухо: “Я больше никогда не приеду к тебе на дачу. Никогда. Терпеть такое унижение…” – “Какое унижение? – возмутился я. – Наоборот, это я… Это я…” Наверное, я хотел сказать, что это я унижался перед Кирой, чтобы она сюда не заявилась. “Не понимаешь, так молчи!” – оборвала меня Лена. “Ладно – вздохнул я. – На дачу, значит, не приедешь. А вообще мы еще хоть раз встретимся?” – “Хоть десять раз! – она пожала плечами. – Но не на даче”.
Я не считал оставшиеся разы, но кажется, так оно и вышло.