Шляпы из итальянской соломки были гибкими и видоизменяемыми. В отличие от азиатских ажурных шляп их подбивали, украшали и гнули на свой вкус. Фасон становится особенно желанным, когда позволяет обладательнице фантазировать и примерять иные роли, и начиная с середины XVII века портретисты льстили своим моделям, воплощая их пасторальные фантазии. Подобно тому как донаторы присоединялись к святым, поклонявшимся Богородице на религиозных картинах, придворные красавицы теперь заполняли аркадские пейзажи в образе буколических нимф.
При всей прелести Аркадии часто дама желала прояснить свое социальное положение. Сэр Питер Лели писал портреты придворных красавиц эпохи Реставрации, таких как леди Беласис (1655), в «пастушеском» образе с барашками и посохом в качестве аксессуаров, но роскошные платья выдавали истинный статус моделей. Обшитая шелком шляпа леди Беласис напоминает ливорнскую шапо-бержер (ил. 12) около 1710 года из частной коллекции[266]: ее широкие поля обшиты розовым индийским ситцем, и владелица наверняка была не прочь выставить их напоказ. Крошечная пастушеская шляпка актрисы Пег Уоффингтон, украшенная розами и лентами, кокетливо пришпилена сбоку ее высокой прически на портрете кисти Джозефа Хаймора (1730) (ил. 13): в этом видно ироническое отношение к теме Аркадии, а также то, что шапо-бержер становились более демократичными. В музее Колониального Уильямсбурга хранится портрет Эвелины Берд (ил. 14), молодой американки, получившей образование в Англии и вернувшейся на родину в 1726 году. Перед ее отъездом неизвестный художник изобразил ее в образе пастушки: на коленях она держит посох и широкополую шляпу, украшенную цветами – возможно, по моде двора королевы Анны? Такие «пастушки», скорее всего, не имели дел с барашками за пределами обеденного стола, но в своем воображении – и под полями своих шляпок – они населяли Аркадию.
Ил. 12. Шапо-бержер с ситцевой подкладкой. Англия, ок. 1710
Ил. 13. Джозеф Хаймор. Портрет Пег Уоффингтон. Ок. 1730
Журнал The Hatter’s Gazette утверждает, что, если не считать тенденций при дворе королевы Анны, «шляпы для дам, любящих простоту загородной жизни, вошли в моду»[267] только в середине XVIII века. Данная заметка отсылает к всплеску популярности шапо-бержер, когда этот фасон стали называть «Памела» в честь героини самого продаваемого в 1740 году романа Сэмюэля Ричардсона. В романе служанка Памела подбирает одежду, в которой собирается сбежать от своего работодателя: «домотканую одежду… [и] соломенную шляпку с двумя зелеными лентами»[268]. Хаймор использовал пик популярности этого произведения в 1744 году и написал цикл из двенадцати картин, в которых «простота загородной жизни» представлена шелковыми юбками с муслиновым передником. Милую соломенную шляпку модели – с голубыми лентами – можно прочитывать как знак скромного происхождения или подъема по социальной лестнице. Шляпка «Памела» показывала, что ее владелица сочувствовала добродетельной героине романа, ее скромности, хорошему вкусу и сентиментальной «sensibilité» (фр. чувствительность). Когда достоинства Памелы были вознаграждены потрясающе выигрышным браком, она стала ориентиром для амбициозных представительниц среднего класса. Роману приписывают возникновение одноименного фасона, но в действительности популярность получила уже существовавшая шляпа, что является примером феномена «обратного просачивания» (trickle up)[269] в моде.
Ил. 14. Неизвестный художник. Портрет Эвелины Берд. Ок. 1725
Портреты дам в милых простых шляпках стали появляться как грибы после дождя. Самым знаменитым, наверное, является портрет кисти Томаса Гейнсборо, на котором супруги Эндрюс позируют посреди своих зерновых полей (1748) (ил. 15). Шляпка миссис Эндрюс вольно украшена лентами и выглядит слегка помятой – ей придан невинный буколический шик, которому противоречат пышные юбки с фижмами и туфли на высоких каблуках, которые дама вряд ли смогла бы надеть для прогулки в полях, написанных столь реалистично, что мы и сегодня узнаем на картине конкретную местность – графство Саффолк. Аркадия, овцы и пастуший посох уступили место правдоподобному изображению родного края; вместо цветов – ленты, но шляпка по-прежнему служит атрибутом игры в «пастушку».
С течением времени фасон «Памела» получил также имена «молочница» и «цыганка», которые отсылали к сельским корням шляпки. Джон Стайлз и Эйлин Рибейро отмечают, что из‐за отсутствия подлинно крестьянского сословия в Англии было сложно по костюму отличить городских жительниц от сельских. В течение XVIII века, полагает Стайлз, «простые английские мужчины и женщины пользовались беспрецедентным доступом к материальным новинкам». Мода не ограничивалась высшим сословием, а распространилась «на рабочее большинство, занимавшее противоположный конец социальной лестницы»[270]. Француз, посетивший Англию, писал в 1750 году: «Беднейшие девушки из английских деревень пьют чай, носят корсажи из ситца [и] на головах у них соломенные шляпки»[271].
Ил. 15. Томас Гейнсборо. Портрет четы Эндрюс. 1748
Ил. 16. Неизвестный художник. Торговка творогом и сывороткой. Чипсайд, ок. 1730
Вещи, которые носили простые труженики, могли также служить в качестве рабочей одежды. Большая шапо-бержер на центральной фигуре на картине неизвестного художника «Торговка творогом и сывороткой», действие которой происходит в Лондоне 1730‐х годов, является также рабочим головным убором (ил. 16). Шляпа надета поверх объемного платка, чтобы смягчить вес тяжелой бадьи, которую торговка, скорее всего, носила на голове, и не дать сыворотке расплескаться на одежду. Плоская тулья и загнутые поля практичны, но если их распрямить и добавить ленту, шляпа превратится в нарядный головной убор. Как отмечает Эйлин Рибейро, в отличие от неряшливо одетых покупателей, на торговке «опрятный, модный без излишеств наряд уважающей себя работающей девушки»[272].