Я проснулась, но с постели решила сразу не вставать. В самом деле, на часах всего-навсего половина десятого утра. Для меня это довольно рано. При условии, что я не занимаюсь в данный момент расследованием какого-нибудь преступления.

На самом деле я только недавно, всего пять дней назад, завершила очередную поимку уголовника, который, едва успев выйти на свободу, вновь решил окунуться в лагерные будни. Ну что же, как говорится, человек — хозяин своей судьбы.

А я сейчас пребывала в несколько неопределенном состоянии. С одной стороны, я наслаждалась отдыхом и ничегонеделанием. Я успела встретиться со своими подругами — Ленкой-француженкой и Светкой-парикмахершей. Еще я посетила недавно открывшийся модный бутик дамской одежды и прикупила несколько эксклюзивных нарядов за очень приличную цену. Но я могла себе это позволить, ведь заказчик расследования был очень щедр при оплате моих услуг.

Однако финансы почему-то стали таять буквально на глазах. Хотя я знала ответ почему. Я не привыкла экономить, вот именно поэтому деньги и покидали меня довольно быстро. Но и унывать я тоже не привыкла, ведь уныние — это грех. К тому же я была уверена, что рано или поздно у меня затренькает телефон и кто-то — мужчина или женщина — попросит о помощи. Но на данный момент таких просьб не поступало.

Я пролежала в постели еще минут десять. Однако нужно вставать, мне уже самой надоело это бесцельное времяпрепровождение. Я сразу отправилась в ванную комнату и приняла контрастный душ, чередуя горячие и холодные струи, а затем насухо растерлась жестким полотенцем. После душа последовала гимнастика-растяжка, которую я практикую каждый день для того, чтобы быть в хорошей физической форме.

На кухне я решила первым делом произвести ревизию холодильника. Открыв его, я обнаружила полупустые полки. Что ж, этого и следовало ожидать, ведь питалась-то я в основном в кафе. Да, знаю, что это неправильно, но никак не могу избавиться от этой пагубной привычки. Ленка часто говорит мне, что в перерывах между расследованиями я просто обязана готовить полезную домашнюю пищу. И я клятвенно обещаю это своей подруге, но…

Ладно, вот у меня осталось несколько яиц, ломтик сыра, пучок укропа, два огурца и помидор. Из них я сейчас и сделаю полезную и сытную яичницу. Сказано — сделано. Уже через пятнадцать минут я с аппетитом поглощала яичницу и салат. Завтрак завершила чашечкой свежесваренной арабики.

Ну вот, с завтраком покончено, что делать дальше? И тут, словно отвечая на мой вопрос, запиликал мой сотовый.

— Алло, — сказала я в трубку.

— Тань, ты еще небось дрыхнешь? — поинтересовалась Светка-парикмахерша.

— Ошибаешься, подруга. Уже и душ приняла, и гимнастику сделала, и завтрак сварганила, — перечислила я все свои деяния. — А теперь вот сижу и думаю, что день грядущий мне готовит.

— О-о, почти как у классика, у Александра Сергеевича Пушкина, — заметила Светлана. — Ну я облегчу тебе задачу, Тань. Сегодня тебя, вернее нас, ждет встреча с прекрасным.

— Звучит многообещающе. А что конкретно ты имеешь в виду, Светик? — спросила я.

— Конкретно — оперетту «Веселая вдова». Одна моя давняя клиентка Аделаида Григорьевна Вышнепольская подарила два билета на этот спектакль на сегодня. Так что начинай думать, какой наряд ты выгуляешь в Покровском театре музыкальной комедии, — сказала Светлана.

— Ну ладно, спасибо, что предупредила заранее, а не за пять минут до выхода, — сказала я.

— Эй, это ты о чем? Когда это такое было? — удивленно спросила подруга.

— Ну ты что, забыла, как пригласила меня на «Евгения Онегина» и позвонила всего за час до начала оперы? — напомнила я.

— Ой, ну да… было дело. Но это только потому, что у меня был аншлаг, — сказала Светлана в свое оправдание.

— Свет, аншлаг — это когда концертный или оперный зал заполнен зрителем до отказа, — объяснила я.

— А у меня аншлаг — это когда мой день до отказа заполнен клиентками, которых нужно стричь, красить, мелировать, завивать, делать укладку и так далее. В общем, давай. Встречаемся вечером.

Для похода в театр оперетты я выбрала вечернее платье-стрейч длиной до колен изумрудного цвета, бежевые туфли на высоком каблуке и бежевую же сумочку. Посмотрев на себя в зеркало, я одобрительно улыбнулась самой себе.

И вот мы со Светкой в Покровском театре музыкальной комедии наслаждаемся творением венгерского композитора Франца Легара. Несмотря на то что «Веселая вдова» является одной из первых оперетт композитора, она же по праву считается вершиной его творчества.

Когда поднялся занавес и зал наполнился звуками оркестра, на сцене развернулась яркая картина жизни венского общества начала XX века. Артисты полностью вжились в свои роли. Главная героиня, вдова Ханна Главари, излучала обаяние и уверенность. Ее голос, полный нежности и силы, завораживал зрителей, особенно в одном из номеров, когда Ханна пела о своей свободе и любви.

Светка шепнула:

— Смотри, как она играет! Каждое движение, каждый взгляд — это настоящая магия!

— Согласна с тобой, она очень правдиво передает эмоции и внутренний мир своей героини, — кивнула я.

Второй главный герой — граф Данило — стал воплощением харизмы. Его исполнение было полным жизненной энергии и юмора. В сценах с Ханной они создавали удивительный дуэт, который заставлял зрителей и переживать, и смеяться одновременно. Актер мастерски передавал иронию и романтику.

В антракте мы со Светланой прохаживались по фойе и рассматривали фотографии артистов театра.

— Светланочка! Добрый вечер, — послышался женский голос.

К нам подошла немного полноватая, среднего роста женщина лет шестидесяти пяти в вечернем платье в пол цвета бордо. Я обратила внимание на ее безупречную прическу. Ну конечно, это моя подруга так постаралась, узнаю ее работу.

— Здравствуйте, Аделаида Григорьевна. Тань, это Аделаида Григорьевна Вышнепольская. Это она подарила нам возможность наслаждаться прекрасной музыкой, прекрасными голосами и актерским мастерством.

— Очень приятно, Аделаида Григорьевна, — я слегка поклонилась в сторону Вышнепольской.

— А это моя подруга Татьяна, — представила меня Светлана.

Женщина улыбнулась и спросила:

— Ну и какое у вас сложилось впечатление от спектакля?

— Просто непередаваемое! — воскликнула Светка. — Мне все артисты понравились, но особенно тот, который играл графа. Я просто влюбилась в него, правда!

— А вы, Татьяна, что скажете? — Вышнепольская повернулась ко мне.

— Я согласна со своей подругой. Но знаете, я думаю, что спектакль не только развлекательный, он еще и познавательный, и глубокий. Ведь в нем затронута тема любви, свободы и человеческих отношений. В каждой сцене раскрываются характеры персонажей и их внутренние конфликты, — сказала я.

— Браво, Татьяна. Вы, случайно, не музыковед? — поинтересовалась Вышнепольская.

— Нет, я частный детектив, — ответила я.

— Вот как? Частный детектив? — с удивлением переспросила женщина. — Впрочем, в проницательности вам не откажешь. Что ж, это неотъемлемая черта детектива. Я рада, что вам понравилось. Разрешите теперь откланяться.

Аделаида Вышнепольская отошла.

После того как спектакль закончился, мы со Светланой направились в кафе «Театральное», которое располагалось в двух шагах от здания музыкальной комедии, и продолжили обсуждать «Веселую вдову».

— Знаешь, Тань, я никогда не думала, что оперетта может быть такой захватывающей, — призналась подруга.

— Да, я тоже, — кивнула я и развернула театральный буклет с именами действующих лиц и фамилиями артистов. — Слушай, Свет, а вот знакомая фамилия: Вышнепольский. Константин Вышнепольский — граф Данило. Это…

— Слушай, Тань, так это же ее сын! — воскликнула Светлана. — И как же это я сразу не сообразила? Вот ведь как неловко получилось!

— Да не переживай ты так! — успокоила я подругу, — ну подумаешь, не посмотрела в буклет. Ничего страшного не произошло.

Мы еще немного посидели и разошлись по домам.

Прошла неделя, а поступления заказа на расследование все еще не было. Это стало меня уже беспокоить. Но вот одним солнечным утром, когда я по привычке нежилась в постели, прозвучал телефонный звонок.

— Алло, — сказала я.

— Тань, это я, — ответила Светлана.

— А-а, привет, — немного разочарованным тоном произнесла я, и Светка сразу это уловила.

— Ничего себе приветствие, да еще с утра пораньше! — фыркнула Светка.

Голос у нее, в отличие от моего, был довольно возмущенный.

— Разве так здороваются с подругой? — продолжала выговаривать мне Светлана.

— Ой, Светик, ты извини, конечно, но я думала, что это звонит клиент, желающий заказать расследование, — призналась я.

— А тут я, да?

— Ну да, но я рада и тебя услышать.

— Ладно, не нужно никаких извинений, ты лучше скажи мне спасибо, — продолжала Светлана.

— Ну хорошо: спасибо. А можно узнать, за что? — спросила я.

— Так я тебе клиента нашла! — воскликнула подруга. — Того самого, который нуждается в помощи, — объяснила Светлана и продолжила: — В общем, Аделаида Григорьевна Вышнепольская, ну та самая, у которой сын поет в театре музыкальной комедии, попросила у меня твой телефон. Дело у нее какое-то срочное, как она сказала. Я продиктовала ей твой телефон, так что жди звонка.

— Спасибо тебе, Светик. А что у нее за дело, ты в курсе? — поинтересовалась я.

— Очень приблизительно. Что-то связанное с ее сыном, этим красавчиком Константином. Она последнее время ходит вся такая расстроенная и удрученная. Ну а что там такое стряслось, это она уж тебе расскажет, — объяснила подруга.

И Аделаида Вышнепольская позвонила буквально через минуту после того, как я закончила разговор со Светланой.

Я сняла трубку, и сразу раздался взволнованный женский голос:

— Алло, могу я услышать Татьяну Александровну Иванову?

— Да, это я, я вас слушаю, — сказала я.

— Татьяна Александровна… извините, я волнуюсь, поэтому… в общем, я — Аделаида Григорьевна Вышнепольская…

Женщина замолчала.

— Не нужно так волноваться, Аделаида Григорьевна. Светлана меня уже предупредила о том, что вы позвоните, так что…

— Ах, Светочка уже рассказала вам все? — спросила Вышнепольская.

— Ну всего она мне не могла рассказать, потому что сама не знает всех подробностей, — ответила я.

— Ах да, конечно. Все правильно, я попросила у Светланочки номер вашего телефона. В общем, дело касается моего сына, поэтому… Татьяна Александровна, Константин попал в очень непростую ситуацию, и ему требуется ваша помощь. Простите, что я так сбивчиво говорю, просто я очень переживаю, — сказала Аделаида Вышнепольская.

— Аделаида Григорьевна, давайте мы с вами встретимся, и вы расскажете мне все детали дела, — предложила я. — А еще лучше, если это сделает ваш сын. Ведь это он попал в непростую, как вы сказали, ситуацию? — уточнила я.

— Да, Костя, — подтвердила Вышнепольская.

— Так где мы можем встретиться? — спросила я.

— Если вас не затруднит, то я хотела бы, чтобы вы приехали ко мне. Костя тоже обещал приехать. Видите ли, Татьяна Александровна, квартира сына находится в Покровске, ну так удобнее добираться до работы. А я живу в Тарасове, в коттеджном поселке «Лесной», — объяснила Аделаида Григорьевна.

— Хорошо, я приеду к вам, — сказала я.

— Когда вы сможете подъехать, Татьяна Александровна? — спросила Вышнепольская.

— Постараюсь в течение часа. Вас это устроит? — поинтересовалась я.

— Да, конечно! Буду вас ждать.

Вышнепольская продиктовала мне точный адрес своего коттеджа, и я отключилась.

Я быстренько произвела все необходимые утренние процедуры, позавтракала размороженными в микроволновке блинчиками с вишневым джемом, насладилась своей неизменной арабикой и стала собираться к Вышнепольской. Для визита я выбрала строгий темно-синий костюм, уложила волосы и нанесла легкий макияж. Вскоре я уже ехала в коттеджный поселок.

Двухэтажный загородный дом, в котором проживала Аделаида Вышнепольская, был обнесен высоким стальным забором. Я позвонила по переговорному устройству, которое находилось на одной из створок ворот, и назвала себя. Ворота стали медленно открываться. Я вошла на территорию коттеджа и огляделась.

Вся территория, примыкающая к дому, была покрыта зеленым газоном. Дорожки выложены серой брусчаткой, дом, кстати, тоже облицован серым камнем. Только две колонны, на которые опирался балкон, были белого цвета. Вдали я заметила ажурную беседку, а чуть дальше блеснула водная гладь бассейна.

Я поднялась по ступенькам к массивной входной двери. На пороге уже стояла молодая, приветливо улыбающаяся девушка в униформе горничной.

— Здравствуйте, Татьяна Александровна, проходите, пожалуйста. Аделаида Григорьевна вас ждет, — сказала девушка.

Горничная провела меня в просторный холл с высоким потолком, украшенным лепниной, полом, выложенным паркетом с изысканным узором, и массивной люстрой, сверкающей хрустальными гранями. Конечно же, центром всего этого великолепия был камин.

Я едва успела пересечь половину холла, как из боковой двери появилась Аделаида Григорьевна.

— Татьяна Александровна, прошу вас! Давайте пройдем в гостиную, — пригласила хозяйка дома.

Гостиная после несколько пафосного холла выглядела очень уютной и милой. Бежево-кремовые с золотым декором стены были подсвечены светодиодными светильниками, что придавало помещению особую глубину.

Посередине стоял круглый стол, около которого были расставлены кресла, обитые светлой кожей. Чуть поодаль расположился широкий диван, обтянутый темно-коричневым бархатом. Сочетание темного бархата и светлой кожи, а также панели из древесины, старинные панно и картины известных художников в золоченых рамах на стенах придавали дизайну гостиной некоторую уникальность. У одного из окон стоял белый рояль.

— Одну минуту, я сейчас распоряжусь насчет чая, Татьяна Александровна. Или вы предпочитаете кофе? — спросила Аделаида Вышнепольская.

— Если можно, то черный кофе без сахара, — ответила я.

Пока горничная занималась приготовлением, Вышнепольская начала рассказывать о своей жизни.

— Знаете, Татьяна Александровна, когда я только начинала карьеру оперной певицы, я была полна надежд и амбиций. Наш оперный театр стал для меня вторым домом. Я помню, как впервые вышла на сцену. Моей первой ролью была роль Виолетты в «Травиате» Джузеппе Верди. Я чувствовала, как зрители затаили дыхание, и это было невероятно, такой контакт с залом!

Горничная принесла поднос с чайничком для Аделаиды Григорьевны и кофейником для меня. Кроме того, на подносе стояло блюдце с нарезанным лимоном, а также вазочки с печеньем и тарелочки с пирожными.

— Ну как вам кофе, Татьяна Александровна? — поинтересовалась Вышнепольская, когда я сделала несколько глотков из изящной кофейной чашечки.

— Выше всяких похвал, Аделаида Григорьевна, — сказала я, нисколько не покривив душой.

Кофе и на самом деле был сварен потрясающе.

— У Марины он всегда получается удачным, — похвалила свою горничную Вышнепольская.

За чаепитием Аделаида Григорьевна продолжала делиться воспоминаниями о своих выступлениях. Однако я понимала, что все это было только прелюдией к главному — к рассказу о проблемах сына.

— Я всегда мечтала, чтобы Костя пошел по моим стопам. Вернее, мы с моим мужем Владиславом Николаевичем — дирижером оперного театра, — уже покойным, мечтали. Но сейчас я боюсь за сына, — вздохнув, сказала Вышнепольская. — Боюсь и очень надеюсь, что вы, Татьяна Александровна, поможете нам, — добавила она.

Аделаида Вышнепольская встала из-за стола и подошла к роялю.

— Как же это несправедливо! — сказала женщина, и ее голос задрожал от волнения. — Костя всегда отличался отзывчивостью, готовностью прийти на помощь. Костя рос без проблем, и когда был еще ребенком, и когда стал подростком. Он успевал по всем предметам в общеобразовательной и музыкальной школах, за все годы обучения у него не было ни одной тройки. Кроме того, он играл на сцене самодеятельного школьного театра, ходил в спортивную секцию. Костиной мечтой было продолжить нашу музыкальную династию и достичь новых высот. После окончания Тарасовской консерватории Костя поступил на работу в Покровский театр музыкальной комедии, хотя руководство нашего оперного театра уговаривало влиться в оперную труппу. Но Костя решил, что он начнет строить свою карьеру без помощи родителей. Он запретил нам с супругом помогать ему, используя наши связи.

Аделаида Григорьевна замолчала.

— К сожалению, мир так устроен, что сейчас без связей и нужных знакомств трудно достичь определенных высот в жизни. Особенно это касается мира искусства, — заметила я и спросила: — Но вы, Аделаида Григорьевна, сказали, что Константин Владиславович уже многого добился сам. И я могу подтвердить, что в «Веселой вдове» он в роли графа Данило был просто неотразим. Тогда почему же вы боитесь за сына? В какую непростую ситуацию он попал?

— «Непростая ситуация» — это очень мягко сказано, Татьяна Александровна, — со вздохом произнесла Вышнепольская. — У Кости очень серьезные проблемы. Ему могут предъявить обвинение в убийстве. Более того, не в одном убийстве, а в нескольких! Представляете?

— Пока не очень представляю, — призналась я. — Можно поподробнее?

— Полиция считает, что так Костя продвигается по карьерной лестнице. Я не в курсе всех подробностей, сын ничего мне толком не рассказывает, щадит меня, заботится о моем здоровье, но… на него уже заведено уголовное дело. Я совершенно случайно подслушала телефонный разговор сына. Я считаю, что это все подстроено, что Костю оклеветали, но кто? Кто может распускать такие гнусные слухи? Это же просто зависть! Зависть тех, кто не может смириться с тем, что Костя — талантливый артист, который светит ярче всех! Они хотят его сломать, хотят, чтобы он упал, хотят запятнать его имя! Но я знаю, нет, я уверена, что он не виновен, я уверена в том, что мой сын не способен на такое!

— Постойте, — вздохнула я, прерывая ее эмоциональный монолог. — Откуда вы знаете, что именно считает полиция? С чего взяли, что есть уголовное дело? Вы общались с сотрудниками уголовного розыска?

— Ой, нет, упаси боже, — всплеснула руками Аделаида Григорьевна. — Это Костик мне рассказал.

Аделаида Григорьевна отошла от рояля и стала нервно ходить по гостиной.

— Я очень за него тревожилась — сын стал нервным, какая мать такое выдержит?! И настойчиво его расспросила. Вот и… ужас какой-то!

Она помолчала, собираясь с мыслями. И воскликнула:

— Я буду бороться за сына! Я не позволю, чтобы его жизнь была разрушена из-за лжи и сплетен! Я — мать, и я знаю, что такое материнская любовь и поддержка. Я не оставлю Костю в беде. Татьяна Александровна, помогите! Ведь мой сын не преступник, он настоящий артист!

Я слушала чрезмерно эмоциональный монолог Вышнепольской и пыталась построить версии, однако фактов для их построения было очень мало.

— Аделаида Григорьевна, а можно конкретнее? Все-таки что об этой ситуации говорит сам Константин Владиславович? — спросила я. — Не может же быть такого, чтобы он просто молчал.

— Ну… конечно, Костя кое-что мне рассказывал. Так, его несколько раз вызывали на допрос в Покровское управление внутренних дел, представляете? — с возмущением сказала Вышнепольская.

— Ему что, уже предъявили обвинение? — уточнила я.

— Нет, пока еще нет. Его вызывали в качестве свидетеля. Но вы же знаете, как быстро можно изменить статус, это дело одной минуты. Наши правоохранительные органы, — это словосочетание женщина произнесла с изрядной долей сарказма, — достигли в этом деле небывалых высот, я имею в виду — по части предъявления обвинения. Я нахожусь просто в глубоком отчаянии! — воскликнула Вышнепольская.

— Вы только что сказали, что на вашего сына завели уголовное дело, — напомнила я осторожно.

— Ну это я так выразилась! — воскликнула женщина нервно. — Я же не знаю, как там у них, у этих полицейских, все устроено! Но ведь его же таскали на допросы?

— Стоп. Дача свидетельских показаний — это обязанность любого гражданина нашей страны, привлеченного в качестве свидетеля преступления, — отчеканила я. — И это не значит, что на свидетеля заводят уголовное дело. Значит, ваш сын выступает свидетелем какого-то преступления и из-за этого нервничает?

— Ну я не знаю, — утомленно вздохнула Вышнепольская, очевидно, запутавшись в терминологии. — Мне известно одно: у моего сына проблемы. Более того, не раз бывало, что свидетель потом становился обвиняемым. Знаете, сколько таких историй ходит?

— В полиции работают порядочные люди, — не смогла я не заступиться за правоохранительные органы после такого намека на их нечистоплотность.

— Да-да, конечно, — легкомысленно отмахнулась от моих слов Аделаида Григорьевна. — Но вдруг Костю кто-то решит подставить? Или уже решил?

«Да, такая версия имеет право на существование. А может быть, дело не в Константине? Что, если, подставляя сына, хотят добраться до его матери? — подумала я. — Очень часто недруги используют именно такой метод, когда хотят добиться какого-то результата. Правда, это срабатывает в основном только в сфере предпринимательства, как правило. Хотя… могут быть варианты. Предположим, что Аделаида Григорьевна кому-то очень крепко насолила. Или кого-то смертельно обидела. Впрочем, чего это я сижу и гадаю. Вот же она стоит передо мной, а я, вместо того чтобы прямо задать ей вопрос, сижу и перебираю варианты».

— Аделаида Григорьевна, а у вас есть враги? — спросила я.

— Что? Враги? Какие враги? Что вы имеете в виду? Простите, но я не поняла вас, Татьяна Александровна. — Вышнепольская с изумлением посмотрела на меня.

— Ну, может быть, и не враги — это я преувеличила, а, скажем так, недоброжелатели, — уточнила я.

— Ну не знаю. Врагов у меня точно нет. Во всяком случае, я очень на это надеюсь. А что касается недоброжелателей… ну так нет такого, наверное, чтобы все относились друг к другу только положительно. Негатив всегда имеет место быть. Татьяна Александровна, а почему вы задали мне такой вопрос? Мы ведь сейчас говорим о моем сыне.

— У меня возникла версия, что, подставляя вашего сына, кто-то таким образом подбирается к вам, понимаете? Вспомните, были ли лично у вас какие-то неприятные разговоры в последнее время? Может быть, телефонные звонки? Или же письма с угрозами? Было что-то такое из того, что я только что перечислила? — спросила я.

Вышнепольская на минуту задумалась.

— Вы знаете, нет. Ничего такого не было. Да и с чего бы это? Я ведь не бизнесвумен, никакой такой деятельностью не занимаюсь. Я сейчас преподаю вокал в консерватории. В театре я уже давно не пою, так что никакого соперничества ни с кем не имею. А по поводу неприятных разговоров… что я могу сказать? Только то, что вся эта история с Костей, конечно, уже обросла сплетнями и домыслами. Однако в глаза мне никто ничего не высказывает. Но сам факт того, что Костю обвиняют в том, что… нет, это просто даже представить себе невозможно! Чтобы мой сын хладнокровно убил нескольких своих коллег по сцене? Причем заметьте, что речь не идет о драке или об обороне… А просто оказывается, что Костя решил идти по карьерной лестнице по трупам! Татьяна Александровна! Помогите! Восстановите честное имя Кости, снимите с него все эти подозрения и обвинения, которые на него навешали… даже не знаю кто. Мы заплатим вам любую сумму, которую скажете.

Вышнепольская умоляюще посмотрела на меня.

— Аделаида Григорьевна, сначала я должна буду поговорить с вашим сыном, потому что тех сведений, которыми вы владеете, явно недостаточно для того, чтобы я могла составить представление о ситуации. И еще один момент. В своих расследованиях я всегда придерживаюсь правила: если тот, кто заказал мне расследование, в чем-то виновен, то я вынуждена буду по результатам расследования передать его в руки правосудия.

— Татьяна Александровна! Так я же, напротив, прошу все выяснить! Понимаете? Выяснить, а не выгородить своего сына! Чтобы уже положить конец всем перешептываниям и тому подобным действиям. И я еще раз заявляю: Костя не причастен ни к одному из тех преступлений, которые ему приписывают! Ну или могут приписать, — поспешно исправилась она в ответ на мой укоризненный взгляд.

— Хорошо, Аделаида Григорьевна, я вас поняла. Давайте дождемся прихода Константина Владиславовича, чтобы я могла с ним поговорить, — предложила я.

— Давайте, — кивнула Вышнепольская и, посмотрев в окно, радостно вскричала: — А вот он уже и пришел!

Действительно, минутой ранее я услышала шум подъезжающей машины.

В гостиную стремительно вошел молодой мужчина лет тридцати — тридцати трех. Стройное, но вместе с тем и мускулистое телосложение, выразительное, с четкими чертами лицо, темные, слегка волнистые волосы. На сцене театра музыкальной комедии на Константине был классический фрак черного цвета, дополненный яркой бабочкой. А сейчас передо мной стоял мужчина в современных джинсах и спортивной рубашке с короткими рукавами.

— Костя, это Татьяна Александровна, частный детектив, — представила меня сыну Аделаида Вышнепольская.

— И поклонница вашего таланта, — добавила я, — не так давно я слушала вас в «Веселой вдове».

Константин с легкой улыбкой слегка склонил голову:

— Спасибо, Татьяна Александровна.

— Сынок, Татьяне Александровне необходимо задать тебе несколько вопросов, — сказала Аделаида Григорьевна. — А я вас сейчас оставлю, кажется, у меня начинается мигрень. Прошу меня извинить, Татьяна Александровна.

С этими словами Вышнепольская медленно вышла из гостиной.

Константин сел на место матери.

— Константин Владиславович, ваша мать сказала, что у вас проблемы с правоохранительными органами. К сожалению, она не сообщила, какие именно, однако просила помочь. — Я вопросительно посмотрела на молодого мужчину, ожидая обстоятельного рассказа со всеми подробностями.

— Татьяна Александровна, на самом деле проблемы не у меня, — вполголоса проговорил Константин.

— Вот как? — я удивленно посмотрела на Вышнепольского. — Вы хотите сказать, что Аделаида Григорьевна все перепутала?

— Нет, мама, слава богу, в здравом уме и твердой памяти. Просто… тут такая история. Правоохранительные органы Покровска подозревают в причастности к убийствам мою невесту, Мирославу Лаврентьеву.

Вот это поворот!

— Но почему же Аделаида Григорьевна сказала, что под подозрение попали именно вы? — спросила я.

— Дело в том, что мама относится к Мире… ну несколько предвзято, что ли. Мира — из простой семьи, у нее есть два брата и сестра, она в семье старшая. Такая вот многодетная семья. Ее родители работают на производстве. Мама, конечно, мечтала совсем не о такой невестке. Но для меня Мира — самая лучшая девушка на свете. Мама скрепя сердце согласилась на нашу свадьбу, кстати, она уже совсем скоро. А тут такое вот приключилось. Если мама узнает о том, что Мира может оказаться под следствием, то я просто не знаю, что будет. Точнее сказать, знаю: свадьбы не будет. Татьяна Александровна, нам с Мирой крайне необходима ваша помощь.

Константин Вышнепольский посмотрел на меня умоляющим взглядом, совсем как его мать некоторое время назад.

— Но для этого мне необходимо поговорить с вашей невестой, Константин Владиславович, и выяснить у нее все детали, — сказала я.

— Конечно, конечно, — закивал Вышнепольский. — Мы с вами сейчас поедем ко мне домой, Мира нас уже ждет.

«А не получится так, что и Мирослава окажется непричастна к убийствам? — подумала я. — Что, если она и Константин «переведут стрелки» на кого-то еще? Что, если это какая-то игра? Ладно, разберемся».

Мы поехали в Покровск, Константин объяснил, что он специально приобрел там квартиру, чтобы быстрее добираться до работы. Пока мы ехали на правый берег Волги, на котором находится Покровск, я попросила Вышнепольского поподробнее рассказать о своей невесте.

— Константин Владиславович, где работает Мирослава? — задала я первый вопрос.

— Мира является сотрудником покровской радиостанции, она ведет там свой проект. Собственно, там мы с ней и познакомились: меня пригласили на интервью. Мира до поступления на местное радио с отличием окончила Тарасовский государственный университет, отделение журналистики филологического факультета. Она просто необыкновенная трудяга, привыкла всего добиваться собственными силами, — сказал Вышнепольский.

— Так же, как и вы, Константин Владиславович, — заметила я. — Аделаида Григорьевна рассказывала, что вы тоже отказались от помощи своих именитых родителей и даже предпочли сцене нашего академического оперного театра сцену покровской музыкальной комедии.

— Да, это был мой выбор, и я считаю, что принял верное решение. Я думаю, что регалии моих родителей — статус оперной примы и главного дирижера оркестра — наложили бы отпечаток на восприятие меня как самостоятельной единицы, — объяснил Константин.

— Похвально, что у вас есть свои принципы и что вы предпочли добиться успехов самостоятельно, вместо того чтобы воспользоваться связями своих родителей, — сказала я.

— Однако многим моим знакомым такие мои принципы показались… ну как это лучше сказать, «выбрыками», что ли. Но понимаете, в чем дело… Я ведь практически всю свою жизнь, вплоть до того момента, как окончил консерваторию и поступил в труппу театра музыкальной комедии, использовал ресурсы своих родителей. Я побывал во многих странах, носил дорогие и модные вещи, я учился в самой лучшей и престижной гимназии. Родители купили мне престижное авто, квартиру и обставили ее по последнему слову техники. Одним словом, мама и папа дали мне превосходный старт в жизни, трамплин, так сказать. И я, естественно, благодарен им за это. Отца уже нет, осталась мама. Но прыгать-то с трамплина необходимо мне, понимаете? Я должен доказать в первую очередь себе, на что я способен сам. Конечно, я мог предпочесть сцену тарасовского оперного театра, где меня все знают. Но знают меня, прежде всего, потому, что я — сын знаменитых родителей. А я хочу создать свое имя с нуля! То есть добиться успеха и признания самостоятельно!

— Что же, с вами можно согласиться, — кивнула я.

За разговорами мы незаметно добрались до элитного десятиэтажного дома, в котором проживал Константин Вышнепольский.

Квартира солиста музыкальной комедии располагалась на пятом этаже. Как только мы переступили порог, в просторный холл вбежала девушка дет двадцати семи и обрадованно воскликнула:

— Костюша, ты приехал!

— Мы приехали, Мирочка, — поправил невесту Константин Вышнепольский. — Я привез самого лучшего тарасовского частного детектива всех времен и народов. Татьяна Александровна обязательно разберется во всех этих абсурдных обвинениях, которые тебе предъявляет наша доблестная полиция, и камня на камне на них не оставит.

— Хорошо бы, — со вздохом заметила Мирослава. — Добрый день, Татьяна Александровна, проходите, пожалуйста, в гостиную.

Я посмотрела на девушку: передо мной стояла высокая стройная брюнетка с длинными волосами, овальным лицом, пухлыми губами и с неожиданно яркими синими глазами. Такое сочетание — черные волосы и светлые глаза — встречается не так часто. Одета Мирослава была в летнее платье кораллового цвета, которое хорошо контрастировало с ее темными волосами.

— Приятно познакомиться, Мирослава, — произнесла я традиционное приветствие и прошла в гостиную.

В центре большой и светлой гостиной расположился широкий кожаный диван молочного цвета, по обе стороны от которого находились такого же цвета глубокие кресла. На диване лежали декоративные подушки, а на спинке — уютный плед. Перед диваном стоял маленький столик для кофе из стекла. Напротив дивана на стене висел большой плазменный экран, а в одном из углов гостиной я заметила домашний кинотеатр. Рядом с ним находился современного вида стеллаж, на полках которого стояли книги и несколько стильных аксессуаров: бронзовый подсвечник с красными свечами и бронзовая же статуэтка.

В подвесной потолок белого цвета были вкраплены точечные светильники, которые дополнял торшер на изогнутой ножке с ярко-желтым абажуром. Я обратила внимание на растения в керамических кашпо, расставленных на подоконниках.

— Что вам предложить, Татьяна Александровна? Чай? Кофе?

Похоже, что Мирослава Лаврентьева уже вошла в роль хозяйки этой квартиры.

— Спасибо, Мирослава, но я совсем недавно пила кофе с Аделаидой Григорьевной, — сказала я и добавила: — Давайте лучше поговорим о вашем деле.

При упоминании потенциальной свекрови на миловидное личико Мирославы набежала тень. Значит, действительно, отношения между ними оставляли желать лучшего.

— Мирослава, для начала расскажите о своей работе на местном радио, — попросила я. — Вы ведь пришли в радиовещательную компанию сразу после окончания университета, так?

— Да, совершенно верно, — кивнула девушка. — Но я не сразу начала вести собственный проект. Хотя эту идею я задумала еще на последнем курсе университета. Но кто даст возможность вчерашней выпускнице, пусть даже и такого престижного вуза, осуществить свою мечту? Я начинала свой путь с должности ассистента режиссера. По наивности я думала, что эта должность позволит мне показать себя, так сказать, товар лицом, после чего руководство проникнется ко мне доверием и мне позволят вести свою программу. Однако я очень ошиблась в своих предположениях. Нет, я старалась, я очень старалась. Я выполняла все свои обязанности ассистента режиссера, и даже сверх того. Я изучила все особенности характера своего непосредственного начальства и скрупулезно выполняла все распоряжения. Более того, я даже взяла на себя смелость внести несколько предложений, которые, как я считала, могли поспособствовать повышению рейтинга передач.

Мирослава неожиданно замолчала.

— И что же в результате? — спросила я. — Ваши начинания оценили и предложили более высокую должность?

— Как бы не так! — с обидой воскликнула Мирослава. — В принципе, этого и следовало ожидать с самого начала. Ведь если ассистент или помощник старается изо всех сил, остается работать сверхурочно, ну, одним словом, землю носом роет, то какой же нормальный руководитель станет продвигать его вверх по служебной лестнице? А с чем он сам в таком случае останется? Значит, он будет вынужден подыскивать себе нового ассистента, всему его обучать и так далее. А это — время и неоправданные хлопоты. Короче, мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы доказать, что я уже переросла место помощника и что в следующей должности, рангом повыше, я принесу радиокомпании гораздо больше пользы. Правда, мой переход на эту новую и более высокую должность был связан с трагическими обстоятельствами, потому что погибла моя коллега. Но я здесь совершенно ни при чем! — воскликнула Мирослава.

«Ага, вот и убийство номер один, в причастности к которому полиция обвиняет невесту Константина Вышнепольского», — подумала я.

— А вот тут я бы попросила вас, Мирослава, более подробно осветить эту трагическую историю, — сказала я. — Расскажите, как звали вашу коллегу, какую должность она занимала до своей гибели и как, собственно, она погибла.

— Да, конечно, — кивнула девушка. — Это Елизавета Стрункина. Я с ней была едва знакома.

— То есть?

— Ну то есть мы были заняты в разных программах, рабочий процесс происходил совершенно автономно. Единственное, где иногда могли столкнуться, точнее сказать, встретиться, так это или в кафе во время перекуса, или же на этажах компании. Но было это довольно редко, потому что и она, и я были загружены своими должностными обязанностями.

— Но как выглядит эта девушка внешне, вы знали? — уточнила я.

— Ну а как же? Конечно! В принципе, я знаю в лицо всех сотрудников нашей компании, — ответила Мирослава.

— Иными словами, вы с Елизаветой Стрункиной просто молча раскланивались при встрече в кафе или в коридоре, и все? — спросила я.

— Ну иногда перекидывались парой ничего не значащих фраз, типа «Привет» или «Пока», — ответила Мирослава.

— Стало быть, с Елизаветой Стрункиной вы, Мирослава, дружбу не водили, по работе не пересекались? — спросила я.

— Нет, — качнула головой девушка.

— И в гостях друг у друга тоже не бывали? — я продолжала задавать уточняющие вопросы.

— Мм… — Мирослава замялась, — вообще-то, один раз мы с ней встретились, скажем так, в неформальной обстановке. Это было полтора года назад. Мне исполнилось двадцать пять лет, и в честь этого Костя решил устроить мне праздник и сделал дорогой подарок, о котором я мечтала еще с подросткового возраста. Он подарил мне скутер. Все-таки такая дата — четверть века! А скутер — просто чудо! Черного цвета с красными полосами.

Мирослава с благодарной улыбкой посмотрела на жениха. Константин Вышнепольский тоже тепло улыбнулся в ответ.

— Костя предоставил для торжества дачу, — продолжила девушка.

— Простите, я вас перебью. Вы имеете в виду загородный коттедж Аделаиды Григорьевны? — я посмотрела на Константина.

— Нет, это была моя дача, здесь, в пригороде Покровска, — объяснил Вышнепольский. — Видите ли, Татьяна Александровна, я решил, что мне необходимо иметь свой собственный уголок, расположенный вдали от городского шума. Тем более что мама не перенесла бы шумных молодежных компаний в своем коттедже, понимаете?

— Конечно, понимаю, — кивнула я, — продолжайте, пожалуйста, Мирослава.

— Ну так вот. На моем дне рождения было около двадцати коллег из нашей радиокомпании. Шум, смех, шутки, все вроде бы хорошо: весело, прикольно. Я помню, как все радовались, когда я позвала отметить мой день рождения на свежем воздухе. Все кричали: «Это отличная идея»! Но потом, после праздника, соседи еще несколько дней выговаривали за шум. А еще — море мусора, хорошо еще, что не на территории соседей.

— Ничего, Мирчик, в следующий раз снимем ресторан. И уборка будет не на наших плечах, и соседи не будут жаловаться, — Константин приобнял Мирославу. — Там и атмосфера другая: музыка, свет, официанты, которые все принесут и уберут. А мы будем просто наслаждаться праздником и не думать о том, как убрать после всех этих «веселых» коллег. Да?

— Да, но… с другой стороны, в ресторане не будет той самой романтичной атмосферы, как на даче. Помнишь, как мы гуляли по территории, а потом в беседке рассказывали всякие истории и смеялись до слез? Ой, мы что-то отвлеклись. Извините, Татьяна Александровна, вы ведь здесь не для того, чтобы выслушивать не относящиеся к делу вещи.

— Бывает так, что в этих вещах как раз и заключено самое важное. Так что рассказывайте, Мирослава, все, что считаете нужным, а я разберусь. Ну а что касается следующих праздников, то можно ведь и найти «золотую середину». И обойтись без марафона по уборке, и собраться с теми, кто вам действительно хорошо знаком, я имею в виду коллег, — сказала я.

— Точно! — воскликнула Мирослава. — Если бы я тогда не пригласила Елизавету, то, возможно, никто и не стал бы связывать ее гибель со мной. А я ведь с ней практически и не разговаривала. Она меня поздравила, я ее поблагодарила, а потом я пошла к другим своим гостям. Как я уже сказала, мы работали в разных программах. Елизавета занимала должность ассистента режиссера в программе «Искусство в Лицах». Сейчас я как раз ее веду.

— Значит, после гибели Елизаветы Стрункиной вы поменяли программу и заняли должность Стрункиной. И когда это произошло? Я имею в виду, когда произошла ее гибель? — спросила я.

— Год назад… да, это тогда случилось. Мой руководитель тогда выдвинул мою кандидатуру на должность Елизаветы. Потому что необходимо было как можно быстрее найти человека, который с ходу бы влился в уже отлаженный процесс, — объяснила Мирослава.

— Ну а что дальше?

— А дальше произошла еще одна трагедия: погибла Екатерина Гребенкина, она была старшим режиссером, это случилось спустя несколько месяцев после Елизаветы, кажется, четыре месяца всего прошло… да, точно. Наше руководство снова стало подыскивать того, кто смог бы возглавить это направление, — сказала Мирослава.

— И снова на освободившееся место поставили вас, так?

Я посмотрела на девушку.

— Да, наш креативный директор выдвинул мою кандидатуру… Татьяна Александровна, я понимаю, как все это выглядит! Получается, что я их всех поубивала и добилась карьерного роста! Но это совсем не так! — воскликнула девушка.

На глазах Мирославы появились слезы.

— Мирослава, вы успокойтесь, мы ведь для этого и собрались, чтобы спокойно все выяснить. И то, что кажется на первый взгляд, совсем необязательно является истиной. Продолжайте, — попросила я.

— Ну а что тут продолжать, — Мирослава смахнула слезы с глаз, — да, я согласилась на это предложение, потому что мне это было интересно, я давно хотела попробовать себя в этом амплуа. Но как можно было подстроить такое стечение обстоятельств, как? Я не понимаю, правда. Ведь на эту должность могли взять совершенно другого человека. Так, собственно, и происходит. То есть предлагают уже достаточно опытных людей, не таких новичков, как я. Хотя могут взять и новеньких, но только тех, у кого есть покровители среди высшего руководства. Так что для меня назначение на должность старшего режиссера было просто счастливым билетом, который я вытащила. Мой непосредственный начальник хвалил меня за добросовестное отношение, считал, что я подхожу по многим параметрам. В частности, у меня хорошая, четкая дикция, связная речь, ну и так далее. Но опять же, я могла и не получить эту должность, это все-таки, на мой взгляд, было делом случая. Мне никто не давал никаких гарантий. Ну и наконец, неужели я бы стала совершать эти убийства только для того, чтобы получить желанные должности?

— То есть вы, Мирослава, не смогли бы убить человека ни при каких обстоятельствах? — задала я провокационный вопрос.

— Что?

Мирослава на секунду задумалась.

— Вы, Татьяна Александровна, если честно, застали меня врасплох. Я ведь никогда раньше не думала о таких вещах. Это что-то как-то смахивает на Достоевского… Ну если подумать, то… Наверное, я могла бы убить, но только в порядке самообороны или если смертельная опасность грозила бы близким мне людям. Да, и еще при условии, что другого выхода нет, хотя… наверное, его можно найти, если постараться.

Мирослава посмотрела в окно.

— Знаете, я вот сейчас вспомнила один случай из своего детства. Это было давно, но до сих пор стоит перед глазами, как будто произошло вчера. Мне было лет десять, наверное, когда мы с родителями поехали на выходные в деревню к дяде, и он решил, что пора свести счеты с кабанчиком, который уже подрос.

Мирослава вздохнула и, все так же глядя в окно, продолжила:

— Я помню, как дядя вышел с ножом и я как завороженная смотрела за каждым его движением. Сначала все казалось игрой, частью какого-то ритуала. Но когда дядя начал свежевать животное, я поняла, что это не игра. Я увидела, как жизнь уходит из этого существа, как оно борется, и в тот момент во мне что-то сломалось. Я не могла поверить, что это происходит на самом деле…

Мирослава снова замолчала.

— После этого я год не могла смотреть на мясо, — девушка отвернулась от окна, — каждый раз, когда я видела его на тарелке, перед глазами вставал тот момент. Я чувствовала себя виноватой, как будто бы я тоже была причастна к этому. Как будто бы я могла что-то сделать, чтобы это остановить, и не сделала. И вот, когда вы, Татьяна Александровна, спросили об убийстве, я вдруг поняла, что убить — это взять на себя ответственность за чужую жизнь. Да, иногда жизнь ставит нас в такие ситуации, когда выбора нет. Но даже в таком случае я не уверена, что смогу это сделать. Я не знаю, как можно жить дальше с этим грузом, и я не знаю, смогла ли бы я этим справиться.

— Я вас поняла, Мирослава. Скажите, а полицейские вас допрашивали по поводу гибели Елизаветы Стрункиной? — спросила я.

— Это было не в полиции, следователь сам пришел в нашу радиокомпанию. Но говорил он только с теми, кто непосредственно работал с Елизаветой вместе. Ну еще и с теми, кто с ней водил дружбу или же просто был в приятельских отношениях. Я-то ведь была занята совсем в другой программе, да и вообще, как я уже сказала, мы только раскланивались при встрече. Кстати, первоначальная версия ее гибели была обозначена как суицид. Как будто бы она свела счеты с жизнью из-за отчаянной и безответной любви. Отношения у нее на самом деле тогда были. Но с кем конкретно — об этом толком не знают даже самые ее близкие приятельницы. Елизавета была очень скрытной, она очень неохотно делилась подробностями своей личной жизни, да и вообще, никого не пускала в свой собственный мир, — сказала Мирослава.

— Эти самые подружки-сплетницы, как я понимаю, и подтвердили версию с самоубийством?

— У Лизы на тот момент действительно был неудавшийся роман и достаточно трудный разрыв, так что никому и в голову не пришло усомниться, что она сама свела счеты с жизнью.

— Значит, вы не в курсе того, кто мог быть героем романа Стрункиной? — спросила я.

— Совершенно не в курсе, просто без понятия, — ответила Мирослава.

— А не мог ли это быть кто-то из числа сотрудников вашей радиокомпании? — спросила я. — Ведь если она все так тщательно скрывала, возможно, она не хотела афишировать свои отношения с коллегой.

— Может быть, — пожала плечами Мирослава. — По правде сказать, в нашей компании на самом деле много сотрудников. Часть из них я знаю только в лицо, не имея представления об их имени и фамилии и о том, кто и какую должность занимает. Хотя как-то так получается, что при такой массе народа многие все-таки ухитряются быть в курсе всех новостей обо всех и о каждом. Да, я вот припомнила, что кто-то из коллег — подружек Елизаветы говорил, что она закрутила роман с семейным мужчиной. Вроде как подбивала его уйти из семьи к ней, но он не захотел и разорвал с ней отношения. А она решила покончить с жизнью и выбросилась из окна своей квартиры на десятом этаже. Но, повторяю, других подробностей о нем — где живет и чем занимается — я не знаю. Знаете, Татьяна Александровна, я считаю, что личная жизнь — она потому и называется личной, что принадлежит только одному человеку. Если он захочет или сочтет возможным впустить в нее других, значит, так тому и быть. А если нет, ну, тогда самому лезть нахрапом — это уже признак дурного тона. Сама я никогда не задам бестактный вопрос, а сплетни меня никогда не интересовали.

— Хорошо, но как же тогда так получилось, что сначала гибель Елизаветы Стрункиной была квалифицирована как суицид, а потом вдруг оказалось, что это убийство? — спросила я.

— Да вот так и получилось. Сначала считалось, что Елизавета решила отомстить любовнику и даже написала какую-то записку, перед тем как выброситься из окна. Но потом полицейские вдруг пришли к выводу, что никакое это не самоубийство, что кто-то вытолкнул ее из окна на десятом этаже. Но обставил все дело так, как будто бы Елизавета мыла окна и нечаянно свалилась вниз. Ну понимаете, чтобы скрыть свои следы. В общем, я так и сама толком ничего не поняла. Да, вот сейчас я еще вспомнила один вариант. Вроде бы Елизавета погибла, находясь в ванне, когда убийца пробрался к ней в квартиру и бросил в ванну включенный фен. Мне обо всех этих версиях рассказала наш звукооператор Алевтина. Она у нас известная сплетница, хотя напускает на себя строгий и таинственный вид. Клянется и божится, что никому ничего не расскажет даже с пистолетом у виска. Однако на деле получается так, что все то, что известно Алечке, спустя минуту знает весь коллектив.

«Ясно. Хотя на самом деле ничего как раз и не ясно, — подумала я. — Как могут сосуществовать взаимоисключающие друг друга версии? То гибель при выпадении из окна, то смерть от удара электричества в ванне. И при всем при этом считается, что виной всему явилась несчастная любовь. Как будто кто-то намешал все в одну кучу. В принципе, эта Елизавета могла на самом деле мыть окна и нечаянно упасть вниз. Такое, к сожалению, бывает, несчастный случай никто не отменял. А могла и с собой покончить — мало ли, вдруг девица решила, что расставание с мужчиной — это все, финал, ее жизнь разрушена. А в таком состоянии что только люди не делают! Что касается включенного фена, то девушка могла и сама им воспользоваться, позабыв или наплевав на правила безопасности. Ладно, нужно будет во всем разобраться. Надеюсь, в полиции смогу выяснить более достоверную информацию».

— Значит, насчет причины смерти Елизаветы Стрункиной, насколько я поняла, единого мнения нет. А что вы можете сказать по поводу гибели второй девушки, Екатерины Гребенкиной? — спросила я.

— А вот с ней как раз все ясно и понятно. Ну то есть я хотела сказать, что на самом деле это было убийство. Екатерина неожиданно оказалась в странном месте, причем очень поздно. И ее сбил скутер, — сказала Мирослава.

— А что это за странное место, о котором вы сказали? — поинтересовалась я.

— Это было в конце аллеи, прямо перед Детским парком. Такой небольшой тупичок. Никто не знал, почему она туда пришла. На допросе сотрудники, ну те, кто входил в группу Гребенкиной, просто пожимали плечами, не было даже ни одной догадки по этому поводу. Странным было еще и то, что, хотя Екатерина и проживала недалеко от Детского парка, но этот уголок был настолько запущенным и нелюдимым, что причину, по которой она там оказалась, просто трудно найти. К тому же в ту ночь был сильный дождь, и, кажется, даже с грозой. Да и вообще… — начала было Мирослава и вдруг остановилась.

— Вы что-то вспомнили, Мирослава? — я вопросительно посмотрела на Лаврентьеву.

— Скорее задумалась. Дело в том, что Екатерина обладала яркой, запоминающейся внешностью. Она любила носить уникальные украшения: крупные кольца, массивные браслеты, необычной формы серьги. Возможно, что на ком-то другом все это смотрелось бы вульгарно, но только не на Кате. Эти аксессуары, конечно же, привлекали внимание, но и подчеркивали ее индивидуальность. Кроме того, Екатерина использовала яркие и нестандартные цвета для макияжа, например, неоновую помаду и смелые тени для век, для того чтобы создать эффектный образ. Еще она предпочитала одежду от малоизвестных дизайнеров и даже создавала свои собственные уникальные наряды, комбинируя разные стили и текстуры, — сказала Мирослава.

— То есть Екатерина Гребенкина была творческой, креативной личностью? Вы это хотите сказать? — спросила я.

— Да, именно так, — кивнула девушка. — Катя вообще вела себя необычно. Она часто экспериментировала с интонацией и манерой речи для того, чтобы сделать свой голос запоминающимся. Еще она часто путешествовала в экзотические места, делая это частью своего имиджа, и потом делилась своими впечатлениями в радиопередачах. Однако была и обратная сторона медали, — заметила Мирослава.

— То есть?

— Все то, о чем я только что рассказала, способствовало тому, что Екатерина стала знаменитостью, ее называли «икона эфира», «радиолегенда», «радиодива». Стоило ей выйти на улицу, ее сразу же узнавали и подбегали за автографом. Часто Екатерину сопровождала группа поклонников, и вскоре такое внимание стало довольно навязчивым, что, надо полагать, вызывало у Гребенкиной раздражение. Тогда она перестала появляться в людных местах в одиночку, пользовалась такси и меняла свою внешность, но уже не с помощью браслетов, колец и серег, — сказала Мирослава.

— А каким же образом Екатерина шифровалась? — спросила я.

— В дело пошли парики разных цветов и оттенков, а также очки с темными линзами, шарфы, косынки, ну и тому подобные аксессуары. С помощью этих вещей Екатерина становилась не похожей на саму себя, настолько кардинально менялся ее облик. Но это еще не все. Гребенкина начала прибавлять себе возраст, используя соответствующий макияж и особую одежду. Ну всякие там подкладки под юбку или платье, понимаете? — Лаврентьева посмотрела на меня.

— Да, понимаю, — кивнула я.

На самом деле я и сама очень часто использовала подобные трюки, когда мне необходимо было изменить свой облик в процессе слежки за объектом во время своих расследований. Как правило, в этом мне здорово помогала Светка-парикмахерша, потому что у нее имелось в запасе столько разных париков, что ими можно было обеспечить состав любого театра: драматического или оперного. Кроме того, Светка мастерски делала нужный макияж, а когда мне нужно было пробыть в новом образе несколько дней, то во избежание всяких недоразумений подруга красила мне волосы. Ну и, конечно же, в подборе одежды, которая соответствовала бы ситуации, Светлане не было равных. После ее манипуляций я могла «прибавить» в весе несколько килограммов. Впрочем, когда мне нужно было срочно, вот сию минуту изменить свой привычный вид, то я бралась за дело сама. Благо все необходимое у меня всегда лежало в машине: парики, накладные части под одежду, артистический грим, способный прибавить несколько десятков лет.

— Один раз Екатерина устроила настоящий перформанс в картинной галерее, там как раз проходила выставка новых картин, — продолжала Мирослава. — Она явилась туда, конечно же, в темных очках, закрывающих половину лица, в винтажной шляпе, полностью скрывающей волосы, и в экстравагантном платье. При этом она говорила с акцентом, а какому-то посетителю объявила, что она только что вернулась с выставки из Лувра!

— А как этот случай стал известен вам, Мирослава? Об этом вам лично рассказала Екатерина? — уточнила я.

— Нет. Хотя мы с ней, конечно, были достаточно знакомы — все-таки занимались одним проектом, но наши отношения не выходили за рамки деловых. И общались мы с ней только сугубо по вопросам, которые касались нашей профессиональной деятельности. Однако дружбы между нами не было. Впрочем, Екатерина вела себя несколько отстраненно не только со мной. Пожалуй, единственным человеком, с которым она общалась более свободно, раскрепощенно, если можно так сказать, была Алевтина. Вот с Алей Гребенкина могла и посплетничать, и поперемывать косточки ближним. А про этот случай в вернисаже я узнала как раз из их разговора: Екатерина в лицах рассказывала ей, как все происходило, — объяснила Лаврентьева.

— Это она так развлекалась в свободное от работы время? — поинтересовалась я.

— Ну вроде того, — кивнула Мирослава.

— Так, ладно, давайте вернемся к разговору о наезде на Екатерину, когда ее сбил скутер. Полиции удалось выяснить, с какой целью Гребенкина вышла из дому в такой поздний час? — спросила я.

— Насколько я поняла, нет, не удалось. Дело в том, что в тот роковой вечер, вернее ночь, Екатерина вышла из дома в своем обычном образе, безо всяких прибамбасов, которые изменяют облик. На ней был кожаный брючный костюм темного цвета, а вот туфли-мокасины она надела ярко-красные. Да, и еще она взяла с собой зонт, тоже красного цвета, потому что в ту ночь шел дождь, и, кажется, очень сильный ливень. В принципе, Екатерина не приходила на работу в таком наряде, потому что появляться в экстравагантных вещах было ну не совсем удобно, она это прекрасно понимала, чувство меры у нее было. Но вот почему она решила одеться так для выхода в ту ночь — это так никто и не выяснил, — сказала Мирослава.

— А не мог это быть просто несчастный случай, а не преднамеренное убийство? — спросила я и уточнила: — Я имею в виду наезд на Екатерину. Во-первых, шел сильный дождь, и даже, как вы отметили, была гроза. Во-вторых, дело происходило ночью, в неосвещенном месте. Гребенкина запросто могла и не увидеть скутер. Тем более что Екатерина закрывалась от дождя зонтом, а зонты очень даже ухудшают видимость и затрудняют обзор.

— Это все так, — кивнула Мирослава, — но дело в том, что был некий свидетель, мужчина или женщина, я точно не знаю. Так вот, этот свидетель утверждал, что скутер целенаправленно ехал прямо на Екатерину. Мало того что он не сбавил скорость, он, наоборот, еще и прибавил ее. Поэтому версия о том, что Гребенкина не заметила транспортное средство, отпадает. Это обстоятельство полицейские доподлинно установили.

— Так, а кто был этот человек, который видел наезд на Екатерину? — спросила я.

— Этого я не знаю, — покачала головой Лаврентьева, — да и никто из наших, кажется, тоже не в курсе. Полицейские вряд ли будут разглашать такие сведения до окончания следствия.

— Тоже верно, — согласилась я. — Вот у меня еще какой вопрос: сколько времени прошло между смертью Елизаветы Стрункиной и гибелью Екатерины Гребенкиной?

— Так, сейчас соображу. Значит, с тех пор как не стало Лизы, прошло месяцев восемь. Кажется, это было в ноябре, снега еще не было, были туманы, ну как обычно это бывает в Тарасове в это время года. А наезд на Катю произошел месяца через три с половиной примерно, перед мартовским праздником. Март тогда выдался теплым, снег практически весь уже растаял, днем было даже жарко, — сказала Лаврентьева.

— А с кем беседовали полицейские по поводу гибели Екатерины Гребенкиной? Со всеми сотрудниками радиокомпании? — спросила я.

— Да, разумеется. С теми, кто был непосредственно связан по работе с Екатериной, даже не по одному разу, — ответила Мирослава.

— О чем они говорили с вами? Какие вопросы задавали? — продолжала я уточнять.

— Вопросы были типичные, такие, какие и задают при дознании. Были ли у Гребенкиной недоброжелатели, не возникали ли у нее с кем-то серьезные конфликты, кто входил в число ее подруг или близких людей, ну и так далее в таком же духе, — сказала Мирослава.

— А что вы отвечали? — поинтересовалась я.

— Правду. Отвечала все как было. Я в число ее подруг не входила. По поводу недоброжелателей я тоже ничего определенного сказать не могла. Так только, в общих чертах. Ведь Екатерина по характеру была выдержанной, воспитанной, к своим непосредственным коллегам не цеплялась. Что касается каких-то там особых инцидентов, то я даже и не припомню ничего такого. Так, если уж по мелочи…

Лаврентьева замолчала.

— Ну мелочи тоже часто имеют значение, и подчас очень важное, — заметила я и уточнила: — Так какой же инцидент и с кем произошел у Гребенкиной, который вы считаете незначительным?

— Екатерина как-то раз повздорила с Георгием, продюсером нашей радиостанции. Она резко высказала свое недовольство по поводу его подхода к подготовке к интервью, причем это было сделано прилюдно. Гребенкина заметила, что в его перечне вопросов слишком много личных тем, которые не имеют отношения к профессиональной деятельности собеседника. А Георгий, почувствовав себя оскорбленным и задетым, ответил Екатерине, что она страдает «звездной болезнью» и слишком зазналась, полагая, что может диктовать свои условия. Он также намекнул, что она якобы пользуется покровительством известной личности и что только это позволяет ей оставаться на плаву. Екатерина не осталась в долгу и что-то такое шепнула Георгию. В этот момент его лицо побледнело, и он, казалось, потерял дар речи.

— А что же такого Гребенкина прошептала Георгию, после чего он потерял дар речи? — спросила я.

— А вот этого никто не знает. Екатерина ведь сказала это очень тихо, так тихо, что никто, кроме Георгия, не услышал, — ответила Лаврентьева.

— А кто был покровителем Гребенкиной? — задала я следующий вопрос.

— Этого тоже никто не знает.

— Так, может быть, и не было никакого покровителя? — выразила я свое сомнение. — Просто Екатерина была профессионалом высокого уровня и не нуждалась ни в чьей протекции.

— Вы знаете, Татьяна Александровна, я все же думаю, что кто-то у нее все-таки был. Я нисколько не умаляю профессиональных качеств и достоинств Кати, они, несомненно, имели место быть. Но Гребенкина всегда отличалась острым язычком, всегда говорила открытым текстом, причем не стесняясь. Екатерина и раньше отстаивала свои принципы и не боялась противостоять авторитетам, даже если это и могло повлечь за собой серьезные последствия. Она могла выразиться довольно резко и даже грубо, но всегда по делу. Так этого Георгия действительно временами заносило — в смысле составления перечня вопросов, и порой совсем не в ту степь. Были у него и другие накладки. В общем, его вскоре уволили, — сказала Мирослава.

— Значит, о том, кто был тайным покровителем Гребенкиной, никто не знает? — еще раз уточнила я.

— Нет. По крайней мере, лично мне об этом неизвестно, — ответила девушка.

— Понятно. Скажите, а когда по времени произошел этот инцидент, о котором вы рассказали? — спросила я.

— Да почти сразу же после того, как я стала ассистентом, — ответила Мирослава.

— Ассистентом Екатерины Гребенкиной? — уточнила я.

— Ну да, — кивнула Лаврентьева.

— Так, по поводу инцидентов с участием Гребенкиной понятно. Скажите, а полиция интересовалась, какие отношения с Екатериной были лично у вас? — спросила я.

— Да, они спрашивали об этом меня, — кивнула девушка.

— И как вы ответили?

— Ответила как оно было на самом деле. Я сказала, что отношения у нас были сугубо деловые, профессиональные, касающиеся рабочего процесса. Помимо работы мы с ней нигде не соприкасались. Ну если не считать того единственного раза, я имею в виду свой день рождения, — ответила Лаврентьева.

— А-а, так, значит, кроме Елизаветы Стрункиной, на вашем торжестве присутствовала и Екатерина? — уточнила я.

— Ну да. Но мы с ней не перекинулись и парой слов, потому что я была занята непосредственно обзором праздничного стола. Мне необходимо было контролировать процесс, следить, всем ли хватает закуски и выпивки. Ну и еще предварять жалобы соседей на производимый моими гостями шум, — сказала Мирослава.

— С этим все понятно, — кивнула я, — забот у вас на самом деле было много. Скажите еще вот что: когда с вами беседовал следователь, он спрашивал о вашем алиби? Ну то есть затрагивался ли вопрос о том, где вы находились в тот вечер, вернее, в ту ночь, когда на Екатерину Гребенкину наехал скутер? — спросила я.

— Да, конечно. Я объяснила, что в тот день у меня была большая нагрузка на работе, я вымоталась настолько, что, едва придя домой, просто рухнула в постель. И знаете, Татьяна Александровна, следователь задал странный вопрос. Он спросил, известно ли мне, насколько сильный был дождь в ту ночь, — задумчиво добавила Мирослава.

— И как вы ответили?

— Да я поначалу даже затруднилась ответить на этот вопрос. Ведь в разных районах дождь льет с разной интенсивностью. В одном месте он может просто побрызгать, а в другом — лить как из ведра. Я уже когда засыпала, слышала, как капли дождя барабанят по козырьку балкона, — ответила Мирослава.

— Так, ясно. У меня будет к вам вот еще какой вопрос: скажите, когда вы узнали о том, что руководство радиостанции стало искать замену погибшей Гребенкиной? Это произошло еще до начала следствия? — спросила я.

— Это было после того, как следователь опросил сотрудников. Да, после гибели Екатерины прошел день, потом был допрос, а после мы уже начали строить предположения, кто займет вакантную должность, — ответила Мирослава.

— А как происходило обсуждение кандидатур, вы в курсе? Если, как вы сказали, должность престижная и на нее претендуют многие, то, очевидно, люди, имеющие право голоса в руководстве компании, предлагают своих ставленников, так? — спросила я.

— Видите ли, Татьяна Александровна, когда решался вопрос о замене погибшей Гребенкиной, дискуссия развернулась особенно бурная и продолжительная, причем обсуждение происходило практически между двумя членами руководящего состава: между главным режиссером и креативным директором, и оно было проведено в кулуарах. Никто не слышал, о чем они говорили, — ответила Лаврентьева.

— А с чем это было связано? — поинтересовалась я.

— Дело в том, что главный режиссер, Михаил Кузнецов, и креативный директор, Илларион Максимов, придерживались диаметрально противоположных взглядов по поводу того, кому следует отдать предпочтение при назначении на должность погибшей Екатерины Гребенкиной. Так, Михаил предлагал меня, он поддерживал все мои начинания, да и вообще, верил, что у меня все получится. Мы с ним часто беседовали по поводу улучшения программ, о том, каким образом этого добиться. И в разговорах я неоднократно говорила о своей мечте, о том, что хочу стать ведущей. Я так понимаю, что Михаил вспомнил об этом и поэтому настаивал на моей кандидатуре. А вот Илларион был не согласен, причем он был не согласен в высшей степени, если так можно выразиться, — сказала Лаврентьева.

— А откуда вы знаете? Вы ведь сказали, что обсуждение было кулуарным, то есть с глазу на глаз. Вас ведь никто не приглашал в этот момент, не так ли? — спросила я.

— Ну… хотя нас, сотрудников, на обсуждение никто не приглашал, но и стоять около кабинета, где происходило обсуждение, никто не запрещал. Вот мы и стояли. Правда, сначала мы ничего не слышали, просто Кузнецов и Максимов говорили вполголоса. А вот потом они стали разговаривать на повышенных тонах и в конце концов начали просто безобразно кричать друг на друга. Поэтому не услышать их было просто невозможно. Кроме того, был еще один момент…

Девушка снова замялась.

— В общем, Костя, это было связано с тобой, — сказала Мирослава и опустила глаза.

— Со мной? Что ты имеешь в виду, дорогая? — с удивлением спросил Константин Вышнепольский.

— На радиостанции все знают, что я твоя невеста, Костя, — сказала девушка.

— Ну и что? — Константин все так же с удивлением продолжал смотреть на Мирославу.

— Знают, что я невеста известного артиста и состоятельного человека. В коллективе ко мне относятся неоднозначно. Часть из сотрудников вели себя… нарочито любезно, как-то не вполне естественно, что ли. Другие относились несколько настороженно. А еще часть не скрывали своего негативного отношения ко мне, хотя в глаза это не говорили. Но я же все это чувствовала…

— Да что же у вас там за коллектив такой? — с возмущением спросил Константин. — Просто какой-то серпентарий, на самом деле! Того и гляди сожрут, если зазеваешься!

— А разве в вашем театре музкомедии такого нет, Константин Владиславович? — спросила я. — Да в любом коллективе неприязнь сотрудников друг к другу — не такое уж редкое явление. А особенно — если это творческий коллектив. Так, значит, Илларион Максимов относился к тем, кто испытывал к вам, Мирослава, негатив? Я правильно поняла вас?

Я обратилась к девушке, которая сидела, понуро опустив плечи. Было видно, что этот разговор дается ей очень нелегко.

— Да, Татьяна Александровна, все верно, — подтвердила Мирослава. — Иллариона Максимова, в принципе, нельзя назвать располагающим к себе человеком. Он вел себя заносчиво, порой откровенно грубо и по-хамски, считая себя центром вселенной. Но почему-то он решил, что со мной может себя вести так, как он считает нужным. Как только я пришла на радиостанцию, он счел возможным… подкатить ко мне, причем в своей развязной манере, как он привык.

— Мира, но почему ты ничего мне не сказала? Почему ты терпела такую наглость? — снова возмутился Константин Вышнепольский.

— Это продолжалось совсем недолго, Костя, — Мирослава положила свою ладонь на руку жениха, — Иллариону сказали, что я невеста Константина Вышнепольского, и указали ему на его место. Да и вообще, такую эскападу Максимов предпринимал не только по отношению ко мне. Нескольких привлекательных девушек, которые работали на нашей радиостанции, он тоже не обошел своим вниманием. Этот тип считал, что любая согласится без разговоров на любые его предложения, даже на самые гнусные. Как же, ведь внимание обратил сам креативный директор! Мне потом рассказали, что было несколько случаев, когда девушки были вынуждены даже уволиться по причине его наглого домогательства. Что касается меня, то я сразу же пресекла все его поползновения, — сказала Мирослава.

— И он отступил? — спросила я.

— Сначала он опешил, потому что, скорее всего, не был готов к такому повороту, ведь до сих пор ему никто не давал решительного отпора. Но потом он пришел в себя и тут же открытым текстом заявил мне, чтобы я начала подыскивать себе новое место работы. Причем на аналогичную должность меня не примут, дескать, он добьется того, что единственное, что меня ждет, — так это место уборщицы, представляете? Ну а позже, когда его вразумили и поставили на место, то ему пришлось извиниться. Он что-то промямлил насчет того, что я не так его поняла, что он вовсе не собирался меня увольнять, ну и все в таком духе. Просил даже не держать на него зла, — сказала Лаврентьева.

— Даже так?

— Да, вот так, — кивнула девушка.

— И как вы отреагировали? — спросила я.

— Я сказала, что принимаю его извинения, что, конечно же, зла я на него не держу, пришлось покривить душой. Хотя на самом деле внутри меня все кипело. Но ради того, чтобы остаться в компании, пришлось пойти на это. Зачем мне было нужно продолжение войны? Тем более с таким низким человеком, хотя и облеченным определенной властью и влиянием.

Мирослава пожала плечами.

— Согласна, вы приняли правильное решение, зарыв топор войны, — сказала я и спросила: — А как дальше развивались события? Потом у вас с Максимовым были серьезные стычки? Или же все протекало более или менее нейтрально?

— Да стычек у нас с ним больше не было, Илларион как будто бы даже и забыл про меня. В принципе, мы и не пересекались, а уж наедине тем более не оставались. Все складывалось вроде бы нормально: мне не было нужды давать ему словесный отпор. Максимов, на мой взгляд, уже отошел от той неприятной ситуации. Я зарекомендовала себя как грамотный и ответственный работник, в коллективе ко мне относились доброжелательно. Но я ошибалась.

— В чем же? — спросила я.

— На самом деле Илларион просто затаился для того, чтобы потом побольнее укусить. И это произошло как раз тогда, когда руководство нашей радиовещательной компании искало замену погибшей Екатерине Гребенкиной. Вот в момент обсуждения подходящих кандидатур между Илларионом Максимовым и Михаилом Кузнецовым разгорелась настоящая битва. И именно тогда Максимов кричал, что еще неизвестно, справлюсь ли я, не отразится ли это на рейтингах проекта, а в целом — на престиже компании. Еще Максимов вроде как предостерегал Михаила, говорил, что я, такая-сякая, запросто смогу подвести его лично. В конце своего спича Илларион прямым текстом бросил Михаилу в лицо, что он имеет на меня какие-то виды, ведь не просто же так он меня проталкивает, ну и все в таком же духе. Но это злостная клевета! Нас с Михаилом связывают сугубо деловые, профессиональные отношения. Однако, повторюсь, все эти гадости в мой адрес слышала не только я, но другие сотрудники, ведь обсуждение вакантной должности происходило на сверхповышенных тонах. И даже закрытая дверь не помогла, — сказала Мирослава.

— Получается, что Кузнецов принял нешуточный бой за вас, Мирослава? — уточнила я.

— Получается, что так, — кивнула Лаврентьева. — Наверное, помогло еще и то обстоятельство, что Михаил предусмотрел, что ситуация может осложниться из-за мерзкого характера Иллариона, и заранее обговорил все нюансы с остальными руководителями компании. Его, надо полагать, поддержали, и только поэтому Максимову пришлось отступить.

— Стало быть, после того как вы заняли вакантное место, Максимов ушел, что называется, в тень и больше не причинял вам неприятности как сотруднику радиостанции, так? — я решила уточнить этот момент.

— Не совсем так, Татьяна Александровна, — ответила девушка.

— А что именно?

— Ну Михаил и Илларион в конце концов пришли к единому знаменателю: меня взяли на освободившееся место, но при одном условии. На испытательный срок. Это была своего рода лазейка для Максимова, благодаря ей он хотя и потерпел временное поражение в борьбе со мной и Михаилом, но не оставлял надежды все переиграть. А для меня настало время неопределенности, я жила в состоянии ожидания, что меня вот-вот могут попросить оставить свою должность. Но я была рада, несмотря на такое положение вещей. В конце концов, я ведь и на самом деле была неопытной на этом новом для меня месте. А если бы я действительно стала причиной того, что статус нашего проекта понизился? Однако я отбросила все сомнения и принялась за дело, Миша мне помогал. Он тоже был заинтересован в том, чтобы у меня все получилось, ведь только так он смог бы доказать Иллариону, что не ошибся во мне.

— Ну а сам Илларион? Он ведь тоже на что-то рассчитывал и надеялся? — спросила я.

— О, еще как надеялся! — воскликнула Лаврентьева. — Он спал и видел, как бы выгнать меня из проекта, как отомстить и мне, и Михаилу.

— А что было причиной такого поведения Иллариона Максимова? Может быть, склочный характер? Обычная элементарная упертость? Или же у него и в самом деле был наготове другой кандидат на эту должность? — спросила я.

— Не могу сказать ничего определенного на этот счет, — покачала головой Мирослава. — Что им руководило конкретно, я не знаю. Однако они с Михаилом все так же периодически устраивали перепалку. Но вот прошло какое-то время, и статус нашего проекта поднялся — это было показателем того, что я хорошо справляюсь на новой должности. Илларион, конечно же, был в курсе, но из упрямства, вредности и бог знает еще из-за чего продолжал все так же твердить, что наконец-то нашел человека, который утрет мне нос.

— Ну и как? Он на самом деле принялся за старое? То есть продолжал трепать вам нервы и интриговать? — спросила я.

— Около трех недель назад Илларион Максимов умер. От отравления, — сказала Мирослава.

«Какая прелесть, — подумала я, настораживаясь. — Конечно, и не такие совпадения бывают. Но все же подозрительно выглядит вся эта история. Девчонки умирают — их убивают? И вакантное место для Мирославы свободно — то самое, о котором она так мечтала. А тут еще и человек, пытавшийся помешать ее планам, травится. Очаровательно! Впрочем… Полагаю, полицейские проверили ее алиби». И я вернулась к беседе.

— Он отравился или его отравили? И где это произошло? Дома, в помещении радиовещательной компании, в ресторане, в кафе? Где именно и чем конкретно он отравился? — я буквально забросала Лаврентьеву вопросами и добавила: — Мне необходимо знать все, все подробности, даже мелкие. Расскажите, Мирослава, все, что вы знаете об этом. А также о том, что, возможно, слышали в связи с этим событием. Может быть, у вас есть какие-то свои догадки и предположения? — спросила я.

— Вообще-то сразу после того, как это произошло, никто и думать не думал, что это могло быть убийством. Все считали, что это банальное пищевое отравление. Тем более что начало событий было с самого раннего утра, а все признаки отравления у Иллариона проявились только поздно вечером. Максимов пришел в радиоцентр раньше обычного. Как правило, до этого дня Илларион не спешил на работу, но, видимо, в этот день у него были свои причины. Он выглядел и вел себя очень нервозно, как будто бы предчувствовал что-то. Илларион ходил по студии и, по своему обыкновению, искал повод для конфликта, как всегда, придираясь ко всем, кто попадался на его пути. Я помню, как Максимов накричал на звукорежиссера за какую-то мелкую ошибку или даже и не ошибку, а неточность. Потом он перекинулся на Юлию Ахвердову, свою помощницу. В какой-то момент он потребовал от Юли, чтобы она заварила ему крепкий черный чай. Это было странно, ведь обычно Илларион предпочитал кофе. Но в тот день он почему-то хотел именно чай. Юля пошла в комнатку, которую мы оборудовали как чайную, и вскоре принесла Максимову чашку свежезаваренного чая. Теперь, когда я думаю об этом, меня терзают вопросы. У Максимова было много врагов, но кто мог решиться на такое? Медицинская экспертиза позднее подтвердила, что яд был именно в чае. Хотя я не могу сказать, что меня удивляет такой исход. Ведь Илларион всегда был человеком, который умел портить кровь всем вокруг. Его склочный характер и постоянные придирки сделали его объектом ненависти для многих сотрудников. Максимов был мастером манипуляций, и его злые, отвратительные выходки оставили глубокие раны в душах многих сотрудников.

— Мирослава, вот вы сказали, что чай Максимову заваривала Юлия. Стало быть, она, скорее всего, была первой, кто попал под подозрение, не так ли? — спросила я.

— Так и было. Ее арестовали… выводили в наручниках. А на следующий день она уже вернулась на работу. Ни с кем особо не разговаривала, положила на стол начальника заявление об увольнении и ушла. Если честно, я не знаю, что там произошло… Наверное, не нашли доказательств, что это она… отравила Иллариона. Если честно, то мне трудно представить, что она могла бы на это решиться. Юля — очень тихая и спокойная девушка, она никогда не конфликтовала с Илларионом. Да, у них были какие-то шероховатости, скажем так, но это не выходило за рамки обычной профессиональной деятельности. Чай она готовила в небольшом закутке, чайной комнатке — я об этом уже говорила, мы ее оборудовали для таких вот действий. Воду и заварку Юля использовала ту, которая там находилась. Юля всегда отличалась аккуратностью и внимательностью. Да и вообще, я не думаю, что она могла что-то подмешать Максимову в чай. Кроме того, многие из сотрудников пили в тот день чай, и никто не отравился. Это обстоятельство еще больше ставит под сомнение версию о том, что Юлия могла быть виновной. Если бы она действительно хотела отравить Максимова, то, скорее всего, она не стала бы рисковать и готовить чай в общем помещении.

— Получается, что яд в чай попал не тогда, когда его заваривали, а гораздо позже? — уточнила я.

— Ну получается, что так, Татьяна Александровна, — кивнула Мирослава.

— Хм… мне уже в голову приходят не совсем нормальные мысли о том, что этот Илларион Максимов — злодей всех времен и народов, судя по вашей характеристике, — решил отравить себя сам, — заметила я.

— О нет! Вот это совсем не в его стиле и характере, поверьте, Татьяна Александровна. Разрушить чужую жизнь — это всегда пожалуйста, но что касается своего никчемного существования, то простите-извините, — с иронией проговорила Лаврентьева. — На самом деле я сейчас вот вспомнила про одну привычку Максимова, которая может объяснить, каким образом яд попал сначала в чай, а потом в организм Иллариона, — продолжила Мирослава. — Дело в том, что Максимов всегда носил с собой чашку с напитком, когда перемещался по территории радиостанции. И частенько забывал ее снова прихватить, когда переходил в другое помещение. Он тогда принимался беситься, кричать, что кто-то украл его кофе. Ему его приносили, он отпивал, потом снова где-то оставлял, и все начиналось сначала. Поэтому не исключено, что отравитель просто выждал момент и сделал свое дело.

— Но в таком случае отравитель был прекрасно осведомлен об этом и все заранее подготовил, я имею в виду план действий, — сказала я.

— Ну об этом — о забывчивости Максимова — знали практически все, кто с ним непосредственно работал, а также и те, кто просто периодически заходил на территорию радиостанции. Потому что эта привычка у Иллариона появилась не вчера, он взрастил ее, пожалуй, с тех самых пор, как пришел в компанию, — объяснила Мирослава. — Татьяна Александровна, есть еще один важный момент, о котором необходимо упомянуть, — продолжала рассказывать Лаврентьева. — В тот день Илларион проводил несколько важных встреч в ресторане. Он на радиостанции был только до обеда, а потом… У него, я слышала, были серьезные переговоры, и он решил совместить их с трапезой. Но, приехав домой, Максимов почувствовал себя плохо. И вот тут начинается самое интересное. Вместо того чтобы вызвать скорую, Илларион сразу бросился звонить в ресторан. Он начал грозить всем работникам, что засудит их за плохую еду. Это было типично для него — вместо того чтобы разобраться с проблемой, он предпочитал устраивать скандал. Я помню, как Максимов всегда любил быть в центре внимания, даже если это внимание было негативным. Он не раз говорил, что не потерпит некачественного обслуживания. И в это раз его характер, похоже, сыграл с ним злую шутку. Я считаю, что такое поведение только подтверждает, что Максимов был человеком, который не умел справляться с проблемами адекватно. Он всегда искал виноватых. И, к сожалению, вместо того, чтобы позаботиться о собственном здоровье и даже жизни, Илларион решил, что важнее всего разобраться с рестораном. Это еще один штрих к его характеру, который, возможно, мог стать причиной конфликта с кем-то из работников заведения. Но это только мое предположение.

«Да, ситуация запутанная, — подумала я. — И каждый новый факт может изменить ход расследования».

— Но, Мирослава, мне знаете что непонятно? Допустим, Максимов, когда звонил в ресторан, мог чувствовать себя еще сносно. Но почему же он не обратился за медицинской помощью тогда, когда ему стало совсем плохо? — поинтересовалась я.

— Дело в том, Татьяна Александровна, что у Максимова не было семьи, он жил один. Уборку квартиры производила приходящая домработница. В тот вечер, когда Иллариону стало плохо, она предложила ему вызвать скорую помощь. Но Илларион в своей пренебрежительной манере буркнул, что у него железный организм и что он не нуждается ни в чьей помощи. Это было очень типично для него — никогда не признавать, что он может быть уязвим. После того как Максимов отказался от помощи домработницы, женщина ушла, а когда она утром вернулась, то застала Иллариона мертвым. Она, конечно, вызвала скорую, хотя что она уже могла сделать? Помимо скорой была также вызвана и полиция. Медики, которые прибыли на место, предположили, что, похоже, ему стало так плохо, что у него уже не было сил для того, чтобы позвонить. Домработница рассказала полицейским о том, что Максимову стало плохо и что, скорее всего, причина была в пищевом отравлении. Поэтому сначала полиция поехала в ресторан и принялась допрашивать сотрудников заведения. Там же была проведена и экспертиза продуктов, но безрезультатно. То есть я имею в виду, что в ресторанных продуктах яд не был обнаружен.

«Неудивительно, — мысленно фыркнула я. — Какой идиот, спрашивается, будет держать на полочке яд? Особенно после того, как отравил человека?»

— А каким конкретно ядом отравили Иллариона Максимова? И кстати, вы не знаете, яд действительно был в чае или Максимова отравили позднее, например? — спросила я.

— Не знаю ответов ни на один из ваших вопросов. Что за яд — мне никто не говорил. По поводу того, что яд в чае, слухи ходили среди моих коллег. Но за достоверность не ручаюсь. Может, в чае, может, и нет. Я вообще об этой истории знаю только то, о чем на радиостанции болтают. Да, к нам приходили из полиции. Расспрашивали всех, выясняли, чем занимался Максимов на работе. Сами понимаете, на наши вопросы сотрудники полиции не отвечали. С чего они решили, что отравили Иллариона на работе, я не знаю.

— Так, а когда полиция начала допрашивать сотрудников радиостанции? — задала я следующий вопрос.

— Когда они закончили разбираться с рестораном.

— И кого конкретно подвергли допросу? — уточнила я.

— Кажется, всех. Но в первую очередь тех, у кого больше всего с ним возникало инцидентов. Кто мог затаить на него злость и обиду и в конечном итоге вот так отомстить, понимаете?

— Понимаю. Скажите, а вас, Мирослава, полиция допрашивала по времени дольше остальных или примерно столько же? — спросила я.

— Мм… не могу сказать точно. Может быть, и не дольше, но мне показалось, что времени прошло довольно много. Может быть, потому, что у меня ведь были с Максимовым довольно напряженные отношения, и это еще мягко сказано. А вообще-то полицейские пробыли у нас долго и расспрашивали со всеми подробностями.

— Мирослава, припомните, какие именно вопросы вам задавала полиция, — попросила я Лаврентьеву.

— Вот эти самые вопросы и задавали: какие у Иллариона Максимова были отношения с коллегами. Допрос они начали именно с этого.

— И что вы отвечали? — продолжала спрашивать я.

— Я сказала, что его не переносили буквально все сотрудники радиостанции за придирки по каждому пустяку. Рассказала я также и о том, что Илларион был мелочным, конфликтным, мстительным и просто мерзким типом. Да, еще я сказала о том, что Илларион систематически домогался девушек на радиостанции, угрожая увольнением.

— А себя вы упомянули в связи с домогательствами и угрозами? — уточнила я.

— Да, конечно. Мне пришлось это сделать, Татьяна Александровна. В противном случае полицейские все равно докопались бы до этой темы. Ведь многие наши сотрудники слышали наши с ним диалоги, да и вообще были в курсе, — сказала Мирослава.

— А такую деталь, как противостояние Иллариона Максимова и Михаила Кузнецова при утверждении вашей кандидатуры на вакантную должность в связи с гибелью Екатерины Гребенкиной, вы упоминали? — спросила я.

— Ну да, конечно. Ведь об этом тоже все знали. Если бы я промолчала, это бы расценили как сокрытие важного факта, — ответила Мирослава.

— Вы поступили правильно, Мирослава, — заметила я.

— А я считаю, что ты, Мира, должна была сказать мне о том, что в этой эпопее за вакантную должность разгорелись такие шекспировские страсти! — сказал до сих пор молчавший Константин Вышнепольский.

— И когда я должна была это сделать? — девушка посмотрела на жениха. — В какой момент? Когда Илларион Максимов стал преследовать меня своим навязчивым вниманием? Когда я прямым текстом сказала ему, чтобы он оставил меня в покое? Или же когда он с пеной у рта доказывал Михаилу мою несостоятельность в должности, которая освободилась?

Константин Вышнепольский не знал, что ответить.

— Но ведь ты, Мирочка, стала практически главной подозреваемой, — мягко сказал он и взял девушку за руку. В принципе, я с ним была согласна. Я бы тоже пришла к аналогичным выводам. Девице мешают строить карьеру на радиостанции — она избавляется от помех.

— Костя, но ты пойми, что в те моменты, когда все это происходило, я просто не догадывалась, я не могла себе представить, что ситуация может так обернуться. Я думала, я надеялась, что это просто неприятные эпизоды, которые можно оставить в прошлом и забыть. Но потом, когда погиб Илларион Максимов и когда полиция начала подозревать меня, только тогда я поняла, вернее, представила, как это может выглядеть со стороны. Кроме того, ведь в тот день, когда все это произошло — я имею в виду яд в чашке Иллариона, в студии радиостанции было много коллег и среди них были и те, кто открыто ненавидел Иллариона за его несносный характер. Я ведь уже неоднократно говорила, что Максимов умел вызывать неприязнь, и я была не единственная в этом списке. Многие сотрудники могли иметь мотив, чтобы избавиться от него. В конце концов, были и женщины из числа сотрудников, которые ранее у нас работали и которые отказали Иллариону в его притязаниях. Максимов не стеснялся в способах, чтобы добиться своего, а те, кто ему отказывал, помимо угроз, получали и вполне конкретное увольнение. Причем без возможности занять аналогичную должность где-либо еще. Я знаю, что несколько девушек были в ярости, когда Максимов добился их увольнения, — сказала Мирослава.

— А вы, Мирослава, знакомы с ними? — тут же спросила я.

— Нет, лично я не знакома, ведь ранее, до гибели Елизаветы Стрункиной, я работала в другом проекте. А Илларион в то время как-то не особо часто посещал наш сегмент. Нет, я не знаю тех девушек. Кроме того, ведь Максимов почти сразу же увольнял всех, кто был им недоволен. Теперь, когда я начинаю осмысливать происходившее тогда, у меня появляются мысли, что подозревать в отравлении Максимова можно и их.

— А что, они имели доступ к радиостанции? — удивилась я.

— Да в общем-то, имели, — развела руками девушка. — У нас тот еще проходной двор. И рекламодатели ходят, и люди, кого приглашают на эфир, и вообще… Девчонки могли к своим знакомым забегать.

— Понятно. Значит, вы не можете назвать их имена и прочие координаты, верно? — решила я уточнить.

— Да, Татьяна Александровна, к сожалению, это так. Но их может знать Алевтина, наш звукорежиссер. Как я уже говорила, она всегда в курсе всех самых последних событий. Вполне возможно, что она кого-то и знает и сможет припомнить их фамилии.

— А вы в каких отношениях с этой Алевтиной? — поинтересовалась я.

— Да в нормальных, — пожала плечами Лаврентьева.

— Узнайте у нее, кто мог быть до такой степени обижен на Максимова, кого он уволил за несговорчивость, — попросила я.

На самом деле я решила сама поговорить и с этой всезнающей Алевтиной, да и с другими коллегами Мирославы Лаврентьевой. Однако если Мирослава узнает фамилии уволенных сотрудниц еще до того, как я начну опрос коллег Мирославы, то расследование значительно ускорится.

— Да, конечно, Татьяна Александровна, я все узнаю у нее и сразу же вам сообщу, — пообещала Мирослава.

— Да, у меня вот еще что. Скажите, Мирослава, сколько раз вас допрашивали? — спросила я.

— Один раз полицейские приезжали к нам на радиостанцию, а потом нас вызывали в управление внутренних дел. Кстати, полицейские не квалифицировали это как допрос, — заметила Мирослава.

— Да? А как же они это называли? — спросила я.

— Они сказали, что это предварительный разговор в рамках следствия, — ответила Лаврентьева.

— Ну, в принципе, они правы, это можно и так назвать. А какие у вас были ощущения во время этого предварительного разговора? Сможете припомнить? — спросила я.

— Ну… не знаю, — пожала плечами Лаврентьева.

— А вы попробуйте, это очень важно, Мирослава. Постарайтесь сейчас максимально расслабиться, отбросить все посторонние мысли и мысленно вернуться в то время. Может быть, вас что-то насторожило в тот момент? Возможно, это были взгляды полицейских, или их интонации, или даже отдельные фразы?

— Хорошо, Татьяна Александровна, я попробую, — кивнула девушка.

Мирослава опустила плечи и приняла расслабленную позу. Спустя несколько минут она сказала:

— Я помню, как меня допрашивали, задавая одни и те же вопросы. Как будто бы они надеялись на то, что я запутаюсь или скажу то, что их заинтересует. Все это меня очень напрягало. В какой-то момент мне действительно показалось, что они подозревают меня в причастности к отравлению Иллариона Максимова. Я даже почувствовала на себе их какие-то особые взгляды, какие-то пронизывающие, что ли… да, я бы так их назвала, и тогда я почувствовала что-то наподобие страха. А возможно, это и был сам страх. Просто в тот момент я гнала от себя все эти мысли. Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что мне это не показалось. Они действительно подозревали меня. Я видела, как они обменивались взглядами, как будто искали подтверждение своим подозрениям. Да и вообще… их вопросы были слишком настойчивыми. И я не могла избавиться от ощущения, что нахожусь в центре их внимания. Это было… очень некомфортно. Я не могла понять, почему они уделяют мне такое пристальное внимание. Я рассказывала о том, что мне известно, ничего не утаивая, я хотела помочь следствию своими правдивыми ответами на вопросы. Но вместо этого я оказалась в роли подозреваемой. И вот прямо сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне становится еще более тревожно…

— Мирочка, успокойся, ты не одна, — ласково проговорил Константин Вышнепольский и обнял свою невесту. — Татьяна Александровна обязательно во всем разберется. Ведь вы возьметесь за расследование, Татьяна Александровна? — Константин Вышнепольский вопросительно посмотрел на меня.

А я задумалась. С одной стороны, меня настораживало то, насколько удачно умирают люди, мешавшие карьерному росту Мирославы. Могла она быть замешана в этих смертях? Вполне. И не такое случается в жизни. С другой же — слишком уж все нарочито, что ли. Мирослава в качестве подозреваемой — вполне себе удобная фигура. Во-первых, отвлечение внимания от реального преступника… или преступников. Во-вторых, подозрения по отношению к невесте Вышнепольского могут негативно сказаться и на его карьере, и на карьере его матери. Да и в целом…

— Да, возьмусь, — решила я и сказала: — Но сначала нам будет необходимо составить договор.

После составления договора я вручила свои визитки и Мирославе, и Константину:

— Здесь все мои координаты. Если вы что-нибудь вспомните или появятся какие-либо дополнительные сведения, сразу же звоните мне, причем в любое время дня и ночи. Я всегда на связи.

После того как Константин вручил мне аванс, я распрощалась с парой и вышла из квартиры. Я подошла к своей машине, села в салон и задумалась. Сейчас, когда от Мирославы Лаврентьевой мне стали известны подробности этого дела, можно сделать некоторые выводы.

Итак, все убийства сотрудников радиовещательной компании начались около полутора лет назад. Сначала погибла Елизавета Стрункина, затем Екатерина Гребенкина, а после нее — Илларион Максимов. Погибшие были связаны между собой тем, что работали все вместе. Это во-первых. А во-вторых, своими смертями они способствовали тому, что Мирослава Лаврентьева успешно продвигалась наверх, занимая новые, все более престижные должности. Начав свой рабочий путь на радиостанции в качестве ассистента, Мирослава после гибели Елизаветы Стрункиной стала режиссером. А вакантное место старшего режиссера, которое ранее занимала Екатерина Гребенкина, впоследствии тоже перешло к ней. Поэтому первый вывод, который напрашивается сам собой, — это то, что смерти всех троих были выгодны в первую очередь Мирославе Лаврентьевой, невесте Константина Вышнепольского. Но, пожалуй, это чересчур уж очевидная версия.

Однако мне тут же в голову пришла другая мысль: а что, если гибель сотрудников радиостанции играла на руку не только Мирославе Лаврентьевой, но и еще кому-то? Кто мог это быть? Может быть, был кто-то, кто хотел опорочить Мирославу? Или же таким образом бросить тень на ее жениха, известного артиста музыкальной комедии? Такое вполне возможно, но необходимы доказательства, а их еще нет. Но как версия это предположение имеет право на существование. И я ее отбрасывать не буду.

Что же дальше? Я продолжила размышлять. Все три убийства произошли за довольно большой промежуток времени. Возможно ли, что их совершил один и тот же человек? Вполне. Избавился от одной помехи, выждал, потом от второй и от третьей. И что тогда у нас получается? Серия? Я фыркнула. Серийный маньяк, испытывающий определенную слабость к сотрудникам радиовещательной компании. Ну нет, маньяки действуют совершенно иначе. А значит… Ищем, кому выгодно. Причем по нескольким направлениям. Направление первое: все эти смерти — самостоятельные преступления. В пользу этой версии говорит то, что убийства осуществлены различными способами. Помешала кому-то Стрункина — от нее избавились. Это первый убийца. По второму и третьему эпизодам — еще два преступника. Слишком сложно, на мой взгляд. К тому же совпадение как-то нежизнеспособно: все жертвы работают в одном месте… Так, оставим в качестве рабочего предположения.

Но кажется мне, что копать следует в другую сторону. Убийца — один человек. Не знаю уж, умышленно он или она переводит стрелки на Мирославу Лаврентьеву или так просто получилось, но все же…

Хотя здесь тоже вопросов больше, чем ответов. И основной из них — способы совершения преступления. Мирослава Лаврентьева сказала, что по первому убийству — Елизаветы Стрункиной — у полицейских не было единого мнения. Считается, что Елизавета покончила жизнь самоубийством. То ли она выбросилась из окна, то ли погибла от удара тока при неосторожном обращении с феном. В принципе, так оно в конечном итоге и может быть. Правда, впоследствии, по словам Мирославы Лаврентьевой, все-таки следователи пришли к выводу, что смерть Елизаветы Стрункиной — это никакой не суицид, а убийство.

Почему они переквалифицировали самоубийство в убийство? Может быть, полиция не нашла железобетонных доказательств того, что смерть Стрункиной — это самоубийство? А раз так, то есть соблазн присовокупить ее к версии о причастности Мирославы Лаврентьевой к этому преступлению. В принципе, такое положение дел возможно. Однако мне придется самым тщательным образом изучить все улики, которые уже имеются. Не исключено, что необходимо будет также добыть еще и дополнительные свидетельства по делу. Возможно, что полиции больше не удалось выяснить ничего конкретного по Елизавете Стрункиной, поэтому следствие так неоправданно долго и тянется.

Мне не давала покоя мысль о том, что, возможно, действовал серийный убийца. Однако, поразмыслив на эту тему, я пока пришла к предварительному выводу, что для этой версии слишком мало оснований.

В самом деле, предположим, что убивал всех один и тот же преступник. Но между способами убийств нет ничего общего. Даже если не принимать во внимание гибель Елизаветы Стрункиной ввиду ее неопределенности — то ли суицид, то ли убийство, — то два других убийства выполнены то при помощи наезда, то путем отравления. Да и жертвы — Екатерина Гребенкина и Илларион Максимов — тоже разнятся хотя бы по признаку пола.

Стало быть, с чего же конкретно мне следует начать свое расследование? Скорее всего, заняться первым убийством. То есть выяснить, сама ли Елизавета Стрункина покончила с собой или ей в этом кто-то помог. Если это самоубийство, то выяснить причину и того или ту, кто мог быть причастен, ведь просто так с жизнью не расстаются. Если же Елизавету убили, то необходимо узнать, были ли свидетели, ведь Стрункину обнаружили мертвой в ее собственной квартире, значит, имело место проникновение в жилище.

Да, а еще нужно будет выяснить насчет предсмертного письма, если подтвердится версия о самоубийстве. Ведь очень часто суицидники пишут записки типа: «В моей смерти прошу винить…» Или наоборот. Никто никого ни в чем не обвиняет.

Кажется, Мирослава Лаврентьева что-то говорила о том, что у Елизаветы был мужчина, которого она пыталась увести из семьи. Однако она тщательно его скрывала, поэтому найти его будет нелегкая задача. Его никто не видел, хотя, наверное, все-таки слышали о нем. В любом коллективе всегда найдутся люди, которые всегда все знают, нужно только отыскать их. А загадочный возлюбленный Елизаветы — не иголка в стоге сена. И отыскать его все равно придется. Ведь если выяснится, что Елизавета покончила с жизнью именно по причине расставания с любимым, то, как знать, очень возможно, что этот семьянин вполне может стать подозреваемым номер один.

Так, прокручивая в памяти недавнюю беседу с Мирославой Лаврентьевой, я подошла к убийству Екатерины Гребенкиной.

Что мы там имеем? Екатерина погибла по причине наезда на нее скутера. Опять же в данном случае необходимо будет дифференцировать: был ли это случайный наезд или же продуманное и подготовленное убийство.

Вот зачем Гребенкина поздно вечером, почти ночью, да еще в жуткую непогоду, под проливным дождем вышла из дома? И как она оказалась в неосвещенном месте, да еще и в своем обычном виде? Ведь Екатерина, опять же по словам Мирославы Лаврентьевой, любила напустить на себя таинственность и приодеться так, чтобы ее никто не узнал.

Может быть, она собралась на свидание? Тогда понятно, что ей не было нужды маскироваться. Однако опять же проливной дождь, под которым вся ее красота буквально за минуту превратится в ничто. И одежда промокнет, и макияж потечет. Уж если рассматривать свидание как одну из версий, то тогда это было не любовное свидание, а деловое.

И, наконец, еще одно соображение: на ту темную безлюдную улицу Екатерину кто-то намеренно пригласил, а точнее сказать, каким-то образом заманил, может быть, что-то пообещал взамен. И Гребенкина купилась на это обещание и поплатилась жизнью.

Да, я все больше склонялась к мысли о том, что Екатерину решили убить.

Что еще может быть причиной выхода Екатерины Гребенкиной на неподходящую улицу в неподходящую погоду и в неподходящее время? Ну если только взять за основу совсем уж экстравагантную версию о том, что Екатерина обожала бродить под ливнем в темноте. В принципе, допустить такое можно, ведь у Гребенкиной были склонности, которые позволяют сделать такое предположение. Однако это тоже будет необходимо выяснить. Может быть, были такие случаи, когда Екатерина гуляла по ночам.

Да, еще нужно будет узнать, был ли у Екатерины любовник. Ну или могущественный покровитель. Ведь вряд ли у эффектной и молодой женщины отсутствовал хотя бы просто бойфренд. Другое дело, что она могла держать свои любовные отношения в строжайшей тайне и тщательно оберегать их от посторонних глаз. Кроме того, кто-то же посодействовал тому, что Екатерину Гребенкину приняли в радиовещательную компанию, да еще и на престижную должность. Просто так получить это место не получится. На такие места не берут случайных людей. Напротив, туда сажают своих, проверенных. И бывает так, что такие должности ждут годами.

Теперь что касается недругов-недоброжелателей, которые в обязательном порядке имеются у обычных людей и которые, несомненно, имелись и у Екатерины. Определенно, ведь в компании у Гребенкиной были злопыхатели и завистники и, скорее всего, ненавистники.

Кто еще? Я забыла включить в этот список возможных убийц еще и поклонников. Может быть, кому-то из них не понравилось, что Екатерина начала сторониться, стала прятаться за очками, париками и объемной одеждой, вот и… да мало ли просто больных людей?

В общем, мне предстоит вычислить тех, кому гибель Гребенкиной была на руку. И, конечно же, свидетеля или свидетельницу того, как произошел наезд на Екатерину. Ведь Мирослава Лаврентьева сказала, что были очевидцы этого происшествия.

Теперь по поводу отравления Иллариона Максимова. Эх, а вот тут у невесты Константина Вышнепольского есть все шансы стать подозреваемой в причастности к этому отравлению, в отличие от первых двух смертей. Хотя… может быть, ей и удастся избежать этого. Ведь Илларион Максимов был, по словам той же Мирославы, редкостным негодяем, у него было полно врагов, которые просто жаждали его кончины, воспринимая ее как справедливое наказание, как возмездие за все его отвратительные поступки. Ведь не случайно же Мирослава говорила о том, что из выгнанных лично им девушек можно составить целую делегацию.

Возникает еще и вопрос по поводу яда в чае. Хотелось бы понять, с чего полицейские так решили. И что был за яд, насколько сложно его добыть. Одно дело — какая-нибудь отрава из хозяйственного магазина, которой мышей травят, ну или сильнодействующее аптечное средство, и совсем другое — экзотический яд.

Наверняка в полиции уже провели экспертизу, просто правоохранители не стали об этом распространяться. И этот момент неплохо бы уточнить.

На данный момент мне известно лишь то, что яд действовал медленно. Максимов успел добраться до дома и только там почувствовал недомогание. Причем он пообщался с домработницей, поругался с работниками ресторана… То есть прошло минимум несколько часов. Другое дело, что Илларион Максимов очень халатно отнесся к своему здоровью. А может быть, он и раньше не обращал внимания на недомогание. Возможно, у него было очень крепкое здоровье, и Максимов посчитал, что его организм сам справится и посторонняя помощь ему не нужна. К тому же отравление ядом довольно легко принять за пищевое отравление, уж очень похожи признаки. Вот Илларион Максимов и бросился первым делом устраивать разборки с рестораном, в котором он проводил встречу и заодно откушал.

А что я вообще знаю о ядах медленного действия? Мгновенные — все понятно. Человек выпил тот же чай и умер… А пролонгированные, если можно так сказать… Как правило, первые серьезные симптомы, которые должны насторожить человека, проявляются спустя несколько часов. И если бы Илларион принял элементарное, самое доступное лекарственное средство, типа активированного угля, то, возможно, ему бы и удалось выжить, как знать. Хотя… зависит от яда. Но возможно, что преступник знал об этой особенности Иллариона Максимова — что он пренебрежительно относится к своему здоровью и не станет заморачиваться и бежать к медицинским работникам сломя голову.

Получается, преступник был очень хорошо осведомлен о характере, поведении и особенностях Иллариона Максимова. Но, с другой стороны, ведь Мирослава Лаврентьева тоже хорошо осведомлена о характере Иллариона. И у нее имеется и мотив, и возможность избавиться от человека, который держал ее в подвешенном состоянии, угрожая в любой момент отобрать у нее ее должность. Правда, необходимы улики, причем убедительные. Потому что без них все размышления не стоят и выеденного яйца.

Ладно, теперь мне необходимо отправиться в Покровское управление внутренних дел и познакомиться с материалами следствия.

Ха! А кто тебе, Таня, их покажет? Если бы убийства происходили в родном Тарасове, то мой друг еще со студенческой скамьи подполковник Владимир Кирьянов предоставил бы мне наработки полицейских без всяких вопросов. И даже в обход существующей законодательной практики, но об этом я стараюсь не распространяться, дабы не подставлять друга. Но для правоохранительных органов соседнего Покровска я никто.

Хотя… по закону я имею право собирать сведения по уголовным делам в интересах клиента. С клиентом — с клиенткой — договор подписан. Только официальный путь долгий и муторный. Надо в письменном виде уведомить следователя… и надеяться на то, что со мной действительно поделятся интересующей меня информацией.

Может быть, у Владимира есть знакомые в покровской полиции? Должны быть, по крайней мере, я очень на это надеюсь.

Я вынула из сумки свой сотовый и набрала Владимира Кирьянова.

— Алло!

— Кирьянов слушает, — раздался в трубке знакомый голос.

— Володь, привет, это я, Татьяна.

— О, Тань, сколько лет, сколько зим!

— Да не так уж и много, Володь, совсем вроде бы недавно виделись. Слушай, у тебя нет знакомых в Покровском управлении внутренних дел? — спросила я.

— Тань, а ты, я смотрю, подзабыла лекции по психологии.

— С чего бы это? — удивилась я и спросила: — И при чем тут психология?

— Ну как же? Ты спросила, нет ли у меня знакомых в УВД Покровска, так?

— Ну да, так. Обычный вопрос.

— Вопрос-то обычный, но ты не с того начала, Тань.

— Это ты, Киря, что-то не туда полез.

— Смотри, Тань, если ты начинаешь спрашивать в расчете на положительный ответ — а я в этом больше чем уверен, — то на твой вопрос, нет ли у меня знакомых, я могу ответить, что нет. А вот если бы ты спросила так: «Киря, у тебя есть знакомые в Покровской полиции»? — то… ну дальше сама понимаешь.

— Ох, Киря, ну ты и развел турусы на колесах, — вздохнула я. — И институтскую психологию зачем-то приплел. К твоему сведению, то, что ты сейчас привел в пример, — из нейролингвистического программирования.

— Да? А я и не знал.

— Ну вот, теперь будешь знать! Так давай, колись, есть у тебя знакомые? Учти, я приму только положительный ответ! — в шутку пригрозила я.

— Да есть, есть. В Покровске работает один мой хороший знакомый — полковник Алексей Матвеевич Кононов. Но знаешь, Тань, он такой… специфический.

— Специфический? Это как? Он, случайно, не коллекционирует… мм… бабочек?

— Нет, бабочек Алексей не коллекционирует. Но у него странная привычка: он всегда говорит да, даже когда имеет в виду нет. Так что будь осторожна, — предупредил Кирьянов.

— Послушай, но это звучит как идеальный полицейский: «Да, я вас арестую»! — и уходит пить чай.

Вспомнив про чай, я невольно замолчала.

— Эй, Тань, ты меня слышишь? — заволновался Владимир.

— Да, слышу, и хорошо, — откликнулась я.

— Так если тебе нужно знакомство в покровской полиции, то я могу позвонить Алексею. А что ты от него хочешь, Тань? — поинтересовался Владимир.

— Мне нужно его содействие в расследовании, которым я сейчас занимаюсь. Может, он сможет помочь с доступом к материалам дела? Дело, которым я сейчас занимаюсь, произошло как раз в Покровске, — объяснила я. — Я, конечно, могу оформить письменный запрос на доступ к материалам уголовных дел, интересующих меня. Но сам понимаешь…

— Ну да, чем-то поделятся из-под палки, потому что обязаны, — подхватил мою мысль Кирьянов. — Чем-то — нет, потому как далеко не все данные полиция должна предоставлять частным детективам.

— Да и время на это потребуется, — задумчиво добавила я.

— Хорошо, я позвоню Кононову и предупрежу о твоем визите. Но учти, если он скажет да, это не значит, что он действительно поможет, — то ли в шутку, то ли всерьез заметил Владимир.

— Значит, если Алексей Матвеевич скажет да, мне необходимо будет уточнить, что он имеет в виду?

— Точно! И не забудь спросить, как у него дела с бабочками. Может, он и правда начал их коллекционировать!

— Ха-ха-ха! Ладно, Киря, звони Алексею Кононову. А я подготовлюсь к встрече с полковником Да. Что-то ты, Володь, начал прикалываться, раньше я за тобой этого не замечала.

— Старею, наверное. Да и не наверное, а точно старею. А может, накладывает свой отпечаток работа. В общем, Таня, вперед и с песней! И помни — если Алексей предложит тебе чай, лучше откажись. Это может быть ловушка!

— Да уж! Чай! Ты, Володь, и не представляешь, насколько ты близок к теме моего расследования.

— Чай? — переспросил Владимир. — А что с ним не так?

— А то, что один из погибших как раз и был отравлен чаем! По крайней мере, по предварительным данным. Точно я пока сказать не могу. Сам понимаешь, отравленный уже не расскажет, что и куда ему добавили. А сведения из третьих рук стопроцентной достоверностью не отличаются.

— Вот это поворот!

— Да, но было еще двое других погибших.

— Так это что, серия, что ли? И они тоже отравились чаем?

— Нет, одна вроде бы покончила с собой, но это не точно. А другую сбил скутер. Единственный объединяющий момент — все они работали в одном месте — в покровской радиовещательной компании. Причем главной подозреваемой стала тоже сотрудница этой радиостанции, которая по совместительству является невестой известного артиста покровского театра музыкальной комедии. Вроде бы она намеренно убивала своих коллег ради продвижения по карьерной лестнице. Не так давно умерла девушка — старший режиссер, на ее место поставили подозреваемую. А перед этим вроде как покончила с собой еще одна девушка, продвинув таким образом еще на одну вакантную должность подозреваемую в причастности к преступлениям. Меня нанял жених подозреваемой, но опять же не напрямую, а через посредство своей матери — бывшей оперной звезды нашего театра оперы и балета. Эта дама считает, что обвинение предъявлено ее сыну, но он объяснил мне, что не стал рассказывать матери о подозрениях насчет своей невесты. Потому что в противном случае женщина воспрепятствует их свадьбе. Невесту допрашивали пока в качестве свидетеля, обвинения ей предъявлено не было. Но это вопрос времени. Скорее всего, эту девушку обвинят в умышленных убийствах. Вполне возможно, что кто-то заинтересован посадить ее за решетку. К тому же мотив, который усматривает в этих преступлениях полиция, здесь налицо — личная выгода. У меня же нет пока сведений по уликам, свидетельским показаниям и прочим фактам, которые составляют доказательную базу, — объяснила я.

— Лихо закручено! Смотри-ка, жертвы и преступник работали на радиостанции, все вместе. Подозреваемая идет по трупам к вершине своей карьеры, а тут еще и свадьба на носу! Ой, Тань, во что ты вляпалась! — притворно ужаснулся Владимир. — Впрочем, все твои расследования не лишены изюминки. Ладно, удачи тебе, Тань. Если что, я на связи.

— Спасибо, Володь.

Я нажала на отбой. Заведя мотор, я вбила в навигатор управление внутренних дел и поехала по заданному маршруту.

Приехав на место, я припарковала свою машину на свободном месте, вышла и направилась к УВД Покровска. Здание выглядело внушительно: серые бетонные стены, большие окна с решетками и массивная входная дверь, на которой висела табличка «Управление внутренних дел».

Вокруг здания стояло несколько полицейских машин, а на территории дежурили сотрудники в форме. В воздухе витал запах свежего асфальта и дождя, который прошел утром.

Я вошла в здание и направилась к столу дежурного. За ним сидел молодой человек с уставшим лицом и зачесанными назад волосами. Он смотрел в монитор компьютера, время от времени бросая взгляды на проходящих мимо людей.

— Здравствуйте, — поздоровалась я с дежурным.

— День добрый, — кивнул молодой человек, мельком взглянув на меня.

— Подскажите, пожалуйста, как пройти в кабинет к полковнику Кононову Алексею Матвеевичу, — попросила я.

— По какому вопросу?

— У меня предварительная договоренность с Алексеем Матвеевичем, — понадеявшись, что Киря успел позвонить полковнику по поводу меня, отчеканила я. — Будьте добры, доложите ему, что подошла Иванова Татьяна Александровна, частный детектив, — и я плюхнула на стойку перед дежурным свое удостоверение. Тот минуты три изучал документы, после чего снял-таки трубку и четко доложил мое имя. Услышав ответ, откликнулся: «Так точно», оперативно вписал мои данные в толстенный талмуд и проговорил:

— Вам нужно будет пройти прямо по коридору, а потом завернуть направо. Кабинет товарища полковника находится в конце коридора, на ней есть табличка.

Я кивнула и направилась по коридору. Стены коридора были окрашены в светло-синий цвет, на них висели фотографии сотрудников, награды и грамоты, ну и, конечно, стенд «Их разыскивает полиция». В коридоре находилось несколько сотрудников, которые негромко переговаривались между собой, обсуждая последние новости.

Я дошла до конца коридора и остановилась перед дверью с табличкой «Полковник Кононов А. М.».

Постучав в дверь, я приготовилась ждать.

— Войдите, — послышался глубокий баритон.

Я открыла дверь и вошла в кабинет. Кабинет Кононова оказался просторным, с большим столом посередине, который был завален папками и документами. Вдоль стен стояли шкафы, а на свободных местах висели карты Покровска и фотографии с оперативных мероприятий.

Полковник Кононов сидел за столом. Это был крепко сложенный мужчина лет сорока — сорока пяти с начинающими седеть висками и небольшими залысинами.

— Здравствуйте, Алексей Матвеевич, — поздоровалась я и сразу же назвала себя: — Я частный детектив Татьяна Иванова из Тарасова.

— Да-да, я понял, дежурный доложил. Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, — пригласил Кононов и добавил: — Владимир мне только что позвонил насчет вас.

— Алексей Матвеевич, я расследую дело об убийствах в радиовещательной компании. В частности, меня интересуют эпизоды, связанные с Мирославой Лаврентьевой. Владимир Сергеевич Кирьянов сказал, что вы сможете мне помочь в плане ознакомления с материалами этого дела, — сказала я.

— Да, я в курсе, — кивнул полковник. — Дело это непростое, — заметил Кононов, вставая из-за стола и направляясь к одному из шкафов.

Открыв дверцу шкафа, мужчина взял оттуда несколько папок и положил их на стол.

— Здесь все, что у нас имеется по этому делу, — сказал Кононов. — Можете ознакомиться. А я пока попрошу оформить для вас запрос к нашему ведомству. Будьте добры, документы.

Я кивнула, достала паспорт и лицензию и протянула полковнику. Тот сел за компьютер. Я удивилась: полицейский в таком чине сам намерен заниматься оформлением бумажек? Заметив мой озадаченный взгляд, Алексей Матвеевич пояснил:

— Личным секретарем, сами понимаете, не обзавелся. А идти к делопроизводителям — только время терять. Проще уж самому, тем более формы готовые есть.

Я подошла к столу, села на стул и начала просматривать документы.

— Простите, Алексей Матвеевич, могу я просмотреть материалы дела прямо у вас в вашем кабинете? — спросила я.

— Конечно, — кивнул полковник и погрузился в свои бумаги.

Я начала листать протоколы допросов, отчеты экспертов и рассматривать фотографии с места преступлений.

Закончив, я спросила Кононова:

— Алексей Матвеевич, а что вы сами думаете по поводу Мирославы Лаврентьевой?

— Вопрос сложный. У нас имеются улики, но они неоднозначные. Мирослава Лаврентьева была в компании жертв, но у нас нет прямых доказательств ее вины, — кратко сказал полковник. — По первому эпизоду у нее алиби. По второму — тоже, получается. В деле должно быть отмечено: указано время, в которое Лаврентьева ушла с работы, и время прибытия в подъезд дома. Подъезд оборудован камерами. Более Лаврентьева из дома не выходила, — отчеканил Кононов. — По крайней мере, через главный вход. Черный ход в подъезде постоянно закрыт, ключи, как нам сообщили, исключительно в местном ЖЭКе. Можем смело предположить, что и другим путем девица не могла выбраться. Хотя варианты возможны… Только в качестве доказательств их на данном этапе следствия не пришьешь. — Он помолчал, давая мне возможность осмыслить только что услышанное. И, выдержав паузу, продолжил: — И только третий эпизод остается открытым. Мотив был, коллеги ее рассказывали, что девица с Илларионом Максимовым находилась в конфликтных отношениях. Возможность, по сути, тоже имелась. Но, повторюсь, улик, которые бы позволили привлечь ее к ответственности, в настоящее время мы не имеем.

«Возможно, что для убийства Елизаветы Стрункиной и Екатерины Гребенкиной явных причин и не было, но вот в случае с Илларионом Максимовым… могла ли Мирослава Лаврентьева отомстить ему за домогательства?» — подумала я, а вслух произнесла:

— Я тоже постараюсь разобраться в этом запутанном деле.

— Ну что же, удачи вам, Татьяна, — сказал Кононов. — Вы же помните, что, если что-то узнаете, должны поделиться с нами?

— Да, разумеется, — откликнулась я. Подмахнула прошение о предоставлении информации, оперативно подготовленное полковником, забрала свои документы и направилась к двери.

— До свидания, и спасибо вам, Алексей Матвеевич.